Пять

      

✶ ✶ ✶

             — Я довёл его до этого решения, до этого вывода, — крепко жмуря глаза, задыхаясь от эмоций и усталости вкупе, выжимает из себя Антон.              — Брось, Шаст… — шёпотом просит не винить себя Даня. Его до сих пор трясёт.              Они сидят, как и много раз до этого, в курилке-беседке у офиса СДС, но в этот раз всё по-другому. В этот раз вокруг — сплошная темень ночи, тихой и тревожной, как никогда прежде по ощущениям Антона. В этот раз Антона и Даню трясёт не от боли или личных переживаний, а от страха за то, что будет дальше с Арсением, закрытым в мягкой палате при лазарете наедине с Метидой.              Сейчас начинает казаться, что всё вело к этому. Когда-то, в те времена, когда Антон активно смотрел политические «обзоры» от Шульман, он услышал от неё про то, что нельзя позволять себе думать, что всё шло именно к этому, всё, что было до сего момента, было предвестниками кошмара, нельзя свести всё прошлое к точке невозврата, нельзя. Антон одновременно и помнит эти слова, и не может в них поверить.              — Он приходил ко мне ночью после нападения снайпера, он просил не оставлять его одного, но я послал его куда подальше. Потом, блять, смиловался, сказал, чтобы приходил, — со злостью на самого себя, сквозь удушье тараторит Антон. — Я не мог вколоть себе лекарство, он застал меня за попыткой и предложил помощь, а потом… Он спрашивал, разве не самое главное, что я выжил, разве не осталось в моей жизни того, ради чего можно было бы смириться с протезом, корсетом, лекарствами и прочей хернёй, главное, что жив. А я сказал… Я сказал, что… Он пытался сторговаться с совестью, пытался услышать от меня то, что заглушило бы в нём вину, но я сказал, что меня всё это сломало и я предпочёл бы умереть. Я видел в его глазах что-то… Будто надежда угасла. Он ведь после этого вечера настолько переменился, так сильно начал беспокоиться о снижении стресса для снижения боли. Я просто подтвердил его мысли, его опасения, я уверил в том, что это его вина.              — Это не значит, что ты виноват в произошедшем, — тяжело вздыхая, качает головой Даня. — Думаешь, до этого разговора в нём не было вины перед тобой?              Антон вспоминает тот вечер, когда Арсений перебрал в баре, где случилась потасовка. Странные вопросы о свободе, взвинченное состояние, разряды. Арсений говорил о вине уже тогда. Может, не Антон в него вселил это чувство, может, оно в нём уже было, но Шаст ведь подлил масло в огонь.              Антон благодарен своей сущности за то, что не выбросил его на поверхность в моменте всего произошедшего, потому что оказаться в том, о чём ему потом рассказала Оксана, — это слишком. Шаст многое повидал, это не преувеличение для красного словца, не гипербола, он действительно насмотрелся ужасов всяких, но это… Это было бы другое, это было бы слишком, потому что ни у Антона и даже ни у Зверя не было никакого контекста этой ситуации. Они шли на запах подрывников, а потом нашли подвал с кучей трупов и Арсения, плачущего над ними, умирающего ментально следом за своим отрядом.              Оксана и Зверь, разумеется, пришли к выводу, что и Арсений был причастен к подрыву того здания, но сейчас в нём почему-то проснулась совесть. Как и было обозначено: у них не было информации, не было контекста. Контекст внёс примчавшийся вместе с Серёжей и Олесей после звонка Окс Даня. Не сразу. В моменте всех так трясло, все были в таком шоковом оцепенении, что было не до разговоров и объяснений случившегося. Надо было доставить Арсения под надзор мозгоправа, обеспечить место, среду, где он не сможет выполнить свой самоубийственный план. Этим ещё занимался Зверь, Антона вытряхнуло на поверхность, как только закрылась дверь мягкой палаты.              