Выбор свободы

      

✶ ✶ ✶

             Уже через десять минут они оказываются в кошачьем приюте. Шаста всегда поражало, поражает и, пожалуй, будет поражать, как Кросман чувствует машину. Он не плетётся по шоссе, как дед, у которого на задних сидениях рассада колышется, но и не превышает. Каким-то магическим образом Кросман выжимает максимальную допустимую скорость, в миллиметре показателя спидометра от нарушения, но не переходя грань.              Когда они с Антоном были в других отношениях, когда Крис ещё был даже не сержантом, не то что не капитаном, Шасту, оказавшемуся в полицейской тачке, пару раз даже удалось убедить Кросмана включить сирену с мигалками, чтобы быстрее оказаться дома. Методы убеждения были весьма… М, своеобразные, так сказать.              Судя по тому, как Кросман избегает с Антоном зрительного контакта по выходу из машины, судя по тому, как заметно краснеет, он тоже вспомнил об этом и своеобразных методах. Надо сосредоточиться на деле.              Персонал в кошачьем приюте здоровается с Кросманом угнетёнными кивками, сегодня на смене лишь два человека, выглядящих так, словно оказались такими же свидетелями полного пиздеца, как и кошки. Они ничего не говорят, лишь проводят в дальнюю комнату, где в клетках у стены сидят несколько пушистых, и спешат уйти, даже не спрашивают о том, что Крис собрался делать и зачем ему такая большая компания.              При взгляде на забившихся в дальние углы клеток кошек у Антона сжимается сердце. Бедные… Они же как дети, а какой-то псих просто перед ними… Травмировало ли их конкретно это, может, Антон слишком очеловечивает? Может, они выглядят такими подавленными лишь по той причине, что им приходится жить в приюте, а на гору расчленёнки им было на самом деле плевать…              — Ну чё, колдуй, хули, — храбрясь, встряхнувшись, кивает Антон Виктору.              — Почему мы не взяли с собой Оксану? — лишь сейчас спрашивает, хмурясь, Виктор. — Очевидно, у этой особы есть влияние на субличность. В прошлый раз твой Зверь напал на первого, кто попался под руку: на меня, Антон.              — Вчера ты не боялся, — язвительно подмечает Антон.              — И сейчас не боюсь. Я спрашиваю не для этого. Ты понимаешь, что выход сущности на свет — это риск. В первую очередь риск для тех, кто рядом. Но при этом ты не взял единственный эффективный предохранитель…              — Не называй Окс так, — возмущённо всплёскивает руками Шаст, кривясь. — Я взял для подстраховки Поза! Что вообще ты от меня хочешь услышать, начиная этот разговор?              — Услышать? Ничего. Я хочу понять, насколько большая в тебе потребность быть именно героем, значимым в таких жизненных моментах, насколько от этого зависит твоё эго, а соответственно, насколько ты способен трезво мыслить, — абсолютно ровно проговаривает Виктор. — Услышать — ничего, увидел я уже достаточно. Можем начинать, — говорит Виктор уже Крису.              — Я не уверен, что Зверь говорит с животными, — спешит сказать Антон. — Он, скорее, влазит в голову и заставляет что-то сделать, так что… Это не будет диалог, Крис. Имя-фамилия, описание внешности — они не скажут об этом словами, но будут пытаться намекнуть, вам с Адрианом всё равно придётся быть детективами, так что не упустите ничего.              — Я помню, как это работает, не волнуйся, — заверяюще кивает Кросман. — Достаточно помню, чтобы не расслабиться ни на секунду…              Уголок губ у Антона дёргается вверх в едва заметной усмешке. И правда, Крис знает о Звере куда больше любого из здесь присутствующих. Виктору не надо беспокоиться о вреде тех, кто окажется под рукой-лапой.              Вдох. Выдох. Антон смотрит ожидающе на Брагина, тот не медлит, по крайней мере дольше тридцати секунд. В своих мыслях Виктор ещё что-то вымеряет, просчитывает, но со Зверем даже Адрианов Идеальный просчёт окажется бесполезным, не то что домыслы с попыткой анализа от простого в этом моменте человека. Каким бы умным по словам Дани или по жизни ни был Виктор, рассчитать то, что может выкинуть сущность, ему не под силу.              Повторяется ровно то же, что происходило вчера: загораются аметистовым чужие глаза напротив, комната начинает отдаляться, медленно погружаясь в темноту, — Антон засыпает, просыпается другой. Выступают на заросших шерстью лапах когти, желтеет радужка под сузившимся в щёлку зрачком, меняют форму человеческие зубы, превращаясь в клыки хищника.              — Это начинает надоедать, — вцепливаясь глазами в предусмотрительно отступившего на безопасное расстояние Виктора, оскаливается раздражённо Зверь. — Я тебе какая-то шавка по вызову?              Зверь делает всего один шаг в сторону Виктора, как вокруг него из пола поднимаются синие светящиеся прутья решётки, которая обступает со всех сторон, затачивает в клетку. Знакомый трюк…              — Здравствуй, Крис, — расплывается в улыбке Зверь, переводя взгляд к Кросману. — У нас, вроде, был уговор…              — Была просьба, — поправляет Кросман, пожимая плечами. — И не от тебя, а от Тони. Можешь вырвать из его памяти, зачем тебя вызвали?              Жёлтые глаза, щурящиеся на Криса смешливо, вдруг широко распахиваются, взгляд тут же перемещается к клеткам, где поближе к дверцам, учуяв Зверя, переместились кошки. Разглядывают его любопытно, заинтересованно, нюхают воздух, прикрывая глаза. Только усы ходят вверх-вниз на мохнатых мордочках.              — Твои свидетели, — тихо говорит Зверь, подходя ближе, но останавливаясь в шаге от светящейся решётки Криса. Она жжётся, она спалит шерсть и оставит ожоги — Зверь уже научен опытом. — Как мне узнать у них что-то, если ты меня засунул в клетку, Крис-Крос? — урчаще тянет с жалостливым видом Зверь.              — Ты можешь залезть им в головы на расстоянии, — отрезает Кросман.              — А какая у меня в таком случае мотивация? — теряя усмешку, начиная раздражаться, спрашивает Зверь, склоняя голову набок.              — Почешу за ушком.              — Ха.              — Что ты хочешь? — сдаётся с тяжёлым вздохом Крис.              Кроме неприятно знакомой сирень-глазки и относительно приятно знакомого Кросмана, в комнате, где в этот раз очнулся Зверь, ещё двое. Он их помнит с прошлого пробуждения и с общей памяти Антона. Того запаха, что въелся в память ассоциацией с болью, здесь нет…              — Опусти решётку, я не наврежу никому из здесь присутствующих.              — Я должен поверить на слово? — хмурится Крис.              — Я только рад перегрызть кого-то зубами, но не этих, — хватаясь лапами за решётку, игнорируя шипение обожжённой кожи и сгорающей шерсти, рыкает Зверь. — Этот может вытянуть меня на свет без смерти нашего беспозвоночного организма, а эти хотят нашему беспозвоночному организму позвоночник вернуть! Я не такой тупой, каким все привыкли меня выставлять.              — Вовсе нет, — мягко улыбается Крис, качая головой. — Но проблема в том, что ты мыслишь разумно лишь до первой вспышки испуга.              — Испуга? — потерянно хмурясь, переспрашивает Виктор. — Я думал, злость — активатор…              — Нет, — тяжело вздыхает Кросман. — Если тебя что-то напугает, малейшее неожиданное движение в твою сторону, ощущение, что тебе хотят навредить, ты же не сможешь себя контролировать, лучше оставить тебя за решёткой, — говорит уже Зверю. — Пока ты мыслишь здраво, пожалуйста, давай сделаем работу. Узнай у них что-нибудь об убийце. Пожалуйста… Тош, — с задержкой, немного кривовато из-за американского акцента договаривает обращение Кросман.              Зверя заметно передёргивает. Тихий, приглушённый рык, но не злой, а скорее болезненный, будто бы сзади кто-то из ветеринаров всадил ему укол под лопатку. Только вот этот укол — обезбол, потому что после неприятного чувства, колющей боли и вскочившего адреналина резко приходит настоящее облегчение, от которого хочется рухнуть на пол и уснуть.              — Стойте и не шевелитесь, — едва слышным шёпотом командует Кросман.              Решётка исчезает, но Зверь не решается сделать ни шага, думая, что от малейшего его движения Крис вернёт клетку. Кросман сам делает два шага к нему, останавливается на достаточном расстоянии, чтобы в нём не увидели угрозу, и медленно протягивает ладонь. Зверь не совсем понимает, должен ли он за эту руку взяться, пожать её лапой или Крис вообще не для того её протягивает, а чтобы проверить, не кинутся ли ему на ладонь зубами.              — Пусть они выйдут, — осторожно сжав чужую ладонь двумя лапами, просит Зверь.              — Так, нет, вот это точно хуй тебе, — выпаливает Адриан, делая резкий шаг вперёд.              Зверь реагирует моментально: не успевает Ищейка моргнуть, как оказывается вжатым в стену душащей лапой.              — Я же сказал, не шевелиться, да вашу ж мать, — шипит сквозь сжатые зубы Кросман. — Тош…              — Заткнись, — взбешённо рыкает Зверь, озираясь на Криса. — Что ты хотел сделать, недопророк? От твоей способности нет никакого прока в бою с быстрым противником, сколько бы шагов вперёд ты ни просчитал, я сделаю каждый из них, пока ты только визуализируешь их.              — Отпусти, — хрипит Адриан, цепляясь за сжимающиеся на шее лапы, оторвавшие тело от пола. — Я не собирался нападать.              — Как же… Нет, даже не думай, — не выпуская из хватки Адриана, Зверь бьёт ногой назад, в грудь пытавшегося подойти со спины Виктора. — Все вы не собирались нападать, да? Просто так шагнул, просто так к спине подкрадывался, все вы не собирались нападать — я всё это столько раз слышал…              — Ты сам сказал, они нужны вам с Тони живыми! Они помогут вылечиться, успокойся! — выпаливает Кросман.              — Они не единственные с такими способностями, найдём других, более дружелюбных, — резко убирая руки от почти задохнувшегося Адриана, фыркает Зверь. — Что? Не смотри так, — закатывает глаза при взгляде на Кросмана.              — Ты пугаешь кошек, Антон, — с нескрытым давлением на совесть шепчет Крис, кивая в сторону.              Снова Зверя изнутри встряхивает, когти с клыками на несколько секунд пытаются спрятаться, Зверя чуть не забрасывает обратно в тень от одной этой фразы. Если бы из вороха волос сейчас торчали волчьи уши, они наверняка бы прижались к голове. Едва получается сдержать в глотке стыдливое высокое скуление.              Предупредительно зыркнув на откашлявшегося Адриана, на оставшегося забитым в угол Виктора и замершего Диму, Крис переводит взгляд к присевшему на пол напротив клеток с кошками Зверя. Из-за шума они снова отползли в дальний угол, но сейчас, глядя в сожалеющие глаза того, кто выглядит, как человек, но пахнет совсем по-другому, немного успокаиваются.              Тихо выдохнув, Зверь шепчет едва слышное «покажите мне» и закрывает веки. Минута тишины, другая, третья… Зверь не меняется в лице, его не шокируют запечатлевшиеся в памяти кошек картинки, не ранят и не пугают — у Зверя, в отличие от Антона, отбита эмпатия, он умеет переживать и бояться только за себя.              Сейчас, просматривая чужие воспоминания, он испытывает столько же эмоций, сколько чувствует микроволновка к греющемуся в ней сэндвичу. Не потому что ему плевать на всех, плевать на этих кошек — нет. Просто это — воспоминание, а они, эти кошки, перед ним сейчас живые, значит, что бы ни произошло в прошлом, они из-за этого не пострадали физически. А что касается психологического воздействия… Кошки не видели, как этих людей превратили в куски мяса, убийца принёс их уже в таком виде, не было шума и криков, не было насилия — они не поняли, что им принесли, их это не травмировало.              Кровь и мясо — животным этот запах должен быть приятен. Не важно, что эти кровь и мясо — человеческие, Зверь знает кучу историй о том, как домашние животные могли сожрать своего же откинувшегося внезапно хозяина. Всё это не шокировало, не шокирует и сейчас, но… Почему кошки не притронулись к тому, что им принесли? Они были достаточно голодными, чтобы хотя бы полизать это мясо, но они отстранились, едва понюхав…              — С ними было что-то не так, — тихо говорит Зверь, сосредоточенно хмурясь. — С мясом этих людей. Оно плохо пахло… Может быть, они были убиты уже достаточно давно и мясо начало тухнуть, либо они были больны, либо убийца подмешал какой-то химикат, но… Это бы навредило кошкам.              — Уксус и большое содержание соли, — отвечает Кросман. — На экспертизе выявили. Ставим на то, что этот псих пытался мариновать эти куски. Наверное, хотел, чтобы хранилось подольше…              — Лицо его не могу разглядеть, не подходил близко к клеткам…              — У этих кошек плохое зрение? — удивлённо вскидывает брови Кросман.              — У всех кошек… У всех котов — близорукость, Крис, — из Зверя вырывается едва заметная улыбка. — И с восприятием цветов есть проблемы, не могу определить точный цвет кожи и одежды, потому что они всё видят в очень приглушённых тонах, но кое-что могу подсказать. Вот эта кошка, с её ракурса мужик был открыт только по пояс, значит, он был ростом где-то…              — Досюда? — прикидывая ладонью, спрашивает Крис, Зверь кивает.              — Около метра шестидесяти, — кивает Адриан.              — Метра шестидесяти?.. Почему ты прикидываешь рост в метрах? — потерянно хмурится Кросман.              — Мы из России, у нас так привычнее, — отмахивается Дима. — Сколько это в футах?              — Понятия не имею, — морщится Ищейка.              — Штаны либо серые, либо синие, либо фиолетовые, — бормочет Зверь, не обращая внимания на разговор про единицы измерения. — Пальто… Либо чёрное, либо бордовое, либо ещё какого угодно тёмного цвета. Да… С ними и правда сложно определить цвет…              — А тебе, когда у тебя такие глаза? — нерешительно спрашивает Крис.              — Я различаю достаточно цветов, — почему-то надуто буркает Зверь. — Голос… Не слишком низкий, но и не высокий, охриплости или осиплости не слышу, довольно чистый, акцента нет, не заикается, не картавит, не шепелявит.              — То есть в речи вообще никаких отличительных характеристик нет, да? — расстроенно вздыхает Кросман.              — В речи нет, — качает головой Зверь. — Но вот запахи… Он пропах твоим уксусом, в его обувь впиталась вонь ржавчины и бензина, — бормочет, бегая глазами от одной зачарованной кошки к другой. — Вонь рыбы, морской соли…              — Рыбацкая деревня у завода на побережье, — расплывается в улыбке Кросман. — Отлично, мы знаем, где искать. Средний по высоте голос без примечательных характеристик, пять футов роста, тёмная одежда…              — Светлокожий, — подбираясь на ноги, кивает Зверь. — Нет акцента. Светлые кроссовки, на них были пятна, думаю, пятна крови.              — Побережье достаточно далеко отсюда, он должен был приехать на чём-то, — говорит Адриан. — Нужно проверить камеры у дорог, временной промежуток: с двух ночи до четырёх утра.              — Это мы уже делали, ничего не нашли, все дороги ведущие к клинике были пусты, — качает головой Кросман. — Но ты прав, вряд ли он шёл от рыбацкой деревни пешком.              — Возможно, ему помогла переместиться способность, — предполагает Виктор. — Полёт, телепортация — что-то в этом роде.              — Я до сих пор чувствую его запах, — шёпотом говорит Зверь, щурясь. — Это не воспоминание кошек, я чувствую его здесь.              — До сих пор не выветрился?              — Нет. Он до сих пор здесь, убийца, — растерянно хмурится Зверь, поднимаясь на ноги.              — Кто-то из персонала приюта? — настороженным шёпотом спрашивает Адриан.              — Прямо в этой комнате… Сейчас…              — Блять, лишь бы не невидимка, — чертыхается Кросман, выдёргивая из кобуры пистолет. — Вы трое, на выход, — дёргает пистолетом в сторону двери, зыркая на Адриана, Поза и Виктора.              — А может, это кто-то из них? — преграждает путь Зверь. Принюхивается к замершим перед ним, прикрыв глаза.              От Ищейки воняет бензином, но нет запаха рыбы и ржавчины, запах топлива от него Зверь чует лишь по той причине, что Адриан постоянно в обнимку со своим байком. От Кросмана пахнет железом и порохом, но не ржавчиной. От Виктора несёт каким-то химическим запахом… Антисептик? Да, антисептик и чернила на бумаге. Запах Димы Зверь уловить не может, потому что стоит сконцентрировать на нём внимание, как внутреннее чутьё сбивается на тревогу перед сидящей в очкарике сущности.              — Не вы, — отступает от двери Зверь. Взгляд перемещается к клеткам, стоящим напротив тех, которые осматривал Зверь, производя «опрос свидетелей». Зеленоглазая белая кошка странно отводит взгляд в сторону. — Отличная идея, малыш, — расплываясь в улыбке-оскале, рычит довольно Зверь.              Выдернув белого кота за шкирку из клетки, Зверь подносит его к своему лицу, игнорирует возмущение и вопросы сзади, буравит взглядом зелёные глаза.              — Давай, покажись, а то ведь и съесть могу…              Этот идиот, принявший кошачью форму, до последнего остаётся упрямым, Зверю ничего не остаётся, кроме как забраться в сознание этого мозга размером с грецкий орешек и приказать показаться на глаза по-настоящему. Выбора не остаётся, на глазах у всех кот превращается в человека. С тем самым запахом, метр шестьдесят ростом, светлокожий, начинающий нести какой-то религиозный бред обычным голосом, без акцента.              — Что с ним не так, зачем он остался на месте преступления, сам уже разберёшься, — кривясь с отвращением, Зверь бросает убийцу под ноги окаменевшего Кросмана. — Хочешь что-то спрятать — спрячь это на виду? Или какой он там логикой руководствовался, я не знаю. Дальше мне неинтересно.              — Твою же мать, пиздец просто, — глухо вырывается из Кросмана, заточившего мечущегося в психозе убийцу в клетку из светящейся синим решётки. — Мы бы без тебя тут никаким образом не справились, спасибо, правда, это… Я не знаю, каким образом мы должны были бы выйти на него без тебя, — рассыпается в благодарностях Крис, осторожно сжимая одну лапу Зверя. Все эти слова — бальзам на душу.              — А теперь могу я вернуть Антона? — как бы невзначай интересуется Виктор.              — У меня есть дело, — отрезает Зверь.              — Дело? — нервно усмехается Адриан.              — Да, дело, — невозмутимо повторяет Зверь. — С делом Криса разобрались, а теперь мне надо разобраться с моим делом. С… С нашим делом, — опуская взгляд к своим лапам, тихо повторяет Зверь.              — Так… А давай ты нам объяснишь и мы вместе…              — Нет, — рыкает Зверь, взбешённо зыркая на Адриана. — Это наше дело. НАШЕ, — хлопая лапой по груди, вскрикивает разозлённо. — Оно лишило сил НАС, оно забрало позвоночник у НАС, это навредило НАМ.              — А, ты имеешь в виду «ваше с Антоном дело», — поднимая ладони в успокаивающем жесте, старается звучать как можно миролюбивее Адриан. — Ты прав, дело ваше, но мы можем помочь — это раз, а два — как ты вообще собираешься разбираться с этим делом?              — Так же, как и с этим, — вскидывает ладонью в сторону заточённого психа Зверь. — Запах. Я слышал знакомый запах…              — Стой, что? Где? — всполошённо спрашивает Ищейка. — В конференц-зале? Знакомый в смысле, что ты чувствовал этот запах… в тот день?              — Там был кто-то, кто был рядом с упавшим домом, — передёргивает плечами. — Возможно, он просто проходил мимо, а возможно, именно он или она и… Я должен найти источник запаха, я должен посмотреть ему в глаза, — раздражённо заканчивает, впиваясь взглядом в пол. — Вы будете только мешать.              — Понимаю, вы с Шастом были пиздец сильные, — фыркает Дима, — но давай по факту: сейчас вы не владеете и половиной той силы, что была у вас прежде. И в таком положении вы из-за того, что кто-то уже оставил вас без позвоночника, а ты, в ещё более уязвимом состоянии, чем в прошлую встречу, хочешь пойти и надрать задницу тому, кто чуть не убил тебя? Ты понимаешь, что у тебя нет шансов?              — Тогда был неравный, нечестный бой, я даже лица его не видел, — шипит Зверь. — В честном бою…              — В любом бою ты сейчас — калека.              — Поз, — шикает Адриан, прося одним только взглядом сбавить обороты.              — Нет, я не буду забирать свои слова обратно, это правда, Антона это угнетает, тебе, видимо, подбивает гордость, но это факт, — тыча пальцем в сторону Зверя, наступает Дима. — Но, если ты не хочешь это понимать, если не хочешь меня слышать, у нас просто не остаётся выбора…              Прежде чем Дима успевает обездвижить своей способностью, прежде чем Виктор успевает начать свой гипноз, происходит что-то странное. Поз смотрит на собственные, вросшие в землю ноги, на замершие в вытянутом к Антону положению руки — тело его не слушается, будто параличом каждую мышцу сковало. Быстрый взгляд на Виктора: его не схватило параличом, но он, замерев, почему-то трогает веки над пусто смотрящими перед собой глазами — он будто… ослеп?              — Однажды и, возможно, навсегда — калека, но никогда — слабак, — рыкает Зверь, заглядывая в глаза Димы, согнувшись.              — Ты можешь влезать в головы не только животным? — настороженно следя за Зверем, напряжённым голосом спрашивает Адриан полушёпотом.              — Неправильная формулировка, Ищейка, ну же, пёсик, ищи истину…              — Люди тоже животные…              — Верно, — расплывается в улыбке Зверь. — Просто самые неприятные на свете, но тем не менее… Я займусь нашим делом, раз эти двое не могут просто отпустить, приходится держать на поводке, но вы двое ведь достаточно умные, чтобы не лезть, правда?              — Единственное, о чём мы беспокоимся, — это о твоём же здоровье, о твоей жизни, — тяжело вздыхает Кросман, — но это бесполезно, не так ли? Ты всё равно сделаешь по-своему. Такой характер. С другой стороны, утешает факт того, что ты, может, и чокнутый, но без суицидальных наклонностей, так что…              — Если запахнет жареным, успею улизнуть, — кивает Зверь. — Спасибо, что понимаешь…              — Идти в одиночку всё равно пиздец тупо! — возмущается Адриан.              — Я и не в одиночку, я знаю, у кого можно попросить помощи. Не принимай на свой счёт, мужик, но я вижу тебя второй раз в жизни. А из общей памяти… Всё равно не нахожу весомых причин доверять тебе.              — Серьёзно? — разочарованно выдыхает Адриан. — Я чуть жизнь не отдал, когда нашёл связь между теперешними подрывами в городе и тем, в котором пострадал ты!              — И что толку, если ты всё равно ничего не помнишь?.. Действия имеют значения, а не попытки действий, — фыркает Зверь, выходя из помещения с клетками.              — Нет, — преграждает путь рванувшему следом Адриану Кросман. — Он же сказал: он понимает, что делает, и он не пойдёт в одиночку. Только выбесишь его.              — Мы отпустили тупого Халка разбираться с общей проблемой!              — Разве он такой уж тупой? — невозмутимо дёргает бровью Кросман. — Это ошибка многих героев, включая даже самого Тони, ошибка: видеть в Звере тупое животное, действующее на одном инстинкте. Да, он выходит из себя, когда видит в чём-то угрозу, когда пугается, но ты же видел его так же, как и я, всё это время! Он общается, он мыслит, анализирует, просчитывает — никакое он не тупое животное, это же Шастова же субличность, в конце-то концов.              — А откуда уверенность, что его ничего не напугает и не выведет из себя, едва он пройдёт полквартала? — дёргает бровью Виктор, к которому вернулось зрение.              — Ну… Кхм, день сегодня довольно спокойный, — замявшись, тянет Крис.              — Он знал, что Зверь захочет прогуляться после выполнения задания, — громко фыркает Адриан, всплёскивая руками. — Ты отпустил его так легко, потому что поставил кого-то следить за ним, да? Я прав?              Кросман отводит взгляд в сторону.              — И кто? Думаешь, какой-то хер из полиции или целый отряд сможет тягаться с бывшим агентом чёрного уровня опасности???              — Нам не нужны полицейские и уж тем более целый отряд, — тяжело вздыхает Кросман. Он вытаскивает из кармана телефон, набирает чей-то номер и включает на громкую связь. — Он вышел, ты присматриваешь за ним? — спрашивает, едва с той стороны кто-то отвечает на вызов.              — Ага… Знаешь, Крис, я вообще-то не хотела возвращаться в полицию, я не хочу снова работать на Эл-Эй-Пи-Ди.              — Оксана? — одними губами удивлённо спрашивает Адриан.              — Обещаю, я не вербую тебя обратно, лишь прошу приглядеть за нашим зверьком, — с улыбкой отвечает Оксане Крис.              — Может, мне просто навязаться ему в компанию? Всё-таки Зверь признаёт мой авторитет…              — Больше, чем ты можешь себе представить, именно поэтому лучше оставайся незамеченной, — качает головой Крис. — С другой стороны, зная Зверя, рано или поздно, как бы хорошо ты ни скрывалась, он всё равно тебя обнаружит.              — В том-то и дело, ладно, сама решу, как с ним быть. Я думала, он пойдёт развлекаться, как-то он свалил посреди миссии, потому что ему приспичило потрахаться, я вытаскивала его из гей-клуба за хвост.              — Стой, э, в звериной форме?.. А это не считается зоофили… не важно, не хочу знать, не хочу задумываться, — встряхивает головой Кросман. — Он хочет разобраться с тем, чей запах он запомнил с того дня, как на него рухнуло здание.              — С этим и я с радостью разобралась бы, — раздражённо усмехается Окс. — Но пока у него немного другие планы, хах, я уже думала, подменили засранца.              — Не говори, что он пошёл в гей-клуб…              — Не-а, пошёл за жареной курочкой. Мясо, секс и месть — такие, значит, потребности? — со смешком тянет Оксана. — Ладно, неудобно мне так пиздеть, пойду сделаю вид, что случайно наткнулась на него на фудкорте.              — Это не сработает, ты же знаешь, он заметит ложь.              — Мне кажется, ты забыл, кем я была при полицейском участке, Кросман. В те времена, когда ты на звание капитана только наяривал втихаря под столом…              — Оксана! — вспыхивая красным, восклицает Крис. — Алло? Ещё и сбросила, — пыхтит Кросман, пряча телефон в задний карман. — Я не наяривал на… Боже, просто уходите уже отсюда, мне надо произвести арест, — отмахивается Кросман, стремительно уводя взгляд от слишком уж любопытно разглядывающего его Адриана.              

