Разговор с тёмным зеркалом

      

✶ ✶ ✶

      Может, Антон не хочет вылизывать никому задницу: ни какой-либо организации, ни каким-то людям, её представляющим, ни отдельным личностям в частности — это не значит, что стоит грубить. Поэтому о том, что все разговоры, которые хочет устроить с членами команды «Пандора» Виктор, стоит отложить до конца рабочей смены, сообщает довольно вежливо. Насколько это возможно для него.              Виктор, в глазах которого так и продолжает считываться весьма надменное желание доебаться до чего-то, пытается оспорить, но его напарник (?) Андрей убеждает в том, что у них есть, что проверить пока. Айра, как называет его Даня, говорит Виктору, что они могут начать проверку с анализа заданий, выполненных (или проваленных) командой за прошлую неделю. Разумеется, Стас хватается за это предложение, выигрывает время Антону и команде, настойчиво проводит проверяющих в свой кабинет, одним взглядом через плечо умоляет Антона не проебаться особо изощрённым образом.              — Ненавижу это, — морщит нос Антон, когда они с «Пандорой» остаются без лишних ушей. — Как только где-то появляется ограничение по времени или проверяющий, всё сразу начинает идти по пизде.              — Не раздражайся только, но предвзятое отношения и хреновые ожидания, тоже могут повлиять на работу, — тихо говорит Арсений. — Не настраивайся на то, что всё пойдёт по пизде, работай как обычно — и всё будет как обычно.              — От мысли «нельзя бояться» бояться меньше не получается, — фыркает Антон. — Тут то же самое.              — Тебе нужно контролировать подобную тревожность на более высоком уровне, чем кому бы то ни было из нас, потому что в твоём случае это напрямую влияет на твоё здоровье, — шепчет Арс, осторожно касаясь плеча. — Мы просто начнём работать, Антон, и всё пойдёт по обычному сценарию. Ты же знаешь… Во время работы о другом думать не особо получается, только начнём и ты уже забудешь о том, что за душой какие-то проверяющие. Надо только начать.              — Да, — сдаётся Шаст, растирая пальцами веки. — Ты прав. Народ, спускайтесь обратно в холл, подключайте наушники, мы опять опаздываем к началу смены, сейчас будем навёрстывать. Дань, задержись на минутку, — тише добавляет Антон, ловя Амброзию за локоть.              Включив компьютер, убедившись в том, что все остальные из команды покинули этаж с офисом диспетчеров, Антон всё-таки спрашивает:              — Я так понял, вы с одним из этих лично знакомы, что скажешь о нём? Будут проблемы?              — Лично от Айры — точно нет, — качает головой Даня.              — «Лично»? Что за странное уточнение?              — Ну… Он, скажем так, никогда не горит желанием поставить кого-то в неловкое положение. Даже с учётом того, что он сейчас пашет в проверяющей комиссии «Магов», я уверен, это не изменилось. Тот тип, что с ним, вот у него на лице написано желание доебаться, а Андрюха… Нет, он лояльный, понимающий, да, придирчивый во многом по жизни… Нет, он доебётся до работы только в том случае, если там вообще всё херово будет, а за какие-то минимальные проёбы цепляться не будет, — спешит сказать Даня, взволнованно переминаясь с ноги на ногу. — Но лучше бы кому попало с ним не говорить…              Антон вертит от себя ладонью, шире раскрывая глаза, как бы говоря без слов «продолжай-продолжай».              — Его способность, — сдаётся Амброзия, тихо вздыхая. — У неё есть пассивная составляющая, то есть то, что действует на постоянке на его окружение. Светлая эмпатия. С ним рядом люди начинают отвечать словами, которые первые приходят в голову. Физически невозможно солгать, увильнуть, как-то витиевато сформулировать…              — Да твою же мать, — прерывисто вздыхает Антон. — А если мне не то чтобы правда, а вообще-то, какая-то чушь в ответ на вопрос первым делом в голову стрельнет?              — Ты озвучишь эту чушь, — обречённо улыбается Даня. — С ним лучше не играть в ассоциации… Особенно, если рядом Брагин, ну, второй, Виктор.              — Ты и его знаешь? — подбираясь на стуле, шёпотом спрашивает Антон.              — Не лично, не так, как Айру… Лишь слышал о нём и пару раз видел, он довольно частый проверяющий в «Осе». Хах, его там ненавидят, — косо усмехается Даня, оплетаясь руками вокруг своей груди. — У чувака дохера высших образований, в самых разных областях, так что спорить с ним насчёт чего-то, ставя на то, что он в этом не разбирается так, как ты, — пиздец глупо. Хуй знает, в чём он не разбирается вообще, дохуя умный хер. Характер по слухам скверный, но… Мне показалось, Айре он нравится, а значит, где-то внутри, за всей этой противной мудачностью — что-то живое, интересное и наверняка человечное, потому что иначе Айра бы с ним не работал в паре.              — Какая у него способность, знаешь?              — У Виктора… Нет, могу только догадываться, — качает головой Даня. — Думаю, тоже что-то эмпатическое, может, даже телепатическое. Всё-таки логично ставить людей с такими способностями в проверяющих.              — Ну да, — Антон медленно, задумчиво кивает. — А почему ты сказал, что тандем Андрея с Виктором — херовый для игры в ассоциации?..              — Способность Айры заставит тебя выпалить первое, что придёт на ум, а ум Виктора сделает вывод из озвученного, даже если выпалишь ты абсолютный бред. Я не знаю всех специализаций, что у него есть, но о некоторых в курсе: социальная и судебная психиатрия. Он мозгоправ, Антон. Мозгоправ с хер знает какой способностью. Будь с ним осторожен.              — К мозгоправам, лезущим в голову и так, и этак, мне не привыкать, — успокаивающе улыбается Антон.              — Да, но… Метида лезет в твою голову, чтобы помочь, а Виктор лезет в голову, чтобы найти ошибку, преступление или отклонение от нормы. Всё же это другое, — бормочет Даня, нервно озираясь на кабинет Стаса.              — Буду осторожен, — заверяюще кивает Антон. — Беги вниз, будем начинать работать.              Шаст видит, как Даня отступает на шаг назад, собираясь уйти, но вдруг дёргается, замирает, и снова приближается к столу Антона, явно что-то вспомнив.              — Ещё что-то?..              — Не по делу, — качает головой Даня, заметно краснея. — Наверное, сейчас пиздец не вовремя, рабочий час, проверки-хуерки, все дела, но… А может, и хуй с ним, — бормочет, заливаясь краской гуще, отступая обратно. — Или не хуй с ним, — снова подходит, — бля, не смотри так, мне сложно…              — Хочешь пригласить на ужин? — мурчаще тянет Антон, расплываясь в хитрой усмешке.              От смущения у кое-кого чуть ли не пар из ушей идёт, лицо, и так ярко-красное, пунцовеет до корней волос, глаза смотрят на Антона расфокусировано.              — У меня закрадывается сомнение, что на ужин, Дань, начинаю думать, что не на чай ты меня приглашаешь, — заходится смехом в голос Антон.              — Тише, блять, тише, чё ты орёшь на весь офис, — всполошенно тараторит Амброзия, закрывая одной ладонью Антону рот.              Не избавляясь от улыбки, хитро щуря глаза, Антон наклоняет голову набок, смотря снизу-вверх, чуть покручиваясь на стуле на колёсиках. Он знает, что он делает, он знает, каково видеть такое выражение лица, такой взгляд ещё и с такого ракурса. Нет, у него нет цели довести Даню до сердечного приступа, но и снизить градус чужого смущения даже не пытается.              — Буду ждать тебя после работы, пожрём, потрындим, прогуляемся, — охриплым шёпотом тараторит Даня. — Расценивай это, как тебе захочется, я ни к чему не принуждаю, в общем…              — Сегодняшняя ночёвка у меня забронирована тобой, я понял, — тянет с усмешкой Антон.              В ответ только хлопают губами, пытаясь сообразить что-то, видимо, в меру колкое или, наоборот, такое же провоцирующее. Антону не хочется прерывать чужой мысленной процесс, но вот не Антону…              — Работать, — разворачивая Даню за плечи, едва ли не давая ему пинка под зад, командует Роберт с приспущенными на шею наушниками. — Работать, — разворачивая Антона на кресле к компьютеру, повторяет он строго. — Какой у нас день недели, Шаст? — нависая над Антоном, раздражённо пыхтит Робертсон. — Ты в курсе сколько заданий? Я не могу разрывать свою команду на полгорода, пока твои с какого-то хуя просто прохлаждаются в холле. Ну да, почему же? У тебя весна в июле началась? Животные инстинкты проснулись?              — Я понял, Робби, не дави на меня, — отклоняя голову подальше от Робертсона, мямлит придушенно Антон. — Только ухо мне не откусывай, ладно?              — За работу, — последнее предупреждение, после которого Роберт уходит к своему столу.              — Пиздец, а чё так страшно?.. — бормочет себе под нос Антон.              То ли под давлением Роберта, то ли под напором собственной совести, так или иначе Шаст старается наверстать упущенное время. Принимает задание за заданием, отправляет в первые десять минут вообще всю команду на вызовы.              Да, Робертсон был прав, в середине недели никак нельзя халтурить или отвлекаться. Арсений тоже оказался прав: будучи поглощённым работой, Антон и думать забывает о том, что у них какая-то проверка.              — А можно мне всегда на задания с рыжим? — интересуется Яннис. — Это охуенно, столько силы, я и не знал, что могу поднимать столько машин телекинезом одновременно!              — Иногда придётся работать без нашего допинга, — с улыбкой отвечает Антон. — Не подсаживайся, Янни-янни, знаю, от него может выработаться настоящая зависимость…              — Шаст, — буркает смущённо голос Дани в наушниках. Антон в ответ лишь тихо посмеивается.              Обеденный перерыв Антон решает урезать на двадцать минут по причине и так позднего начала смены у команды «Пандора», никто и не спорит, в целом даже согласны с таким раскладом.              За первую половину смены Антон с радостью отметил налаживающиеся отношения у Арсения и Морены, не то чтобы они сильно цапались, скорее оставались просто в стороне друг от друга, несмотря на то, что выполненных в паре заданий у них уже было достаточно. Нет-нет, Антон не подслушивал, какое подслушивание? Если Арс с Олесей не отключили микрофоны, то, наверное, это могли слушать все желающие, а Антон же должен слушать как диспетчер.              Арсений открылся Олесе, наладил контакт с ней. Вчера, одной только совместной поездкой на байке, заслужил симпатию Адриана. Арсений второй день подряд хорошо работает в паре с Даней, не грызётся с ним, больше не нападает, а кажется, наоборот, пытается сблизиться. Арсений извинился перед Димой… Всё это как-то подозрительно, Антону страшно, возьмите его кто-нибудь за руку.              Во время перекура на наконец наступившем перерыве между первой и второй половиной смены в Антоне борются две личности: ярый работяга и заебавшийся депрессняк. Первая личность пытается разогнать в уставшей, словно бы опухшей после работы голове анализ законченных миссий, вывести ошибки и успехи в строго структурированную таблицу, где будут отдельно помечены все сдвиги в личных отношениях внутри команды. Вторая, заебавшаяся личность Антона, хочет тишины и спокойствия, слияния с бесконечно вечным на этом перекуре и простого человеческого покурить, пялясь без мыслей в одну точку.              В беседку-курилку приходит Виктор — вторая личность Антона сегодня останется без внимания. Нужно направить личность ярой работяги в нужное русло, ну или, что будет честнее, натравить её на Брагина.              — Как у нас дела? — оглядывая Виктора с головы до ног, тянет Антон.              — Это вы будете нам рассказывать после смены, — бормочет Виктор, поджигая зажатую губами сигарету.              — Вы не вовремя, у меня сегодня вечером свидание.              — Очень жаль, — без капли этой самой жалости хмыкает Виктор. Кажется, ему с трудом удаётся сдержать злорадную усмешку. — Буду честен, наша теперешняя встреча не случайна, ваша команда сдала, где вы сейчас находитесь, я хотел поговорить…              — На «ты», бога ради, — морщится Антон. — Если так, почему без напарника? Мне уже рассказали о составляющей его способности, с одной стороны, круто, конечно, а с другой… Наверняка это дико неудобно: жить в мире, где каждый, оказываясь рядом с тобой, говорит вслух первое, что подумает.              — Да, он вдоволь настрадался из-за этого по жизни.              — Прямо-таки настрадался? — тихо усмехается Антон.              — Да. Когда кто угодно говорит первое, что приходит на ум, это не всегда играет тебе на руку.              — Но это удобно с точки зрения быстрого раскрытия обмана, понимания правды, — растерянно хмурится Антон.              — Не существует ни правды, ни истины в том, что касается мыслей и личной интерпретации чего бы то ни было людьми, — фыркает Виктор. Почти не раздражённо. — Всё это субъективные оценки реальности, которая просто существует, складывается тем или иным образом. Мы придумали, что есть хорошо, а что плохо, это формирует нашу оценку мира, но мир от этого не становится сам по себе плохим или хорошим, он просто есть. Это для кого-то он будет плохим или хорошим.              Взбухшая от работы голова Антона грозится начать отсчитывать секунды до своего взрыва.              — Для кого-то мир постапокалиптики ужасен, для кого-то — это мечта. Проще объяснять на абстрактных понятиях вроде красоты, — невозмутимо продолжает Виктор. — Всё это вкусовщина. Допустим, при Андрее я спрошу у кого-то, красивый ли я, и человек скажет: да или нет. Делает ли меня это красавцем или уродом? Я просто есть, а красоту оценивает человек по своим придуманным критериям. Его озвученная, честная для него оценка, будет называться правдой, но правдой лишь для него. Так со всем. Из-за субъективных оценок, озвученных Андрею огромным количеством людей, говорящим ему первое, что придёт на ум, да, он настрадался. Представьте, какие это эмоциональные качели, когда тут тебя называют умным, в этот же день говорят, что ты самый тупой человек на Земле, потом называют божественно красивым, потом уродцем. Из-за способности он узнал, что его выперли из «Осы» лишь по той причине, что генерал приревновал молоденькую секретаршу к нему. Узнал, что девушка порвала с ним на самом деле из-за того, что нашла другого, а ещё его хотели посадить на пять лет, потому что из-за одного его присутствия на кое-каких дебатах обе стороны начали рассказывать о том, что просто хотят содрать деньги с населения и не собираются они отстраивать детские сады, как обещали в предвыборной кампании. Да, Антон, он настрадался.              Когда Виктор затихает, курит молча, Антон позволяет себе тихо облегчённо выдохнуть. Так много и сложно говорить… Шасту даже слушать трудно, а у Брагина, судя по интонации, даже ни разу мысль не оборвалась.              — Как бы это ни звучало, а ложь удерживает во многих сферах нашей жизни баланс. Это подушка безопасности, которой Андрей лишён.              — Мне не нравится такая позиция, — ведя плечом, буркает Антон.              — Значит, вы врёте самому себе, — с недоброй улыбкой, больше похожей на оскал, пожимает плечами Виктор. — Впрочем, я здесь не за этим. Не для философских разговоров о правде и субъективности, не для того, чтобы ловить вас на лжи самому себе. У меня вопрос другого толка… Как вы думаете: способны ли безопасность и свобода сосуществовать?              — Тут не надо долго думать, чтобы понимать, к чему вы задаёте этот вопрос, — морщится Антон.              — К чему же? — нарочито удивлённо вскидывает тёмные брови Брагин.              — В «Осе» безопасность не была сформирована отсутствием свободы, там вообще нихера, ни свободы, ни безопасности не было. Думаете, утечка информации, урон по моей безопасности прилетел из-за того, что здесь дают слишком много свободы сотрудникам? Не до конца запугали, да? Недостаточно горло передавили, раз позволяют себе такие выходки, типа такой ход мысли, да?              — Вы считаете, что «Осе» характерно пресечение любых свобод? — чуть щурясь на Антона, внимательно разглядывая его, спрашивает Виктор.              — А вы будете с этим спорить? Защищать их? — возмущённо и зло усмехается Шаст. — Если так, то вы купленный коп, Брагин.              — Не купленный, не продажный и даже не предвзятый, — качает головой Виктор. — Внимательный.              — Настолько, что не заметили очевидных вещей? — неверяще смеётся Антон. — Ну да, внимательность так и прёт.              — «Оса» в вашем личном опыте — антоним слову «свобода», но при этом вы почему-то допускаете мысль, что организация сделала исключение.              — Какое ещё исключение? — раздражается сильнее Антон.              — Вы. Как они вас отпустили, Антон? — указывая ладонью на Шаста, глядя на него не моргая, спрашивает без толики язвительности Виктор. — Вам не кажется это странным? Если, конечно, вы честны со мной, и у вас не осталось каких-то связей с «Осой», если вы вообще такой, каким себя показываете, если это не ширма… Разве вам не кажется это странным?              — У Стаса там есть связи, он договорился, СДС выкупили меня как сотрудника, это… Это был не подарок и не любезность, а сделка, — уже к концу предложения Антон звучит вдвое менее уверенно, чем вначале.              — Какие тут могут быть связи?              — Вы можете меня настроить против любого вышестоящего человека, но не против него, — предупреждающе цедит сквозь зубы Антон, сверля чужое лицо взглядом.              — Что? Нет, вы меня неправильно поняли, — качает головой Брагин, отступая от Антона на безопасное расстояние (в другой угол беседки). — Я не вёл к тому, что Станислав — та самая крыса, которую вы ищете, хотя, признаюсь, такая мысль проскочила. Только вот… Человеческий фактор. Не знаю, представляете ли вы, насколько он к вам привязан, — со снисходительной улыбкой, наклоняя голову набок, тянет Виктор. — Он бы никогда не подставил вас. По крайней мере осознанно, специально. Он в целом хороший человек, в этом-то и проблема. У хороших людей не бывает связей в таких организациях как «Оса». Только с такими же хорошими людьми, сидящими будто в подполье. А у партизанов-добряков…              — Не может быть достаточного влияния, — бегая встревоженным взглядом по полу беседки, придушенно заканчивает Антон.              — Кажется, вы начали понимать, к чему я начал этот разговор. Уж не знаю, заслуга это Андрея или Станислав в целом не собирался это утаивать, но мы теперь знаем достаточно, знаем всё, что известно, по крайней мере Станиславу, о покушениях на членов команды «Пандора» и о предполагаемых причинах этих покушений. Иногда удар наносят в тот момент, когда ты перестаёшь его ждать. Хищники могут выжидать очень долго, прежде чем броситься на добычу, а осы — всё-таки в каком-то смысле хищники… Фигурально. Я не хотел вас запугивать или заставить сомневаться в проверенных людях, я лишь хочу попросить вас об осторожности. Прошу прощения, но мой опыт не позволяет мне поверить в то, что вас отпустили так просто. Станислав прав, вам тоже стоит быть осторожным, вы тоже стали… неудобным для ОСА. Кроме того, что происходит сейчас… Вы уверены, что ваша травма не связана с тем, что вас всё же пытались убрать два с половиной года назад?              — А вот к этому вы как пришли? — хлопая широко раскрытыми глазами, выставляя перед собой ладони, выдавливает из себя Антон. — Это была травма на работе, мы каждый день сталкивались со злодеями, которые хотят нас убить, так что… Твою мать… Твою же мать.              Отбросив в урну окурок, оставив Виктора с немым вопросом в беседке, Антон убегает в холл. Ему срочно нужно найти… Вот и он!              — Да ла-а-адно, ну признавайся уже, — с широкой улыбкой подначивает на что-то Поза Адриан. — Чё ты ломаешься?              — За мной, — выдёргивая Адриана за локоть из холла в пустой коридор у туалетов, шикает Антон.              Оглядывается встревоженно по сторонам, проверяет, нет ли лишних ушей. Даже камера в коридоре вызывает сейчас подозрение, Антон затаскивает Ищейку в туалет.              — Что происходит? — спрашивает удивлённо Адриан, пока Антон проверяет все кабинки.              — Блять, как я буду с тобой это обсуждать, ты же нихера не помнишь, — поздно спохватывается Антон, зарываясь пальцами в волосы. — Ладно, ладно, может, что-нибудь вспомнишь, попытаемся хотя бы. Слушай внимательно, окей?              Адриан медленно кивает, настороженно глядя на метающегося по туалету Антона.              — В тот день, когда у тебя было отдельное поручение, личное расследование, ты подробно осматривал бывший заминированным сквер, — замирает, рассудительно кивает и рвано жестикулирует Антон. — Ты сказал, что схемы заминирования очень похожи на те, что уже были в городе два с половиной года назад, в то время, когда город тоже подозрительно наполнился взрывчаткой, вид которой мы тогда тоже не смогли определить наверняка. А те взрывчатки, что подходили под описание, было пиздец сложно достать. Ты начал говорить что-то о видео-отрывке, кто-то заснял взрыв того самого здания, что обрушилось на меня, когда я был в звериной форме. Ты начал говорить, что заметил на этом видео что-то… И тут нас прервали, потребовали тебя заткнуть, а потом ты взлетел на воздух. Припоминаешь что-то?              Адриан поджимает губы, сводит сочувствующе брови, зажимаясь в плечах. И нерешительно качает головой. Не помнит, не может вспомнить.              — Я думаю, на этом отрывке ты заметил подозреваемого, нашёл вероятного подрывника или соучастника, а может, какую-то подсказку, — продолжает тараторить Антон. Надеется, что хоть что-то всплывёт у Адриана в памяти. — Сразу было ясно, почему тебя заткнули, но теперь понятно и то, зачем подчистили твою историю браузера. Видео было дохерища, но ты смог откопать именно то, на котором что-то заметил, нашёл какую-то зацепку.              — Я… Прости, босс, я правда не помню… Но, если я уже это находил, найду снова, — взбадривает себя и Антона Адриан. — Так?              — Если у них такой хакер, то вполне возможно, что этого видео уже нигде нет, — тяжело вздыхает Антон, прикрывая глаза.              — Возможно. Но это не значит, что с другого ракурса, в другом видео в камеру не могло попасть то же, что я уже нашёл в одном видосе, так? Что это было за здание?              — «Фокс-плаза», два с половиной года назад, — медленно кивает Антон, вонзаясь пустым взглядом под ноги. — Если всё так, как я думаю… Меня нихера не отпустили, меня пытались убрать так же, как вас сейчас. Если всё так, это не было несчастным случаем при исполнении миссии… Но они облажались, хоть и не знают. Не учли звериную регенерацию — кто выживет после обвала здания на человека, да? — горько усмехается Антон, чувствуя, как опустошение с привкусом тревоги заполняет каждую клеточку тела. — Они увидели, что я остался под обломками и всё… А потом я исчез, потому что из-за травмы больше не мог быть героем…              — Антон, — тихо окликает Адриан. — Посмотри на меня, — Шаст поднимает медленно взгляд к чужим глазам. — Ты понимаешь, в каком положении находишься при таком раскладе? Понимаешь, в какой ты заднице, Шаст?..              — Не в большей, чем вы, — качает опущенной головой Антон. — В любом случае… Это же ещё ничем не подтверждённая теория, да?              — Давай только в отрицание уходить не будем, — стараясь звучать помягче, просит Ищейка. — Послушай… Ты не совсем прав, если всё действительно так, то ты не в таком же положении, всё может быть хуже. Не знаю, как у наёмников, но у психов-убийц другое отношение к недобитым жертвам. Некоторые маньяки, узнав, что кто-то из их жертв каким-то образом выжил, могут пропитываться манией, агрессией или азартом в разы сильнее прежнего. Это как незавершённое дело, у них от этого крышу срывает.              — Но наёмники — это ведь другое, — бормочет Антон.              Хочет сказать что-то ещё, но быстро закрывает рот, слыша скрип открывшейся двери туалета.              — Ты вовремя, — приосанивается Адриан, подзывая замершего на входе Арсения ладонью к себе. — Как бывший наёмник, скажи: если бы у тебя был заказ на ликвидацию кого-то, но со временем бы оказалось, что цель выжила, ты бы рвался закрыть гештальт или просто забил бы?              Реакция на этот вопрос у Арсения, мягко говоря, стрёмная. Он и так бледный, белый фактически, а тут аж сереет, как мертвец, каменеет, заметно дрожа. Только дышит часто и поверхностно, смотря на хмурящегося Антона.              — Арс, — щёлкает пальцами Адриан. — Наёмнические флэшбэки? Мне как-то осторожнее стоило подвести, наверное, — мямлит Адриан, промакивая пальцы под струёй воды и прыская на Арсения.              — Что? Фу, блять, что ты делаешь? — быстро утирая щёку о плечо, бурчит Арсений, приходя в себя. — Что за пугающие вопросы? На тебя было повторное покушение?              — Нет, — качает головой Ищейка, тяжело вздыхая. — Боимся, чтоб на Антона такое не организовали. Есть вероятность, что тот взрыв, в котором ему спину травмировало, организовали те же суки, которые сейчас охотятся на нас. Всё-таки Шаст тоже служил в «Осе».              — Есть основания верить в это? Доказательства? — пряча ладони в подмышки, обнимая себя руками, шёпотом спрашивает Арсений. — Или это пока просто страшилка?              — Ну, Антон-то сейчас, конечно, скажет, что доказательства только косвенные и всё такое, — закатывая глаза, тянет Адриан. — Но в рот я ебал эти ваши «косвенные» и «этого мало». Все так падки верить в ебучие святые совпадения…              — Стоит довериться в том, что всё связано, человеку с тревожным расстройством? — мягко улыбается Арсений.              — Хах… Ты прав. Мне верить тоже не вариант, — тихо усмехается Адриан, качая головой. — Но, может, сторгуемся где-то на середине?..              — Середина — это не отмести ваши подозрения, но и не поверить в них, то есть, — многозначительно тянет Арсений, красноречиво заглядывая в глаза Адриана.              — Продолжать поиск доказательств, мг, — бурчит Адриан. — Я уже их находил, судя по всему.              — Да хер его знает, Адриан, что ты там находил, не орал бы ты на всю улицу, что что-то нашёл, жить проще было бы, — ворчит недовольно Антон. — Арс, мы тебе поссать не даём?              — Спасибо за вашу деликатную тактичность, босс, — кланяясь в реверансе, язвит Арсений. — Но да, пописять было бы неплохо, желательно без ваших глаз.              — Всё-всё, писяй, мы пошли, — посмеивается Антон, выталкивая Адриана перед собой из туалета.              — Это вам настолько в туалет приспичило? — изгибает бровь Виктор, на которого Шаст натыкается, едва вытискивается из коридора.              — Недержание с детства, — хлопая по животу, с крайне трагичным лицом кивает Антон. — Прошу меня простить, есть ещё дела.              — Простите, простите, — кивая Виктору, бормочет Ищейка.              — За что ты, блять, извиняешься перед ним, успокойся, — фыркает Шаст. — Если они думают, что с их приездом у нас тут вся работа останавливается, и всё время должно свестись к вылизыванию их жоп, то пошли они нахуй.              — Ты слишком много говоришь, — буркает Адриан. — Мало ли какая у него способность, может, у него гиперслух?              — Да похуй мне абсолютно.              — Предсказуемо…              

✶ ✶ ✶

      По окончании второй половины рабочей смены ни Антону, ни команде не дают и минуты передышки. Не успевают опомниться, перевести дыхание после последнего геройского (или диспетчерского) забега, как уже заводят в одну каморку на этаже с конференц-залами. Это помещение тоже подписано конференц-залом, но Антон не может воспринимать эту комнату никак иначе, нежели допросной.              Ряд стульев, на которых при одном лишь взгляде на них не хочется сидеть, у серо-синей стены. Белое, резкое, а от того и неприятное глазам освещение, лампа издаёт противный электрический гул, иногда потрескивая, будто грозясь взорваться, — это действует на нервы не меньше света. В отличие от нормальных конференц-залов, стол в этом поставлен не вдоль комнаты, а поперёк, стулья стоят не периметру всего стола, а лишь с одной и противоположной сторон: сидящие будут говорить один на один, лицом к лицу.              В этих серых стенах, в этом освещении, в комнате, где стол стоит поперёк, два фикуса в ярко-жёлтых горшках выглядят инородными предметами. Будто бы на минималистичную картину под названием «Оковы депрессии» ребёнок художника решил ляпнуть два пятна яркой краски из набора детской гуаши — так выглядят эти несчастные фикусы здесь.              — Мы не хотим, чтобы это выглядело как допрос, — начинает Андрей.              — О, спасибо за попытку, — мрачно усмехается Антон.              — Поэтому, — с нажимом говорит Айра, призывая Шаста к молчанию одним только взглядом, — не будем беседовать с вами по одиночке.              — Глупость, — фыркает Виктор. — Так проще словить на лжи.              — Одного присутствия в этой комнате Айры достаточно, чтобы никакой лжи не получилось, — пожимая плечами, усмехается Даня.              — У нас разное понимание такого явления как «ложь», — окидывая Амброзию оценивающим взглядом, вздыхает Виктор. — Прошу вас, присаживайтесь.              — Э, нет, я лучше постою, — бормочет Антон. — От одного вида этих стульев моя спина бьёт тревогу.              — С вами мы в любом случае планировали побеседовать в первую очередь, — качает головой Андрей, вытягивая из-за стола серенький мягкий стульчик, приглашает Антона взглядом присесть. — От этого стула спина не бьёт тревогу?              — Не идеально, но намного лучше, чем это орудие пытки, — кивая в сторону, на ряд пластмассовых жёстких стульев, буркает Антон. — Что я должен говорить?              — В целом расскажите нам про то, как, по-вашему, продвигаются дела у членов программы «Пандора», — усевшись напротив Антона, открывая блокнот и щёлкая ручкой, просит Виктор.              — Сложный вопрос, вы же сами весь перекур рассказывали мне о субъективности, — спокойно говорит Антон. — Для кого-то наверняка это целое испытание, для кого-то — привычная, мало отличающаяся от прежней работа. Большая часть команды сказала мне, что со мной, здесь им лучше, чем в «Осе».              Антон не собирался это говорить. Это лишь воспоминание, проскочившее где-то на фоне сознание, воспоминание, связавшееся с «Каково здесь членам команды?». Воспоминание лишь проскочило украдкой, а губы сами сложили его в предложение, которое не стоило бы озвучивать из понимания, что Виктор, записывающий всё, и Андрей, составляющий потом отчёты и рапорты, будет передавать всё сказанное в «Осу».              — Лучше, чем было в «Осе», — повторяет Виктор, поднимая взгляд от блокнота обратно к Шасту. — В чём?              — Во всём, что касается комфорта и свобод человека? — вырывается раздражённо из Антона.              Да, он не собирался никому жопы вылизывать, корчить из себя послушного, услужливого мальчика не хотел, но и подставлять себя и команду — тоже!              — Выйди погулять, — шикает Антон, зыркая на стоящего по правую руку от него Айрапетова.              — Прости, не могу, — улыбается Андрей действительно сочувствующе.              — Если речь о комфорте и предоставляемых свободах, то быть лучше ОСА не так уж сложно, — заключает, тихо хмыкая, Виктор. — Вопрос лишь в том, разумно ли вы даёте эти блага?              — Попроще, — хмурясь, требует Антон.              — Есть довольно красноречивое выражение: «Кто располагает властью, рано или поздно ей злоупотребит». И несомненно, это недуг всей верхушки СНГ-пространства и…              Антон с недоумением смотрит на резко зажмурившегося и, судя по движению челюсти, прикусившего себе язык Виктора.              — Правда, сходи прогуляйся, — зыркает он на Айрапетова.              Точно. Это пассивная сила способности, она действует на всех находящихся рядом. В том числе и на Брагина. Теперь Антону интересно, в солнечном сплетении вспыхивает огонёк азарта.              — Бросьте, Виктор, все тут свои люди, — с усмешкой тянет Антон. — Никто не в восторге от тех, кого вам так хочется обругать.              — Мы здесь не за этим, — отрезает Виктор. Самоконтроль у него получше, чем у Антона. По крайней мере в том, что касается мыслей. — К чему я это всё начинал? Ах да. Иногда людьми довольно просто манипулировать, склонять их к симпатии в свою сторону одним лишь действием. Дать им то, по чему они изголодались.              — Я веду себя с ними так, как веду, не для манипулирования и вылизывания мне пяток, а потому что это нормальное человеческое отношение, — отрезает Антон. — Вы сомневаетесь в моей компетентности или человечности?              — Сомневаться — значит ставить под вопрос факт, теорию или предубеждение. Я ничего не ставлю под вопрос, я просто их задаю. Не сомневаюсь в придуманной картинке, а рисую свою, исходя из того, что вижу. Не может быть сомнений касательно чего-то, если у тебя нет представления насчёт этого чего-то. У меня нет представления о вас ни как о работнике, ни как о человеке. Я не могу сомневаться, я могу лишь рисовать портрет, опираясь на ваши ответы.              Он. Сказал. Всё это. На одном. Дыхании.              Он начинает Антон пугать. Точно ли это человек? Больше похож на робота, какой-нибудь искусственный интеллект в био-оболочке.              — Вы точно живой? — слетает с языка раньше, чем Антон успевает его прикусить.              — Проигнорирую этот вопрос, считаю его неуместным, — фыркает Виктор, возвращаясь взглядом к блокноту.              — Это значит, что он считает вопрос тупым, — не сдержавшись, усмехается Андрей.              — Свобода — это, конечно, хорошо, но всего должно быть в меру, а люди, которые раньше были чего-то лишены или находились в жёстких ограничениях, при получении капли чего-то, по чему изголодались, начинают дуреть. Самый простой пример: человек из среднего класса или ниже выигрывает огромные деньги в лотерее и… тратит всё в первый же день на всякую ерунду.              — Либо мои ребята ещё не настолько изголодались, либо я дал им всё-таки не так много, чтобы «начать дуреть», — парирует Антон. — Всё под контролем.              — Проанализированные события, рассекречивание вашего досье и некоторые записи переговоров не приводят меня к этому выводу, — коротко вздёргивая брови, говорит Виктор. — Факт того, что вы сказали, будто бы всё под контролем, в присутствии Андрея говорит о том, что вы либо врёте самому себе, либо недостаточно умны, чтобы видеть реальную обстановку.              — Правда субъективна — ваши слова. Может, для вас или кого-то ещё ситуация не под контролем, но для меня это правда, всё под контролем, — упрямо повторяет Антон. — Да, бывают осечки, возникают неожиданные обстоятельства, бывают проёбы, мы живём в реальном мире. Даже в цифровой матрице бывают сбои, а вы хотите, чтобы реальность работала как идеальный механизм?              — Выходит, всё априори не может быть под контролем.              — Выходит, — едко выплёвывает Антон.              — Понимаете это, но всё равно говорите, что всё под контролем, интересно, — помечая что-то в блокноте, хмыкает равнодушно Брагин. — Чья-то правда состоит из вины, чья-то из — сожалений, чья-то — из слепого пересказа действительности. Ваша, судя по всему, строится на упрямстве. И довольно губительной, чрезмерной веры в себя. Или веры в удачу? В высшие силы?              — Мне кажется, вы снова отклоняетесь от сути этой встречи, — коротко качает головой Шаст, на мгновение жмурясь. — Какое это имеет отношение к программе обмена?              — Прямое для меня, но, видимо, никакое для вас, это тоже о многом говорит, — бормочет Виктор, делая ещё одну пометку.              Антона это начинает нервировать. Даже Метида старается делать записи пореже и не сразу после слов Антона, чтобы он не думал, что сказал что-то не то.              — Насколько сложно было найти общий язык с членами команды? — не давая одуматься, бьёт следующим вопросом Виктор.              — Не сложнее, чем было бы познакомиться с любым незнакомцем на улице.              — Доверяете ли вы им?              — Доверие — ещё одна субъективная хрень. Доверяю ли я им в чём? — с нажимом спрашивает Антон, щуря на Виктора глаза.              — Хороший ответ, — неожиданно удовлетворённо кивает Виктор. — Значит, вы разграничиваете.              — Разграничиваю что?..              — На кого из команды можно положиться в любой ситуации?              — Не бывает универсальных вариантов на все случаи жизни, — начинает раздражаться Антон.              — На чью помощь вы бы рассчитывали в последнюю очередь? — невозмутимо продолжает Виктор, больше не отрывая взгляда от блокнота.              — На божью, — усмехается с кипящей внутри злостью Антон.              — Чем он вас так обидел? — уголок губ Виктора дёргается в едва заметной ухмылке.              — Обида в этом случае необязательна. На помощь единорогов бы тоже не рассчитывал.              — Значит, дело в отсутствии веры? — интересуется Виктор.              — Веры в то, что он хочет кому бы то ни было помогать, а в целом… Я не знаю, — тихо заканчивает Антон. — Вера и религия — не моё поле боя.              — А что ваше?              — Здоровье, — вырывается из Антона едва слышно.              — Чьё?              — Моё, моё здоровье, — тряся нервно ногой под столом, буравя Виктора взглядом, шумно выдыхает Антон, как выдыхают после вспышки злости звери. — Хватит.              — Последние вопросы, — обещает Виктор, коротко заглядывая в глаза, но тут же опуская взгляд обратно к блокноту. — Не спроецируете ли вы своё отношение к ОСА на программу обмена?              — Я похож на пророка? Как я могу говорить о будущем?              — Хорошо, — удовлетворённо кивает Виктор, — никаких обещаний — это хорошо… А что касаемо прошлого и настоящего? Не влияет ли и не влияло ли как-то отношение к ОСА на течение программы обмена?              — На отношение к людям, но не на работу, — заверяет Антон.              — К каким людям и каким образом?              — Мне с самого начала было жалко Иру. Когда узнал от неё же о том, что в Дане находилась смелость, ну или же тупость, высказывать своё недовольство и позицию, к нему прибавилось симпатии, — пожимая плечами, блекло улыбается Антон. — Ничего криминального, просто человеческие эмоции. На работу это никак не повлияло.              — А их просто человеческие эмоции? Влияли на работу?              Выпады Арсения, конфликт с Даней и Позом, изолятор. Непослушание Олеси, что кончилось историей с пробуждением банши и пострадавшим медперсоналом. Арсений с Даней на миссии, где Арса отрубили, а Дане пришлось справляться с тремя членами какой-то банды в одиночку. Стремление Адриана узнать всё самому, итог — взрыв, лазарет, амнезия.              Антон не хочет говорить обо всём этом, не хочет быть «ябедой», не хочет жаловаться. Но, как бы ни не хотелось рассказывать, мысли и воспоминания опережают и вылетают изо рта словами. Поток правдивого видения Антона не могут остановить тянущиеся, пытающиеся прикрыть рот собственные ладони. Где-то на фоне в голове стучит мысль «Замолчи, прекрати, замолкни же!». Это «закрой свой рот», то и дело звучит вслух, потому что так работает чужая способность: всё, о чём подумаешь в крошечном мирке своей головы, окажется в доступной для всех реальности.              Виктор не выглядит самодовольным, на его губах не играет самодовольная улыбка, напротив, он выглядит так, словно ему… жаль? Интересно, к чему относится это сочувствие? К тому, в каком беспомощном состоянии оказываются те, кто находится с Андреем в одной комнате? Общая жалость? Или это сожаление направлено конкретно на Антона? Виктору жаль именно его, того, кто потерял прежний авторитет, того, в каждом слове которого звучит «Раньше меня слушали, стоило мне начать говорить, а теперь мне приходится просить об этом, а иногда и умолять».              В любом случае Виктор говорит лишь одно:              — Хорошо, достаточно, поговорим с другим.              Крепко сжав кулаки, Антон встаёт со стула, собираясь его освободить для следующего…              — Нет, вы меня не поняли, Антон, вернитесь на место.              Растерянно хмурясь, Антон возвращает себя на стул, смотрит на Виктора непонимающе. Он что-то не так расслышал?..              — Хочу поговорить с другой стороной, — шепчет Виктор, а фиолетовая радужка глаз загорается ярким аметистовым.              — Что вы?..              Антон чувствует знакомое ощущение, мир вокруг сужается, его утаскивает на дно, комната отдаляется от его глаз, погружаясь в темноту.              — Нет, ему нельзя, — вцепливаясь в стол, пытаясь удержать себя в реальности, выпаливает Антон. — Мне нельзя!..              — Что вы делаете? — не выдерживает всё-таки кто-то из команды, но Антон не может разобрать, чей это голос. Он слишком сосредоточен на том, чтобы удержать себя, в этом состоянии нет ресурсов на то, чтобы разграничивать других. Может, этот вопрос, поток беспокойства полился даже не из одного члена команды, а сразу от всех — Антон не понимает.              — Мне нельзя, нельзя, нельзя, — тараторит испуганно Антон. Когти на ставших звериными лапами вонзаются в стол и оставляют на нём глубокую царапину. Комната становится всё дальше. — Нельзя его будить, мне нельзя полностью обращаться, с ним можно поговорить только в полностью звериной форме, моя спина!..              — Это ты придумал это правило, — неожиданно переходя на «ты», слишком уж мягким голосом шепчет Виктор. Так мягко… Как подоткнутое мамой одеяло, как бабушкины платки, спрятанные в нижнем ящике комода, как… как… как шерсть. — Я могу придумать другое, — тихо произносит Виктор, — это лишь отколовшаяся субличность, ты придумал, что ей дозволено появляться лишь в той форме, которую ты ей отвёл, но это лишь ещё одна субъективная правда, Антон.              Тьма забирает в себя, а на месте Антона оказывается кто-то другой. Не клыкастое чудовище, не дьявольский Зверь.              Ты помнишь тот день?              Ты помнишь, как пахла его кровь?              — Антон? — окликает осторожно Виктор. — Для тебя у меня только один вопрос. Посмотри на этих людей, кто-то из них кажется тебе знакомым?              Антон не отрывает напряжённого взгляда от Виктора, медленно вставая со стула и… замирая. Когда он стал таким высоким? Где он? Что происходит?              — Где моя мама? — испуганным шёпотом спрашивает Антон. — Мне нельзя говорить с незнакомцами.              — Боже… Ещё в детстве, — говорит мужчина в светлом костюме тем самым тоном, каким говорят взрослые, когда им становится понятным что-то настолько волнующее, что нельзя связать больше трёх слов. — Возвращай основную личность, Вик, это не…              — Ты должен помнить многое и после детства, — качает головой Виктор. — Именно ты был на свету, когда Антон переходил в звериную форму.              — Какой Антон? Я Антон, — фыркает он на Брагина. — Мне страшно, выпус...ти..те…              — Ты умудрился субличность на две субличности расколоть? — шикает шёпотом Андрей, для Антона это звучит набором непонятных слов, объяснять которые взрослые не станут, отмазавшись простым «узнаешь, когда вырастешь».              — Ты ведь вспомнил, — игнорируя Андрея, хмуро буравя взглядом, говорит Виктор.              Нет-нет. С ним говорить Антон точно не хочет, этот дядька похож на их соседа: чуть что не по-егоному, так сразу хмурый как туча и начинает ругаться.              — Терпеть не могу мультиэссенции, не того вытащил, — несдержанно буркает Виктор. — Это не субличность, это воспоминание.              — Раскол? — высоко вскидывая брови, шёпотом спрашивает Андрей.              Антон знает, что такое раскол. Это когда что-то поломалось на две части, ну или треснуло. Но то, с каким лицом, какой интонацией говорит об этом мужчина в светлом костюме, намекает на то, что тут что-то куда более серьёзное, чем треснувшая ваза.              — Что вы с ним сделали? — нетерпеливо спрашивает кто-то сбоку.              Антон дёргается, он не заметил, что тут, в этой комнате, ещё столько людей, кроме него самого и двух мужчин. Один в светлом, другой в тёмном, у одного взгляд холодный, у другого мягкий… Может, это демон и ангел? Может, Антон умер? Но кто тогда эти люди? Другие покойники? Бабушка говорила, что перед смертью им всем предстоит встать перед судом Божьим. Это другие подсудимые? Или его обвинители и присяжные? А кто из них Бог? Он же должен присутствовать на своём суде!              — Я хотел поговорить с так называемым Зверем, но дал слово не тому, — бурчит Виктор, что-то рассматривая сощуренными глазами в лице Антона. Он ищет его грехи! Надо было рассказать священнику, что это он нарисовал усы на иконе архангела Михаила!              — Это Раскол, — бормочет взволнованно Андрей, становясь оградительным забором между встрепенувшимися людьми в комнате и Антоном, над которым будто колдует Виктор. — Это не субличность, не личность в целом, скорее призрак. Он содержит в себе все воспоминания, что были до момента, когда мультиэссенция стала таковой. Это… сложно объяснить.              — Поэтому он ведёт себя как ребёнок, — задумчиво подмечает голубоглазый мужчина в чёрном плаще.              Как ребёнок?! Антона раздувает изнутри от возмущения.              — Именно у Раскола остаётся воспоминание, разбившее когда-то единую личность на основную и… дополнительную, сделав из человека мультиэссенцию, — почему-то ворчливо говорит Виктор, ворочая лицо Антона в своих ладонях.              О, так он врач! Антон узнаёт это ворчание, взгляд, эти прикосновения к живому человеку, будто бы он — просто предмет мебели. Антон к своим игрушкам бережнее прикасался, чем врачи к людям. Кроме этого, во фразе этого человека столько — столько! — непонятных слов, что он не может быть не-врачом. Антон заглядывает в его записи и сомнений не остаётся — такой почерк может быть только у докторов.              — Со мной что-то случилось? Мама привезла меня на обследование, да?              — Это хорошая возможность узнать, что именно раскололо личность, — говорит голубоглазый мужчина в чёрном плаще, и почему-то другие люди в комнате смотрят на него осуждающе. — Не для удовлетворения моего любопытства, а для Шаста, он же не помнит, — всплёскивает руками, фыркая.              Шаст? Но Шаст — это его дворовое прозвище, его так друзья-мальчишки называют, производное от фамилии. У Антона в голове начинает всё путаться.              — Что последнее ты помнишь? — интересуется Виктор.              — Серьёзно?! — отчего-то донельзя разозлённо вскрикивает другой мужчина… о, рыжий! — Даже не вздумай лезть ему в голову, пока он сам хер знает где, на задворках собственного сознания в отрубе! Я нихера не знаю о подобном вмешательстве, но уверен, что это противоречит всем возможным кодексам психологии, психиатрии и так далее, блять!              Ругается. Много ругается и не стесняется нецензурной лексики. От таких мальчиков бабушка говорит держаться подальше. Она просто не знает, как сам Антон выражается, когда рядом нет их с мамой.              — Насколько я понимаю, Виктор вытащил этот, э, Раскол случайно, это погрешность, которую не факт что получится повторить, — спорит с ним мужчина в чёрном плаще. — Может, это единственный шанс узнать, что…              — Если башка что-то забывает, — тыча пальцем в свой висок, рычит рыжий, — то у этого есть причины.              Забывает? Разве Антон что-то забыл? Бабушка просила полить цветы и вымыть изнутри холодильник. Антон это сделал. Мама попросила вымести прихожую и выбить коврики. Антон это сделал, хотя не очень порядочно, немного схалтурил, замёл мусор, который никак не хотел лезть на совок, под шкаф прихожей. Папа просил…              Пощады.              Поднятый одной когтистой лапой, вцепившейся в горло, Виктор беспомощно барахтает в воздухе ногами, хрипит в железной хватке. Пожелтевшие глаза со зрачком-щёлочкой видят как колотится на чужом покрасневшем лице взбухшая вена, лапа чувствует частое биение сонной артерии, ноздри чуют страх.              — Теперь довольны? — нервно усмехается сзади женский голос.              Тяжело дыша, Зверь выпускает из своей хватки задыхающегося Виктора, оборачивается медленно к людям позади. Все светятся красным цветом угрозы, все хотят ему навредить. Они все здесь лишь для этого. Ноздри улавливают знакомый запах, который прочно въелся в память наравне с орущей в голове мыслью «БОЛЬНО!».              Зверь не рвётся бездумно, он сначала осматривается, анализирует, просчитывает, на кого лучше первым напасть. У него есть чужая память, он знает, кто из этих хищников опаснее всего. Здесь достаточно светло, от того, что в плаще, не будет много проблем. Ведьма ещё ослабевшая. От одного пахнет сущностью, в нём сидит его собственный «Зверь», но без него он — ничто. Этот предсказывает шаги, как опытный охотник; эта меняет тело, но изменить оболочку, не значит стать ей. Они все хотят ему зла, но они все — ничто рядом с ним.              — Субличность не может настолько уйти от человеческого, — хрипит Виктор. — Ты должен уметь разговаривать. Ты не можешь быть сплошным инстинктом или одной эмоцией. Поговори со мной.              — Много чести, — сквозь раздражённый зубной скрежет клыков рыкает Зверь.              — А со мной поговоришь? — интересуется неприятно знакомый голос.              По загривку знакомо пробегается мороз. Не метафорически, не символически. Буквально. Самый настоящий ледяной холод. Зверь может проиграть охотнику, если он действительно талантлив или если удача была на его стороне, но это редкость. Охотников сильнее себя он не встречал, удача отвернулась лишь однажды, но Она… Она не охотник, Она — стихия, а против этого никакой зверь не выиграет, как и никакой охотник.              — Сразу уйдёшь в спячку и вернёшь мне Шаста или вспомним старые добрые? — холодно спрашивает Она, прислоняя к шее Зверя остриё меча из тонкого, но безупречно прочного льда.              Зверь никого не уважает, кроме двух женщин, оставшихся в далёком прошлом. Зверь не перед кем не склонит колени, скорее умрёт. Зверь признаёт лишь силу, причём силу свою. Но Зима — это другое. Она стихия. Она победила мастерством, хитростью и силой, победила, но оставила в живых. Она его выбрала, и он готов ей служить.              Тьма отступает, комната возвращается к глазам — Антона выбрасывает на поверхность приливом сознания. Всё тело трещит от мышечной боли, притупляемой лишь зависшим в воздухе морозом.              — Окс? — осипло спрашивает Антон, поднимая взгляд к сбросившей ледяную броню Оксане. — Пиздец…              — Я забираю его, думаю, вы достаточно поговорили, — перекидывая руку Антона через свои плечи, едко выплёвывает Оксана в лицо Виктора.              Удивительно, но он даже не упрямится. Последнее, что Шаст видит перед выходом из комнаты, как Виктор быстро подтаскивает к себе блокнот, принимаясь что-то строчить. Появляется безумный соблазн развернуться и свернуть Брагину шею… Всем, включая самого Антона, повезло, что он слишком вымотан.              — Поверить не могу, что он правда это сделал, — бурчит Оксана, фактически таща Антона на себе. — Псих.              — Откуда ты взялась?..              — Мы со Стасом заранее установили в комнате прослушку, были на подстраховке, — едва слышным шёпотом говорит Окс. — Так и знали, что они выкинут что-то… Но такого не ожидали!              — Спасибо, — устало улыбается Антон. — Наверняка в этом был смысл…              — Да. Возможность убить того идиота сойдёт за смысл? — язвительно спрашивает Оксана.              В ответ Антон лишь тихо усмехается. Вряд ли Брагина как-то притормозит то, что Зверь, очевидно, напал на него. Виктор правда рассчитывал на то, что у них выйдет какой-то разговор с сущностью? Весьма глупо для человека, которого Даня расписал таким пиздатым умником.              