Сначала рассказ Оксаны, потом разговоры с членами команды, а потом уже вмешавшийся Даня. Слушать про то, что Арсений открылся именно ему было не страннее, чем слушать всё остальное. Кто-то, Антон даже не может вспомнить, кто, предположил, что Арсений мог придумать про то, что он шёл против команды, и выставил себя героем, а в Дане это вызвало такую сильную вспышку гнева, что пришлось схватить его животной лапой за шиворот и выволочь на улицу, лишь бы не случилось драки прямо под палатой.              Амброзия рассказал Антону всё, что ему открыл на балконе до своего ухода Арсений. Всё, что только помнил, до малейшей детали. Удивление — или уместнее будет: шок — было настолько сильным, что Антон на несколько минут абсолютно выпал из реального мира. В голове проносились отдельные моменты, кусочки воспоминаний складывались в мозаику, картинку которой показал Даня. Вина, перепады настроения и перемены в поведении, атакующие выпады и молчаливые мольбы о поддержке, хоть какой-то помощи. Арсений ломался у них на глазах всё это время, но это стало понятно лишь постфактум.              — Чтобы это не стало замкнутым кругом, — едва слышно говорит Даня, — не бери вину за то, что он остался в живых, на себя. Ему будет тяжело, ему будет больно, не просто больно, Шаст, это будут настоящие муки. Не вздумай сделать себя виноватым в том, что он остался в живых мучиться, как сделал себя виноватым в том же Арсений… Может, это прозвучит жестоко, но это был ваш выбор, это всегда было вашим выбором… Выходить на опасные задания, спасать, рискуя собой, сохранять жизни или забирать. Ты выбрал быть героем, зная все риски. Он выбрал уничтожить свой отряд. Я не к тому, что ты сам виноват в том, что случилось с твоей спиной. Не к тому, что Арсений виноват в том, что стало с его семьёй. Я к тому, что Арс не был виноват в том, что тебе пришлось продолжать жизнь без позвоночника, а ты не виноват в том, что Арсению придётся жить без семьи.              Из Дани вырывается надрывистый, дрожащий вздох, он складывается пополам, зажимая лицо ладонями. Всё ещё трясёт.              — Я чувствую себя такой тварью, ощущая облегчение и радость от того, что вы оба живы. Будто бы вам обоим было бы лучше в гробу, а я просто не умею принимать смерть, готов радоваться даже инвалидности, лишь бы живые.              — Дань, — надломленным голосом зовёт Антон, осторожно касаясь чужой сгорбленной спины. — Я не думаю, что мне лучше было бы там умереть, я сказал это тогда, потому что был херовый день. Когда накатывает, постоянно хочется сдохнуть, постоянно думаю, что лучше бы сдох там, но это когда накатывает…              — Ты должен сказать это ему, — перебивает Даня, резко выпрямляясь и вскакивая на ноги. — Должен сказать это Арсению, Шаст. И однажды, я надеюсь, он скажет то же самое тебе. А пока… Пока это всё просто пиздец, — коротко взмахивая дрожащими ладонями и тут же лихорадочно закуривая, бормочет Амброзия. — Сколько она ещё будет рыться в его голове? С каждой минутой ожидания всё хуже.              — Сам факт того, что осмотр Метиды так затянулся, — мрачный звоночек, обычно она справляется за минуты…              — Я должен был срастить раньше, — ходя кругами рядом с беседкой, шмыгает носом Даня.              — Будем по очереди одёргивать друг друга от этой мысли? — горько хмыкает Антон.              — Он сказал, что взрывчатку Термита может снять лишь тот, кто знает, как она работает, поэтому в сквере он смог обезвредить растяжку, на обезвреживание которой, по прогнозу Адриана, было всего ничего процентов вероятности, — бормочет себе под нос Даня. — Когда Адриан подорвался, он постоянно спрашивал, что он помнит, приглядывал за ним, и однажды, в номере, когда Поз пытался прогонять тот вечер по воспоминаниям, именно Арсений сказал, что, возможно, Адриану не стоит это вспоминать. Это была не угроза, он действительно беспокоился, амнезия спасла Адриану жизнь. Но зачем он дал нам запись с камер, где видно, как Термит минировал байк?              — Дань…              — Он хотел втереться нам в доверие или уже тогда начал давать подсказки? И зачем было носиться ночами с поисками источника взрывчатки, если он знал?              — Это было отмазой, он сбегал на встречи с отрядом, — тяжело вздыхает Антон, качая головой. — Там явно было как-то… неспокойно… Если сопоставить время, когда у него были ночные вылазки, и как он потом вёл себя утром и днём, Дань, сам посуди. Он был выжатым, либо в слишком депрессивном, либо в слишком агрессивном настрое. Может, он пытался говорить с ними, пытался донести до них что-то всё это время, а они то ли не слушали и настраивали против нас, то ли подпитывали в нём уверенность в «либо они, либо мы».              — Он сказал, что у него чип в сердце, — резко выпрямляется Даня, замирая на одном месте.              — Да, он гово… Блять, — Антон выскакивает из беседки. — Беги к нашим, нужны Адриан с Димой, нельзя откладывать, в «Осе» быстро узнают и!..              — У нас большое преимущество по времени, — твёрдо успокаивает Даня. — Поговори с Метидой, объясни, что нужна операция.              Несколько быстрых кивков и Антон с Даней разбегаются в разные стороны: Антон мчится к лазарету, Даня убегает за Димой и Адрианом, которым вместе с остальными было велено сидеть в квартире Антона и не отсвечивать, потому что ситуация стала максимально опасной и это вопрос сохранности их жизней. Казалось бы, отряда охотников за их головами больше нет, можно не бояться новых покушений, но ни Антон, ни кто бы то ни было ещё не может сказать с уверенностью, что за этим отрядом не стоял ещё один отряд надзирателей. От «Осы» вполне ожидаемо.              Когда Антон оказывается на этаже лазарета, набегу думает о том, как стоит просочиться в палату: влетать туда с шумом точно не стоит, Арсений не в том состоянии. Стоит постучать? Подождать всё-таки, пока Метида выйдет? Одна лишняя секунда может сыграть роковую роль.              Эти мысли оказываются не такими уж и важными, потому что Метида как раз выходит из палаты. Судя по её лицу, новости неутешительные…              — Как он? — теряя все мысли, бледнея, осипло спрашивает Антон. — Это глупый вопрос после всего, да?..              — Я понимаю, что за ним стоит, так что для меня не глупый, — качает головой Метида, опуская взгляд. — Он не в себе… Во всех смыслах. Пустой абсолютно. Если говорить научными терминами, то он в состоянии деперсонализации: не воспринимает себя, не воспринимает мир вокруг, нет чувств, нет мыслей, нет осознания себя, реальности, других… Но даже это обычно я узнаю от пациентов через разговор, от него же я не услышала ни звука. Внешне это даже не деперсонализация, а синдром запертого человека — он не двигается, не говорит, не смотрит, его сознание закрыто где-то глубоко в собственной голове. Сейчас это просто… тело. По крайней мере на поверхности.              — Но внутри, — испуганно хватается за слова Антон, — внутри же он есть, да? Где-то глубоко в себе, но…              — Пока да, ещё есть, — тяжело вздыхает Метида. — Вернётся ли, не исчезнет ли окончательно — даже я не могу спрогнозировать, Шаст. Высок риск становления мультиэссенцией, но для него это было бы спасением. Если бы откололась субличность, пусть забрала бы себе какую-то часть способностей, например, именно ту, что помогла разорвать людей изнутри, но она бы забрала и воспоминания, а он бы смог жить дальше без этого… кошмара. Сутки-двое буду просто наблюдать и пытаться вывести на диалог, возможно буду вводить в состояние гипнотического внушения, показывать ему образы, через которые выстрою терапию, способную вытащить его на поверхность, но это уже позже. Это вмешательство крайне опасно, я бы оставила его на последний момент, когда другого выбора не останется.              