✶ ✶ ✶

      Сорок минут назад, квартира Антона              Быть дома у Шаста без Шаста куда более неловко, чем казалось изначально. Каждый думал, что в пребывании в одном помещении нет ничего такого, всё-таки в гостинице после работы они проводят много времени все вместе, ужинают в одной комнате, а после начала нападений и спят по два-четыре человека в одном номере. И всё равно… Как-то сейчас неуютно. Ещё и Антоновы кошки смотрят на них, как на грабителей, которые убили их хозяина, своровали с трупа ключ и пришли обворовывать квартиру.              Ладно, Даню, Арсения и Иру Аррия и Беллона уже знают, на них не смотрят с таким подозрением, а вот на Серёжу с Олесей косятся с нескрытым недоверием. Как-то так сложилось, что к Арсению большей симпатией пропиталась Беллона, бело-чёрная кошка, а к Дане — рыжая Аррия. Может, животные тоже избирают себе подобных в каком-то плане? Хотя бы по цвету волос?.. Впрочем, и в том, что касается характера и поведения, Аррия ближе к Амброзии, а Беллона к Тэнебре.              — Где обещанные леопардовые легинсы и прозрачный топ? — хмыкает тихо Даня, поглаживая развалившуюся у него на бёдрах Аррию.              — Решил всё-таки быть сдержанной шлюшкой, — фыркает тихо Арсений, бродя медленными шагами по кухне в сопровождении Беллоны.              — Почему всегда чёрное?              — Что?..              — Одежда, — объясняет Даня. — Мне кажется, я видел тебя только в чёрном. Единственное, рубашка была белая в тот вечер, когда мы ходили на выступление Морены. А так всегда чёрный… Просто предпочтение, пунктик или практичность с учётом твоей способности?              — А что за внезапный расспрос? — тянет Арсений, привставая на носочки, чтобы вытянуть с верхней полки стоящую в рамке фотографию.              — Не рыскай тут, как при обыске, — шикает Даня.              — Это стоит навиду, а значит, он это не скрывает, можно рассмотреть, — пожимает плечами Арс. — Как думаешь, это его мама? Тётя? М, крёстная?              Тяжело вздыхая, Даня перенимает в свои руки протянутую Арсением фотографию в рамке. На снимке за стеклом совсем ещё зелёный на вид Антон, вероятно старшеклассник, и светловолосая женщина в очках. Оба чуть-чуть кривляются, ставя друг другу рожки.              — Думаю, мама, они внешне очень похожи, — улыбается Даня, возвращая Арсению фотографии.              — Пожалуй, — тихо хмыкает Арсений, возвращая рамку на полку, подравнивает её так, как она стояла изначально. — И всё-таки… Как можно жить без книг? Мне правда занять время до его прихода просмотром порно?              — Уж точно не чтением его блокнотов, — буркает сбоку от Дани Серёжа.              Амброзия оборачивается резко к Арсению и тут же вскакивает, бережно снимая с ног Аррию. Только что в чужих руках была фотография, стоявшая на виду, а сейчас уже — блокнот с записями, в который Арсений залез своим носом уж точно без согласия хозяина.              — Если тебя впустили в дом, проявили доверие — оправдывай его, — шикает Даня, выдирая из чужих пальцев блокнот.              — Да бросьте вы, — тянет Арсений, разводя руками, окидывая взглядом присутствующих. — Он ведь ПРО НАС пишет. Вам неинтересно?              — Что именно? — отрывая взгляд от телефона, вздыхает Олеся, развалившаяся на диване. — Хочешь почитать о том, что он понял о тебе? Или хочешь почитать, что он понял о каждом из нас?              — Понял — это субъективно, меня интересует, что он думает о нас, его личная оценка, — продолжает Арсений, перекатываясь с пятки на носок. — Вчера, во время разговора с Виктором, под воздействием способности Андрея он наговорил немало…              — Послушай, — тяжело вздыхает Даня, потирая пальцами уголки закрытых глаз. — В том, что касается правдивой правды Андрея, нужно понимать одну простую вещь. Иногда люди под воздействием его способности говорят не то, что прямо-таки думают о ком-то, они могут высказать мысль, которая в эту секунду вообще впервые проскочила в голове. То есть, блять, он может не считать Серёжу на самом деле ненадёжным, просто в моменте, пока говорил о том, что Серого временами отрубает, проскочила мысль про ненадёжность, а язык ляпнул. Если бы Антон действительно думал о том, что Серый ненадёжный, он бы его ни на одно задание не выпустил.              — Ну не знаю, — скептично хмыкает Олеся. — Я бы, может, из любопытства бы и залезла в эти записи, но уверена, что он пишет там о нас не в таком ключе, не то, что он о нас думает, не о том, что он к нам чувствует, — там просто статистика. Сухая и конструктивная. Как работают наши способности, с чем мы справляемся лучше, с чем хуже, чьи способности сочетаются, а чьи наоборот перечат друг другу. Только работа, а это мы, проведя две недели в команде, и сами уже друг о друге знаем и понимаем.              — А я всё-таки думаю, что с его манией записывать мысли и наблюдения есть какой-то блокнотик а-ля личный дневник, — задумчиво тянет Серёжа. Арсений щёлкает пальцами. — Но нам не стоит…              — Разумеется, не стоит, — качает головой Арс. — Мы уже достаточно влезли в личное Антона, я хочу лишь понять, что он думает о нас, чтобы, м, провести своего рода работу над ошибками.              — С чего бы это? — подозрительно щурится Даня.              — Ему нельзя нервничать, — пожимает плечами Арсений. — Это херово для его здоровья, а мы, думаю, все, какими бы ни были разными, сходимся в нежелании ухудшать Шасту жизнь.              — Где была эта твоя личность, когда ты раскрыл его досье на весь город? — дёргает бровью Олеся.              — Я… Я не хотел.              — Не хотел? — со смешком переспрашивает Даня. — Серьёзно?              — Они с Робертсоном влезли в моё досье, не просто моё, в досье всего моего отряда, бывшего отряда. Это был словно… какой-то инстинкт. Когда покушаются на меня, я тоже защищаюсь нападением, но всё же не так, — качает головой Арсений. — Но когда нападают на мою семью… Я не могу отвечать за свои действия. Это меня не красит, я знаю, — тихо говорит Арс, опуская взгляд. — С этим надо что-то делать, однозначно надо, потому что… Семья должна делать человека сильным, а моя… Эти люди вытащили меня из интерната, их тайны, их жизни, их работа — неприкосновенное, а тут какой-то Антон? Сейчас я жалею о том, что сделал, понимаю, что Шаст — не тот человек, который стал бы как-то пользоваться информацией о моём отряде, не использовал бы это мне или им во вред, но тогда просто сработала выработанная годами защита. Это уже… Это не первый раз, когда о моей семье кто-то узнаёт у неё за спиной, — вздрогнувшим голосом шепчет Арсений. — В прошлый раз это кончилось тем, что из моего отряда сделали просто шавок на привязи с одним лишь условием «Подчинись. Или умри». Я больше не могу позволить никому поставить моих близких в такое положение. Откуда я мог знать, что Антон не такой же?              Арсений не смотрит ни на кого из присутствующих, впился взглядом в стену сбоку, руки спрятал в подмышках, сжавшись в плечах. Он ждёт нового нападения, новой волны скепсиса, но в ответ абсолютная тишина, молчание. Почему-то от этого ещё хуже, ещё страшнее.              — Если кто-то решил тебя напугать — напугай первым, — медленно кивает Арс. — Если кто-то хочет тебя подчинить — покажи, что у тебя больше власти над ним, чем у него над тобой. Если тебя хотят ударить — напади первым. Этому меня научила жизнь в интернате. И я… Я не знаю, правильная ли эта тактика, — резко смотря на Даню стеклянными из-за сдерживаемой влаги глазами, придушенно выдавливает из себя Арсений. — Наверное… Скорее всего… Судя по тому, что произошло с досье Антона, неправильная. Или не всегда правильная. Я сделал это на эмоциях и уже сто раз пожалел. Жалею об этом, как и о многих других сделанных вещах, но конкретно в этой хотя бы могу надеяться на понимание. На понимание причины поступка, не на понимание самого поступка, — едва слышно заканчивает Арсений, тяжело вздыхая.              Ещё какое-то время на кухне стоит абсолютная тишина, а потом неожиданно говорит именно Ира:              — Тебе бы к доктору, Арсений, ну, ментальному…              — Ага, я знаю, — тихо усмехается Арс. — Может, однажды… Главное, не к Метиде.              — Почему? — потерянно хмурится Ира. — Ты же понимаешь, что на приёме у психотерапевта тебе всё равно придётся рассказывать о том, о чём не хочется? О том, о чём больно и неприятно рассказывать. Иначе твои беседы с доктором не будут иметь никакого терапевтического эффекта.              — Может, в этом для меня и проблема, — пожимает плечами Арсений, запрыгивая, присаживаясь на край столешницы. — Может, для меня важна свобода выбора: что именно и когда я смогу открыть, как я это открою, в какой последовательности. Разве не лучше, когда ты сам это выбираешь? А не когда тебе забираются в голову и видят всё сразу?              — Ну, прямо-таки всё сразу они не видят, телепатия, насколько я знаю, всё-таки не совсем так работает, — качая головой из стороны в сторону, чуть щурясь при взгляде на потолок, тянет Серёжа. — Всё-таки они получают информацию дозированно. Первым делом видят либо то, что произошло недавно, либо то, что тебя сильно тревожит. Всю жизнь за раз она тебе точно не просмотрит. Так что, если в этом главная проблема, можешь так не волноваться.              — Ага, сходи всё-таки к доку, — стукая пару раз указательным пальцем по своему виску, многозначительно хмыкает Даня. — Это не зазорно, нам всем надо. Меня вот затолкали, я тоже поначалу не хотел, но… Знаешь, всего три-четыре сеанса было, а я уже смотрю на кое-какие вещи по-другому, где-то с души начал спадать груз. Главное не бояться говорить и уметь слушать. Несмотря на то, что ты иногда ведёшь себя как мразотнейший задира-провокатор, мне всё-таки кажется, что ты не прогнивший до сердцевины человек, Арс. Ещё есть смысл посражаться за свою душу.              — Его аж передёрнуло от твоих слов, — заходится смехом Олеся.              — Кому-то я-я-явно больше по нраву амплуа плохого парня, — усмехается Серёжа.              — Мне кажется, это было больше похоже на болезненную судорогу, — бормочет себе под нос Ира, заворачиваясь поглубже в кардиган.              — Олесь, закажи еду, как обычно, только на одну порцию больше, чтобы на Антона тоже было, — спешит сменить тему Арсений. — И прикройте меня кто-то плотно на балконе, хочу покурить. Дым вреден для кошек…              — Ты не против компании? — подскакивает со стула Даня.              — Если ты хочешь со мной покурить — нет, если ты просто следишь за мной — против, — бурчит Арсений.              Через минуту они остаются на балконе только вдвоём, Ира закрыла их с той стороны. На улице как-то незаметно быстро стемнело… Арсений усаживается на перилах открытого балкона и закуривает, глядя на сеть городских кварталов, перекрывающих вид друг на друга высокими зданиями.              — Не грохнись только, — ворчливо просит Даня.              — Ты хочешь обсудить со мной что-то с глазу на глаз? — прямо спрашивает Арсений. Отвечает на вопросительный взгляд Амброзии: — Мне кажется, у нас ещё не настолько оттепель, чтобы бегать вместе на перекуры, ещё и на закрытый с другой стороны балкон, можно было сходить поочереди.              — Если я тебя напрягаю, могу выйти…              — Брось, не делай вид, что у тебя нет какого-то разговора тет-а-тет, — фыркает Арс. — Только подожди секунду…              Ухватившись крепко ногами за ограждение балкона, Арсений свешивается головой вниз с внешней стороны здания. Даня слышно чертыхается, испугавшись, вцепливается ему в колени, придерживая, хотя это необязательно от слова совсем… Балкон под балконом Антона пуст, Робертсон не стоит, развесив уши, — можно разговаривать.              — И какого хера это было? — возмущается Амброзия, стоит Арсению выпрямиться.              — Надо было проверить, не подслушивает ли Робертсон, — пожимая плечами, отвечает спокойно Арсений. — Ну так? Что ты хотел сказать? Только, бога ради, давай не будем устраивать каких-то разговоров по поводу непонятного взаимодействия с Антоном, я не хочу это обсуждать.              — Я тоже не то чтобы горю желанием, и я не об этом хотел поговорить, но… Бля, это тоже на самом деле стоило бы обсудить.              — Что тут обсуждать? — тяжело вздыхает Арсений. — Мы связались с человеком, который не позволяет себе глубоко привязываться в таком плане, но при этом сохраняет флиртующую манеру общения. С одной стороны, мы оба ему нравимся, с другой стороны, никто из нас не нравится достаточно, чтобы пробить его стену из нежелания попасться в старую ловушку. С людьми, у которых херово сложилось в долгих и серьёзных отношениях, всегда сложно в этом плане.              — Он… Рассказал тебе об этом? Мне он не говорил ничего такого, — опираясь локтями на балконное ограждение, расстроенно вздыхает Даня.              — У вас были откровения другого рода, — усмехается уголком губ Арсений. — Эй, нет, не подумай, что к тебе относятся просто как к телу для ебли, я это без язвительности. Серьёзно. Быть с кем-то рядом вот так для него — это тоже по-настоящему ощущается испытанием на доверие и искренность. Но, если что, я тебе ничего не говорил, — грустно улыбаясь, Арсений изображает, как закрывает свой рот на молнию. — В каком-то плане, не знаю, осознанно ли, но он разбрасывает откровения вот так: с кем-то искренне рассказать что-то, с кем-то искренне отдаваться ощущениям, но никогда и то, и то с одним человеком.              — Но, даже если ему было бы так проще, никто из нас двоих не согласится на такую странную полигамию, — мрачно усмехается Даня.              — Нет… Это слишком странно. По крайней мере для нашего менталитета, для наших, м, ценностей?              — Что-то в этом роде, — медленно кивает Амброзия, тяжело вздыхая. — Я не знаю, как для тебя, Арсений, но для меня всегда важнее то, что будет лучше для моего близкого человека…              — Это и херово, Дань, — хмурится Арсений, поворачиваясь к Амброзии полубоком. — Завязывай с этим. Начни выбирать себя. Иначе пропадёшь.              — Ты так говоришь, чтобы слить меня с этого треугольника? — неискренне подозрительно щурится Даня, шутит.              — Ага, надо же как-то устранять конкурентов, — поддерживая чужой настрой, шутит в ответ Арсений. — А если серьёзно… Мне всегда было жаль таких людей, как ты. Может, это не совсем то же самое, конечно, но ты мне напоминаешь мою мать. Не биологическую, приёмную…              — Из отряда наёмников? — обеспокоенно интересуется Даня.              — Да… Её позывным было «Сколопендра», она была матерью для всего отряда, какая бы ни была разница в возрасте с остальными… Очень сильная, стойкая, бесконечно защищающая женщина, но она… Она никогда не видела ничего дальше этой защиты, Дань. Вся её жизнь, всё её существование, весь её смысл свёлся к опеке над нами, к защите нас, к обереганию и обучению. Она дала мне больше, чем кто бы то ни было на этом свете. Она дала мне больше, чем все кровные родственники, вместе взятые. Она отдавала всю себя, всё, что у неё было, снова и снова, раз за разом… И в один момент не выдержала, треснула и просто… Утратила волю. Абсолютно, — глухо выдавливает из себя Арсений. — Раньше она могла придумать, как выбраться из любой ситуации, была избирательна в обучении, в наборе новых членов отряда, в выборе заказов, а потом просто…              У Арсения отнимает голос, он бегает слезящимися глазами по короткой линии горизонта, выглядывающей отрезком между двух высоток. Прерывистый вдох, надо взять себя в руки, просто дышать…              — Логично было бы отстранить её от дел, не позволять ей продолжать быть главой, забрать у неё какое-то право власти, но мы были так… привязаны к ней, что просто…              — Шли ко дну вслед за ней, — тихо шепчет Даня, понимающе кивая при сочувствующем взгляде на Арсения.              — Да… И всё, всё пошло по пизде из-за этого. Не из-за её обретённой бесхребетности, а от врождённой нашей, — загораясь злостью, шипит сквозь зубы Арсений. — Мы как были кучкой подобранных ею, потерянных по жизни подростков и детей, так ими и остались, будучи взрослыми мужиками. Видели, что от миссии к миссии суть заданий становится всё пиздецовей, а мы ведь задумывались, как… Ну типа, не знаю, отряд героев специального назначения, — шмыгая раздражённо носом, коротко вздёргивает почти догоревшей сигаретой Арсений. — А потом обернуться не успели, как стали шайкой обычных наёмных убийц. Она бралась за любую работу, которая обеспечивала лёгкий заработок, потому что тяжёлый стал ей просто не под силу. А мы и не сказали ничего. Раз тётя Диана решила, значит, так надо, наверное, — дрожащим голосом дразнит детский тембр Арсений, пожимая плечами. — Она научила нас стольким вещам, а нам самим, самостоятельно оставалось научиться только одному: ответственности. Но мы не смогли. Мы подвели её. Мы подвели друг друга. Мы подвели себя.              — Арс… Мне очень жаль, но почему ты рассказываешь мне это? Я начинаю думать, что где-то неподалёку Андрей, — нервно усмехается Даня.              — Это было бы комично второй раз за день, но нет, я говорю это, потому что хочу, чтобы… Во-первых, для того, чтобы ты нашёл какой-то урок в этой истории. Нельзя посвящать всего себя другим, потому что в определённый момент от тебя ничего не останется, — уверенно кивает Арсений и затихает на несколько минут.              — А во-вторых?..              — М? Что во-вторых?              — Ты сказал: во-первых, для этого. Для чего «во-вторых»?..              — Считай, это моя предсмертная записка, — тихо говорит Арсений, поворачиваясь к Дане всем корпусом, так и продолжая сидеть на краю балкона. — Я хочу взять на себя ответственность… Когда не берёшь её на себя сразу, со временем она растёт. Я слишком долго не брал.              — О чём ты? — настороженно спрашивает Амброзия, готовясь ловить Арсения за руки и ноги.              — Мы сами завели себя в яму, в которой сейчас барахтаемся. Мы не должны были брать заказ от генпрокуратуры, дело пахло дерьмом за пять миль, Дань. Но Сколопендра смотрела только на ценники, подписала контракт, — пожимает едва заметно плечами Арсений, уводя взгляд в сторону. — Надо было убрать одного судью… Честного судью. И они бы убрали, всё прошло бы идеально, если бы у одного идиота не проснулась бы в моменте совесть. Это ведь было неправильно, да? Убивать, может, единственного честного судью во всей стране… Вот этот идиот и вмешался, выступил против своих же, а цель скрылась. Судья сбежал, выследить его не удалось. Скорее всего, запрятался в каком-нибудь лесу, в мёртвой деревне, не знаю…              — Как звали того идиота? — тихо спрашивает Даня. Судя по взгляду, он знает ответ.              У Арсения сводит болезненной судорогой желваки от того, как он сжимает челюсть. Он ведь всё понял, зачем надо говорить это вслух? Ладно, Даня имеет право бить по больному после того, как Арсений выводил его из себя.              — Арсений, — натянуто улыбается Арс. — Этого идиота звали Арсений…              — Тёзка, как интересно, — с горькой усмешкой тянет Даня.              — Да, нелепое совпадение, — с нервным смехом, быстро промаргиваясь при взгляде вверх, шепчет Арс. Улыбку, пусть и натянутую, теряет довольно быстро. — Я подставил их, я…              — Ты поступил правильно, — твёрдо и быстро перебивает его Амброзия.              — В общем понимании правильного, может, и да, но точно не для своей семьи, — резко качает головой Арсений. — Может, кажется, что заказ был не такой уж и важный, не такой уж и крупный, судья отошёл от дел и это главное, но нет, там, сверху, так не мыслят, Дань. Мы не выполнили контракт, ещё и цель проебали, неизвестно, куда он бежал и что кому сольёт.              — Так ты оказался в «Осе»?..              — Такова сделка, — медленно кивает Арсений, вонзаясь в темноту ночи пустыми глазами. — Мы должны отработать на «Осу» пять лет для компенсации того проёба.              — «Мы»? — хмурясь переспрашивает Даня. — Весь отряд?              — Технически… Это спорный вопрос. Я под особым наблюдением, всё-таки я сорвал ту миссию, так что все остальные свободные агенты при «Осе», ну, насколько это возможно для неё, а я… А я на привязи. У меня чип в сердце.              — Твою же… Стой, Арс… Ты сказал, предсмертная записка, потому что…              — Ты не дослушал, — с дрожащей улыбкой прерывает Арсений. — Я никогда не найду в себе смелости рассказать это кому-то ещё из тех, кто рядом, потому что они, особенно Антон, возненавидят меня, но мне кажется, что ты сможешь понять. Я не знаю, почему, но… Блять, ты же как-то находишь в себе силы на то, чтобы понимать меня, пытаешься со мной поладить после всего, что я тебе сделал. Я наглею, да? Сам же сказал тебе, чтобы ты думал в первую очередь о себе.              Даня смотрит на него, как на смертельно больного. Со страхом и опаской, будто бы отсчитывая последние секунды жизни, последние удары пульса, который должен вот-вот затихнуть. Так, наверное, и случится, но не сразу после тех слов, что Арсений должен сказать хоть кому-то. Почему-то стало так важно, чтобы хоть кто-то узнал…              — Они не стали наращивать градус постепенно, первым же заданием было… — Арсений осекается, во рту резко становится так сухо, будто ему насыпали в глотку песка. — Нас «завербовали» два… два с половиной года назад. Надо было… Это было работой над ошибками, мы не смогли убрать неугодного, нам дали другого.              Тоска или вина, страх или стыд, безысходность от пропитавшей всё тело уверенности или что-то ещё, но оно Арсения душит. Сжимает горло, спирает грудную клетку.              Он бы хотел покончить со всеми этими чувствами, со всем стрессом, навалившимся в последнее время, одним простым действием: точным движением лезвия, крепким узлом на верёвке, одним верным шагом на дорогу — но ещё слишком рано, он не может снова сбежать от ответственности, у него осталось незаконченное дело. Если загробная жизнь существует, то Арсению в ней не будет покоя в том случае, если он уйдёт, не разобравшись с этой ошибкой.              — Сильный агент, чёрный уровень опасности, но слишком неудобная, несгибаемая воля и противная жажда свободы, своё понимание правильного, несовместимое с интересами генералов, — придушенно говорит Арсений.              Быстрее, нужно говорить быстрее, чтобы этот разговор не растянулся на вечность, чтобы успеть уйти (сбежать?) до прихода домой его хозяина. Чтобы быстрее разобраться с остальным. Чтобы быстрее «разобраться» и с собой.              — Ты всё понял, правда? — тихо спрашивает, не решаясь взглянуть в Данино лицо. Так тихо, он будто перестал дышать. Или это остановилось дыхание Арсения? — Мы должны были убрать его, должны были убрать… ликвидировать… Мы должны были убить сбежавшего из цирка, сорвавшего ошейник… зверька…              Нет, он не может сказать прямо, не получается выдавить из себя имя. Не получается сказать даже позывной. Не хватает смелости. Нет возможности поставить слова «убить» и «Антона» в один ряд. Не после знакомства с ним, не после пусть редких, но таких значимых разговоров, довернувших внутри то, что и так начинало переворачиваться вверх дном.              — Они действовали, как и всегда, идеально, но я… Я стал палкой в этом идеальном колесе. Мы все были в городе тогда, но они не подпускали меня к работе, то ли ждали того, что я снова облажаюсь, испорчу им работу, то ли потому что боялись за меня, ведь я был «под особым наблюдением». Всё должно было сработать как часы, всё сработало бы как часы: Паук взломал системы безопасности здания, убрал все камеры, привлёк внимание массовыми кибератаками; Термит заминировал здание так, что оплошности возникнуть не могло, никто не мог снять взрывчатку, кроме тех, кто знал, как именно она работает, Муравей держал под прицелом на всякий случай, чтобы добить, если вдруг зверь успеет уклониться. Но он не успел, — дрожащими губами, почти беззвучно шепчет Арсений. — Всё было идеально выверено, взрывчатка была расположена таким образом, чтобы обломки обрушились кучей, а не громадными кусками, которые могли бы сложиться в домик и оставить зазор, в котором можно было бы спастись.              