Точно, Даня! Ужин, наверное, откладывается, лучше бы его отложить во всяком случае. После беседы с Виктором вряд ли кто-то будет в привычном понимании выражения «я в себе». Яннису повезло, что он присоединился к команде, а не был в её составе изначально.              — Стойте, подождите! — прикрикивает сзади Данин голос. Как там это называется? Материализацией мыслей? Сигналами во вселенную?              — Сбежал с «беседы»? — морщится Оксана. — С такой беседы я бы тоже сбежала.              — Андрей начал настаивать на том, что на сегодня хватит, — чуть запыхавшись, бормочет Амброзия. — Они там с Виктором, вроде как, сраться начали, бля, этот мужик — псих, думаю, он нас собрался до конца выжать. Шаст, ты как?              — Выход сущности всегда заканчивается иссушением, — блекло улыбается Антон, тут же прячет лицо за макушкой Оксаны, зевая. — Придётся отложить…              — Даже не вздумай париться, — останавливает Даня. — Я и так всё понимаю прекрасно, можешь не озвучивать. В любом случае я сегодня над тобой дежурю, — усмехается уголком губ Амброзия. — Я умею комфортить, отрубишься быстро, будешь завтра, словно заново родился.              — Мне сейчас достаточно просто грохнуться в кровать, — и снова прячется за Окс, чтобы зевнуть. — Окс со мной останется.              — Да? — удивлённо вскидывает брови Оксана. — Да, — быстро собираясь, заверяюще кивает она, глядя на Даню.              — Но ты можешь пойти с нами, если хочешь, я не против твоей компании, — улыбается уголками губ Антон. У него, по ощущениям, глаза в разные стороны разъезжаются.              — Надо срочно укладывать его в кровать, а то у него уже глаза закатываются от усталости, — с мягкой улыбкой заключает Амброзия, подхватывая Шаста под вторую руку. — Станпорт закинет?              — Только этого и ждёт, — хмыкает с усмешкой Оксана.              Пока стояли, разговаривая с Даней, к ним подошли остальные члены команды, сбежавшие от Виктора под шумок разборок с Айрой.              — Антон, ты как? Живой вообще там? — обеспокоенно спрашивает Серёжа.              — Пробуждение сущности пиздец выматывает, расспросите Поза, — утыкаясь лбом в Оксанину макушку, постепенно складываясь, как задетый карточный домик, бормочет Антон. Веки уже не получается держать открытыми.              — Я думал, ты в коридорах заблудилась, — бурчит Стас, протискиваясь через окруживших Антона членов команды «Пандора». — Грёбаные «Маги», знал, как знал, — шипит себе под нос Шеминов. — Всё, идите все отдыхать, не оставайтесь нигде с этими психами наедине, считайте, прибавилось охотников на вас. Только одни хотят убить ваши тела, а вторые — души.              — Значит, вместе они Дьявол, — тянет Антон.              — Чего?..              — Бабушка рассказывала, что Дьявол значит «дважды ударяющий», один раз — в тело, другой — в душу…              — Ему нужно поспать, срочно, — стреляя многозначительным взглядом в Оксану, твёрдо говорит Стас. — Всё, всем удачи, всем отдыхать и быть осторожными.              Это последнее, что он говорит, прежде чем словить Антона и придерживающих его в кольцо собственных рук и перенести телепортом всех в квартиру Шаста.              — Я должен вернуться и поговорить с этими двумя, — поправляя рукава пиджака, медленно и чётко проговаривает Стас.              Медленно. И. Чётко. Поправляя рукава. Антон знает, что это значит, знает, как переводится эта интонация и знаки языка Стасового тела. Он в бешенстве. Он бы стерпел, если бы так влезли в сознание кого-то из команды, он бы сдержанно высказал недовольства, если бы они выпустили сущность Сорокопута и тот попытался бы кому-то навредить. Но они тронули Антона.              — Только не заговорись слишком, ладно? — сонно улыбается Антон.              К своему удивлению Шаст обнаруживает, что Стаса уже нет в комнате. Ну и тормозит же он, правда нужно спать ложиться…              Оксана бережно подталкивает под бока пододеяльник, Даня оставляет на прикроватной тумбочке стакан воды и, приоткрыв окно на проветривание, закрывает шторы. Антона отрубает как по щелчку.              Следующий день начинается как обычно, разве что делает многое Антон не в привычном одиночестве. Оксана покормила Беллону с Аррией и теперь готовит завтрак, Даня снова разделяет с Шастом утренние упражнения.              Когда они уже оказываются в офисе, Яннис остаётся единственным из команды, кто не спрашивает у Антона о том, как он себя чувствует. Потому что не знает, с чего бы он должен чувствовать себя плохо, только наблюдает растерянно за всеми, кто окружил Шаста, а потом — кажется, исключительно ради приличия — хлопает Антона по плечу, говоря, что всё будет хорошо. Очаровательная ходячая глупость.              Кое-кого не хватает, и это бросилось в глаза сразу же, стоило только наткнуться на команду «Пандора» в холле. Кое-кого не хватает, и это заставляет Антона внутренне сжаться от тревоги, отчего сразу же, без секундного промедления заныла поясница.              — Где Арсений?              — Засыпал с нами в одной комнате, но с утра его уже не было, — сообщает Серёжа, нервно постукивая ногой. Он тоже не может перестать замечать тот факт, что «кое-кого не хватает».              — Он ведь ходит куда-то ночью, — обнимая себя руками, бормочет Ира. — Разнюхивает что-то или типа того… Может, просто опаздывает?              Антон знает лишь об одной-единственной вещи, которую Арсений разнюхивал, и понимание того, что он мог пропасть за этим разнюхиванием, очень сильно напрягает. Адриана уже наказали, чуть не убили, когда он нашёл что-то «лишнее». Что, если в эту ночь что-то «лишнее» удалось найти Арсению?              — Антон, Дима, есть разговор, — подзывает к себе Стас, сразу же уводя пошедших на автомате Позова и Шаста в открывшийся лифт.              Прежде чем спросить о том, что нужно Стасу, прежде чем сказать о задержке или пропаже Арсения, Антон проверяет кнопки лифта. Твою мать… Стас ведёт их в лазарет.              — Что с ним случилось? — спрашивает лишь это Антон.              Он не сомневается в том, что Стас ведёт их в лазарет по причине того, что там лежит один из команды, а не было в холле лишь Арсения. Да и подозвал он Шаста и ДИМУ, явно нужно ответственное за команду лицо и тот, кто сможет подлатать повреждения.              — Если верить врачам, его сбила машина.              Ответ довольно… неожиданный? Сбила машина? Арса? Машину слышно и видно, Арсений всегда наготове, да и чувствует темноту рядом с собой. Ещё и это уточнение «если верить врачам»…              — А есть причины не верить? — потерянно спрашивает Антон, выходя вслед за Стасом из лифта.              — Ага, одна уж точно, — хмыкает Стас. — Потому что Альфред сказал: «Да, его сбила машина. Но если быть точным, я бы сказал, что его сбил десяток машин».              Антон даже спрашивать ничего не хочет. Либо Вивас опять говорит загадками, намекая на что-то, либо по Арсению за ночь проехались десять машин. Антону как-то больше верится в первое…              — Подлечи его пока, а я поговорю с доктором, — тяжело вздыхая, коротко сжав Димино плечо, просит Антон.              Ну что ж, снова играть в Альфредовы шарады? Антон это ненавидит, но это воспринимается как часть работы. Любишь кататься, люби и катить… Да бля, как же его? Антон и правда начал забывать русские пословицы, в его русскоговорящем окружении не хватает бабушек. Ну ладно, Стас за таковую сойдёт.