У Арсения кружится голова. Тело его подводит, в глазах время от времени то и дело темнеет. Он не слышит дыхание, но тревожный стук сердца заполняет собой всё, перебивая даже шум города.              — Всё было идеально, если бы только… Если бы только этот идиот не вмешался снова со своим видением правильного-неправильного. Груда обломков не обрушилась на него со всей силы… Это убило бы на месте… У самой земли… Из тени падающих обломков на мгновение, на спасшее жизнь, но не тело мгновение возник купол, смягчивший удар падающих каменных кусков. Именно это на одной из записей заметил Адриан, — тихо и пусто произносит Арсений. — Он срастил, что я был там, но не понял, как это трактовать, ведь купол из тени смягчил удар… Переговоры перехватил Паук, он подумал, что на той записи засветился Термит или Муравей, они до сих пор не знают, почему… почему Антон выжил там.              — Ты спас ему жизнь, Арсений, — поражённо выдавливает из себя Амброзия.              — Я причастен к тому, что с ним случилось, ты как вообще слушаешь?! — взъедается моментально Арсений. — Я мог это остановить, я должен был остановить всё это с самого начала, мы должны были взять на себя ответственность за всё, совершённое без собственной критической оценки, мы должны были перестать слушать Диану, мы должны были… быть другими!              Арсений не видит ни черта за пеленой слёз, ему хочется схватить Даню за затылок и расшибить ему голову об стену, потому что он не понял, ничего не понял!              — Он ненавидит эту жизнь, он живёт в болях, муках, он утратил единственное, что было для него важным! Он должен был либо оставаться тем, кем был, либо умереть, чтобы никогда не жить так, как сейчас. Я спас его жизнь? Я уничтожил этого человека, — зло сипит Арсений, с силой жмурясь. — Я не смог остановить их вовремя, но я не могу позволить им продолжать всё это. Адриан, Ира… Кто будет следующим? Это они, мой отряд, моя семья охотится за вашими головами, ну что? Продолжишь искать плюсы? — раздражённо выпаливает Арсений.              — Это я уже понял, послушай…              — Да какого чёрта ты такой спокойный?!              — Потому что я всегда такой, когда рядом кто-то в расшатанном состоянии, потому что надо быть сильным для… — Даня осекается, вовремя замолкая. — Ты выглядишь, звучишь так, будто бы собираешься совершить настоящую глупость. Будто хочешь пойти и пытаться достучаться до этих людей открытыми разговорами или, ещё хуже, хочешь ввязаться с кучей наёмников в бой, в котором у тебя не будет шанса в одиночку. Ты знаешь имена, способности этих людей, мы должны рассказать и…              — Нет, — резко качает головой Арсений. — Это может закончится только одним путём. Всё время, всю жизнь у нас были развилки, был третий выбор, но мы. Его. Проебали. И теперь осталась только одна дорога. Лишь одна правильная дорога, — тихо, будто бы превращаясь в эхо, опустевшим от эмоций голосом повторяет Арсений. — Мы оступились и весь наш путь превратился в порочный круг. Я разорву его. Я должен был с самого начала, всё ждал знака судьбы, видимо. Но после этого проклятого корабля… Какие ещё я найду отговорки, чтобы не решаться? Тварь ли я дрожащая или право имею?..              — Ненавижу ёбаного Толстого, блять.              — Это Достоевский, Дань, — улыбается грустно Арсений.              У Дани сжимается сердце. Эта улыбка. Он видел уже такую, у многих, кого потерял, видел. Эта улыбка — прощальная.              — Если ты не видишь другой путь, значит, ты так ничему и не научился, Арсений…              — Я вижу другие пути, много-много других путей… Но я выбираю этот.              — Ты пытаешься себя наказать за то, что был хорошим человеком? — вцепливаясь в чужой локоть, вскрикивает Даня.              — Я хочу наказать себя за то, что боялся быть достаточно хорошим человеком. Эй… Съешь порцию, которую Олеся заказала на меня, я, наверное, не вернусь.              — Я не хочу переживать это снова, — вцепливаясь в руки Арсения, судорожно умоляет Даня.              — Прости.              Тень на балконе достаточно густая, чтобы материализовать из неё десяток крепких рук, способных удержать Даню на месте и закрыть ему рот, чтобы не звал никого на балкон. Конечности из мрака растворятся, когда Арсений будет на достаточном расстоянии, когда скроется из виду и Амброзия не сможет броситься следом.              Путь был выбран. Наверное, зря Арсений за всю свою жизнь ни разу не побывал у «ментального доктора». Что на самом деле нашёптывает ему этот «правильный» выбор? Собственное понимание справедливости или вина?              Больше ничего не важно.                     

✶ ✶ ✶

      Не то чтобы Зверь мог отказать Оксане, не то чтобы мог ей перечить, но брать её с собой он однозначно точно не хотел и не хочет. Она слишком много значит. Для Антона и для Зверя тоже на самом-то деле. Идти с ней в пекло, на какие-то разборки, лезть с ней в бой — значит постоянно думать о её защите. Зверь сейчас не хотел бы на это отвлекаться.              С одной стороны, он понимает, что Стихия, размазавшая даже его, Зверя, может за себя постоять ещё как, защищать, прикрывать её не надо, только вот то самое «но...», исходящее от Антона. Но мало ли что, но лучше подстраховать, но она же наша Окс.              Это старшебратское сюсюканье настолько глубоко сидит, что пропитало даже личность Зверя. Девяносто пять процентов его восприятия Оксаны — достойный воин, способный победить даже его, и пять оставшихся процентов — «Моя хорошая, моя милая девочка, надо за ней приглядывать, она же сестрёнка». Бр-р-р, аж озноб по загривку пробежал.              Любовь делает сильным Антона. Зверя же она явно ослабляет, превращает в размазню. К чёрту эмоции и чувства, оставить только чутьё, обоняние, идти сквозь кварталы от места к месту, от поворота к повороту. Прямиком за шлейфом смутно знакомого запаха. И чем сильнее с каждым поворотом становится запах, тем ярче горит в сознании слово «БОЛЬНО!».              — Тебя трясёт, остановись, возьми передышку, — требует Оксана, ловя за лапу.              — Они могут уйти, — встряхивает головой Зверь. — Мы должны идти. Но ты можешь… Тебе стоит остаться.              — Нет.              — Как скажешь…              Нервно почесав лапой за ухом, Зверь продолжает свой путь. Что он будет делать, когда найдёт того, на чей запах движется? Первым делом нужно узнать, причастен он к тому, что случилось со зданием или просто оказался рядом. Может, это был просто прохожий с таким ярким запахом, зевак в тот день было много… Может, это кто-то из работников службы спасения. Может, это вообще не злодей, не подрывник, а лишь тень того дня.              Всё складывается в разочаровывающую, но логичную картину, когда Зверь подходит к месту, где запах становится особенно ярким. «Фокс-плаза». Всё это время он шёл не на запах человека, а на запах места! Отстроили высотку, выглядит так, будто бы никогда её и не взрывали, будто бы с ней никогда ничего плохого не случалось. От этого в груди поднимается злость и даже зависть, потому что проклятая «Фокс-плаза» стоит как ни в чём не бывало, а Антон!.. Его никто не отстроил так, будто ничего не было.              — Куда дальше? — спрашивает сбоку Оксана.              — Никуда, я проебался, — фыркает Зверь. — Мы шли на запах места, где всё случилось.              — Не может быть, — хмурится Окс, коротко качнув головой. — Место пахнет собой в конкретном месте. Здание пахнет собой только на своём периметре, здания же не движутся по городу, Шаст, так что…              — Я не мог идти всё это время по запаху здания, ведь зданием пахнет только здесь, — оживает Зверь, выпрямляясь.              — Ага…              — Но это значит, — хмурится он потерянно и замолкает.              — Значит, наши клиенты прячутся здесь, в этом здании, раз пропахли этим местом.              — Прячутся на моей могиле, — рыкает Зверь, кривясь. — Стервятники. Но здание большое, а запах сильный уже повсюду, я не вычленю более точный. Как нам искать дальше?              — В этом здании есть только одно укромное место, где не ходят лишние люди, — палец Оксаны указывает не на само здание, а на маленькую пристройку, которая так и осталась не восстановленной после взрыва. — Теперь это заброшка. Думаю, стоит искать там. И скорее всего в подвале.              Причин спорить у Зверя нет. Он бредёт слепо, как зачарованный, к сгоревшей после взрыва пристройке, отмазывается от охранника словами, что тут возможно скрываются преступники, а они с Окс из СДС. Благо, охранник не лезет в спор, ещё и подсказывает, с какой стороны вход в подвал, и просит быть осторожными, потому что заброшка всё-таки полуразвалившаяся.              — Вот умеешь же разговаривать, нормально общаться, а не только рычать и бросаться на всё, что движется, — тянет недовольно Оксана. — Почему всегда так нельзя было? Чё вот ты как бешеный обычно себя вёл?              — Доводили потому что, — буркает недовольно Зверь, обходя здание с нужной стороны.              — Мг. Как же.              — Со всем моим к вам уважением… Не ебите мозги, миледи, — фырчит недовольно Зверь.              — Ну раз «со всем уважением», — саркастично тянет Оксана.              Замерев у двери, ведущей в подвальное помещение, Зверь прикладывает когтистый палец к губам, призывая к тишине. Окс мгновенно переходит в серьёзный настрой, кивает, чуть хмурясь. В её руках появляется ледяной меч, на теле сковывается доспех изо льда.              Уже у двери Зверь чует: да, здесь запах, по которому он шёл с другой части города, от сквера, что был заминирован, особенно концентрированный. Страх, тревогу и опаску перебивает другим чувством — смятением. Потому что, кроме запаха этих людей — а Зверь не сомневается в том, что к подрыву здания была причастна целая группа, не один человек — кроме сырой вони подвала и затхлого запаха пыли, чувствует и другое, то, что заставляет потерянно хмуриться: режущий ноздри металлический запах крови. Сильный, слишком сильный для маленькой кровопотери, характерной поверхностному ранению или природному женскому кровоизлиянию… За этой дверью — не лужа крови, а целые реки.              — Останься здесь, тут что-то не так, — шёпотом просит Зверь, отодвигая Оксану за свою спину.              Конечно она его не послушает, конечно пойдёт следом всё равно, но хотя бы за ним. Хотя, если брать в учёт уровень защищённости тела, разумнее было бы пустить Окс первой: ледяной доспех защитит от удара клинка, взрыва или пули хоть как-то, тело Антона и Зверя может уповать только на быструю регенерацию.              Металлическая, покрывшаяся чёрными следами от дыма дверь открывается с трудом, истошно скрипя. Безумно громкий скрежет проржавевших, повреждённых временем и старым взрывом петель не оставляет ни малейшего шанса остаться незамеченными. Странно, но каким-то образом, в каком-то смысле, невзирая на этот скрип, Зверь и Оксана не привлекают к себе внимания. Никто не бежит проверять, кто зашёл, не слышится настороженный окрик «Кто там?», в подвале царит мёртвая, пугающая вкупе с металлическим запахом крови тишина.              Зверь прикидывает варианты: почему до сих пор никто не показался, не издал ни звука? Либо сейчас в убежище подрывника никого нет, либо группа притихла, чтобы напасть из засады, либо у них что-то произошло, кто-то напал на них раньше, и это логично и легко связывается с запахом крови, который настолько яркий, что его чувствует даже Оксана без экстраординарного обоняния, судя по тому, как кривит нос и сжимает меч посильнее в своих руках.              Задерживая Оксану выставленной рукой, Зверь и сам замирает. Он слышит. Слышит придушенный, предсмертный кашель, хрипы, которые ни с чем не спутаешь: с таким звуком вырывается за считанные до смерти секунды кровь из глотки при повреждении внутренних органов. Зверь слышит учащённое дыхание: не злое, не пропитанное яростью, гневом и ненавистью — испуганное и болезненное.              Зверь и Оксана движутся медленными, беззвучными шагами, но на самом деле это не так необходимо. Единственный, кто может сейчас их увидеть, не заметил бы и влетевшую в здание машину. При виде дальнего помещения подвала за открытой настежь дверью Зверь замирает в немом исступлении.              Вот она… кровь. Бесконечно много крови, растёкшейся ручьями по серо-жёлтой потрескавшейся плитке. По полу разбросаны тела в чёрной, пропитавшейся кровью одежде, чёрные плащи, прикрытые платками лица — наёмники. Одно, два, три… Четыре тела, выглядящие так, будто бы их разорвало что-то изнутри. Кровь стекает с пустых глазниц, вытекает изо рта, струится рекой из пробитой насквозь грудины — их будто заставили проглотить гранаты с оторванной чекой.              Ни крупицы жалости в Звере, разумеется, нет. Он уверен, на тысячу из ста процентов уверен в том, что это наёмники, причастные к взрыву два с половиной года назад, причастные к вернувшимся недавно подрывам в городе. Зверь не сомневается, не сожалеет, но и не испытывает разочарования, что разобраться не дали ему своими зубами и когтями. Может, это чувство и было бы, но его перебивает замораживающее замешательство.              Между четырьмя разбросанными по комнате трупами на коленях сидит знакомый мужчина. Он был там, в конференц-зале вчера, это его запах почувствовал Зверь, это он пах той самой болью. Арсений… У него на руках, в такой же чёрной одежде и плаще, умирающая женщина: неглубокая сеть морщин, полностью поседевшие волосы, дёргающаяся в предсмертных судорогах грудная клетка. Арсений шепчет что-то так сбито, таким дрожащим, срывающимся голосом, что различить слов не получается. Кажется, он… просит прощения.              — Ты всегда… делал всё… правильно, — с дрожащей улыбкой выдавливает между кровавыми хрипами женщина, и через секунду её взгляд пустеет, замирая в одной точке, а руки, державшие Арсения за предплечья, безвольно падают вниз.              Придушенный крик в себя. Болезненный и нечеловеческий. Антон слышал такой, когда Оксана потеряла брата, и больше не слышал подобной боли и злости в голосе живого человека никогда. До этого момента.              Арсения разрывает рыданиями, от которых болезненно сжимает сердце даже Зверю. Его дрожащие руки цепляются за плечи мёртвой женщины, вжимают её в себя. Он просит прощения, едва выжимая из себя слова сквозь удушье слёз, и почему-то зовёт маму.              Кусочки Антоновых воспоминаний, отрывки сказанного Арсением, его чувство вины — всё медленно становится на место. Не совсем верно, Зверь, как и Антон, приходят не совсем к правильному выводу, но пока решают отложить разбор на потом.              — Он должен выжить? — тихо спрашивает Зверь, переводя пустой взгляд к окаменевшей Оксане.              — Что?..              — Если ему стоит выжить, то лучше бы тому с успокаивающей способностью побыстрее оказаться здесь. Я знаю этот запах, Стихия. С минуты на минуту… Он себя убьёт.              Сбрасывая с себя ледяной доспех, Оксана отходит быстро в коридор, через несколько секунд оттуда слышится звук телефонного разговора. А Зверю тут делать больше нечего, пора вернуть основного владельца, пусть дальше справляется сам — со Зверя на сегодня хватит. Нет, ладно, он дождётся, когда тут всё утихнет… Возвращать Антона из тьмы в такое — несправедливо.              Самое худшее и болезненное должно оставаться лишь в памяти Зверя. Эта комната с четырьмя разбросанными трупами и пятым, у рыдающего, молящего о прощении Арсения на руках, должна остаться на задворках памяти и не терзать Антону нервы. Точнее… Он не должен оказаться в этом моменте вот так резко. Потом, уже в относительно спокойной обстановке, когда Оксана будет рассказывать Шасту, что случилось, Зверь подкинет картинки. Только картинки… Звук того крика внутрь себя, эти рыдания и мольбы Антону лучше никогда не услышать.              Последнее, что может сделать Зверь — не для Тэнебры, не для Окс, а лишь для Антона — отключить сейчас Арсению всё: чувства, ощущения, мысли. Зверь пробирается в чужое, раскрытое сейчас, растерзанное муками сознание и шепчет в тревожной тьме лишь одно слово: «Спи».              У Арсения не остаётся ни чувств, ни ощущений, ни мыслей. Его затягивает в холодную, приятную своей пустотой темноту.