Антон медленно кивает. Слушать и слышать, что у врачей есть план, всегда как-то успокаивает. Даже если они тебе только что сказали, что всё плохо, что всё хуже некуда, стоит им начать говорить, что может спасти ситуацию, как они будут пытаться её спасти — сразу становится немного легче. Они же, врачи, умные люди, профессионалы, они… Может, это перекладывание ответственности?              — Его нужно прооперировать, — заглядывая в глаза Метиды, шепчет Антон. — У него в сердце чип, его могут снять нажатием одной кнопки в любой момент.              — В таком случае тебе нужно срочно вытащить из тёплой постели доктора Виваса, Антон, — хмурясь, бормочет Метида. Бегает сосредоточенным взглядом по полу, что-то соображая. — Ты хочешь доверить это Позову и Ищейке, — значит, она читала его мысли, а не задумалась, понятно. — Хорошо, но Вивас лишним не будет. Я свяжусь с ним.              — Спасибо, — на выдохе благодарит Антон, цепляясь за чужие локти. — Могу я пока…              — Говорить с ним без моего присутствия — плохая идея, я не могу этого позволить, — отрезает Метида.              — Значит, позвоните Альфреду, а потом посидите в палате со мной, пока я буду говорить с…              — То, что ты хочешь ему сейчас сказать, — тоже не лучшая идея, Тони, — качает головой Метида. — Я не могу точно определить его состояние, но твои слова подействуют на его психику не так, как ты этого ожидаешь. Ты думаешь, они приведут к облегчению, но они заденут кучу нервных окончаний. Твои запланированные слова могут привести его к психозу.              — То есть мне лучше вообще с ним не говорить?..              — Просто не об этом, — тяжело вздыхает Метида. — Сейчас ему нужен покой и умеренный социальный контакт. Грубо говоря, разговоры ни о чём. Чтобы он просто чувствовал людей рядом. И чтобы это не заставляло его чувствовать столько… На самом деле, Тони, судя по тому, что я всё-таки смогла выскрести из его сознания, тебе и правда не стоит с ним говорить. Один твой голос может спровоцировать ухудшение его состояния. Не принимай это на свой счёт. Просто в его сознании твой образ сейчас равноценен вине и утрате. Ты не виноват в том, что случилось, эта ассоциация не делает из тебя монстра, просто так работает связка психики, проецирование и ассоциативное мышление.              Оксана говорила Антону, что Зверь шёл по городу на запах, который в его памяти отпечатался словом «Больно». Зверь рассказал Окс, что он чувствовал этот запах от кого-то в конференц-зале, он шёл от Арсения. Не Арс завалил их камнями, он пытался спасти, но всё равно в памяти Зверя так отпечаталось: запах Арсения — равно боль.              — Свяжусь с Вивасом, подожди меня здесь, — мягко сжимая Антоново плечо, подбадривающе улыбается Метида. Шаст никогда не видел у неё такой тоскливый взгляд. — Мы его вытащим, Тони. Моя тоска связана лишь с осознанием того, как это будет сложно и болезненно.              Антон тихо усмехается, резко жмуря глаза. Становится ещё немного легче, даже если Метида это сказала лишь для того, чтобы успокоить сейчас Антона.              «Она правда в это верит», — рычащим гулом звучит в голове.              С неожиданности и даже испуга Антон вскакивает на ноги со стульчика, на который только-только присел. Это что, мать его, было?!              «Ты… Мы друг друга слышим?» — удивлённо спрашивает собственный голос в голове.              — Твою же мать, — бормочет Антон, смотря широко раскрытыми глазами на своё отражение. Пожелтевшими, со зрачком-щёлкой глазами. — Не знал, что ты умеешь разговаривать.              «Не знал, что ты умеешь слышать», — не остаётся в долгу Зверь.              — Хах…              «Что-то изменилось».              — Ты так думаешь? — нервно усмехается Антон.              «Ты говоришь с отражением, угомонись, мы в одной голове, не пизди вслух, а то в соседнюю палату положат».              — Очень смешно, — шёпотом огрызается Антон, нервно озираясь по сторонам. — Какого чёрта я тебя слышу? С другой стороны, это в очередной раз доказывает то, что мультиэссенция — не классическое диссоциативное расстройство. Только в Сплина давай превращаться не будем, окей?              «Почему стирается граница?» — игнорируя всё сказанное Антоном, спрашивает Зверь.              — Наверное, потому что я вспомнил всё, увиденное тобой, когда мне рассказывала о произошедшем Оксана, — дёрганно пожимает плечами Шаст. — Воспоминания наслоились.              «Так это уже итог стёртой границы, не тупи! — раздражается Зверь. — Всё этот… Виктор. Напортачил с чем-то наверняка!».              — Думаю, дело всё-таки в другом, — тяжело вздыхает Антон, качая головой. — То, что нас раскололо…              «Ты ничего не помнишь, и оно к лучшему», — грубо и резко прерывает Зверь.              — Но я… Я знаю…              «Во-первых, догадываешься, а не знаешь, — фыркает Зверь. — Во-вторых, даже если и знаешь… Знать и помнить — это не одно и то же».              — Ты мог бы сделать так, чтобы я помнил, — заглядывая в глаза собственного отражения, тихо произносит Антон.              «Тебе. Это. Не нужно».              — Может, это мне решать?              «Ты это и решил», — отрезает Зверь.              — Тогда, но сейчас решил бы по-другому, — фыркает Антон, закатывая глаза. Этот странный диалог начинает его раздражать.              «Да что ты? — не скрывая ехидной насмешки, тянет раскатисто Зверь. — Ну-ну. Решил бы ты по-другому, вспомнил бы сам. Без упрашиваний меня. А ты надеешься на то, что тебя будут отговаривать».              — Вообще нет, — раздражённо фыркает Антон. Впрочем, тут же закусывает губу. Это правда, а то, что он спорит со второй половиной собственной личности — полный бред. — Я… Пока не готов, да? — тихо спрашивает Шаст, избавившись даже от толики раздражения в голосе.              «Очевидно».              Знать и помнить — не одно и то же. Сложить два и два, чтобы получить четыре, было несложно, но всё-таки Зверь прав. Получить вероятно правильную, правдивую гипотезу и убедиться в ней наглядно… Антон ещё не готов. Не готов увидеть то, что скрыто в его памяти, не готов признать то, что это сделал он, сам, своими руками, по своему решению, по своему желанию. Не готов убедиться в том, что семья развалилась не потому что папа был безответственным, не готов признать, что сам разрушил свою семью, запугав члена семьи, вытеснил его из дома страхом перед собой.              «А ты всегда использовал свою способность во благо, Шаст? — спросил Стас в день знакомства с командой «Пандора». — То-то же, не забывайся».              Стас знает, да? Наверняка знает. Впрочем, как и Антон, только в отличие от него, у Стаса нет причин отрицать то, что случилось на самом деле.              Шеминов был знаком с Антоном с детства, не просто так всё же в семейном плане Шаст ассоциирует Стаса с дедом. Это не только из-за ворчливого характера, опеки в дедовском стиле (типа я за тебя ответственен, но ты вообще-то и сам можешь за себя постоять), но и из-за разницы в возрасте и некоторых моментов из прошлого.              У Роберта такой же фигурой был Чейз, который сейчас и выглядит дедом, стариком из-за ускоренного метаболизма, побочкой способности в виде суперскорости. Быстро передвигаешься — быстро и стареешь. У Роберта с Чейзом на самом деле почти такая же разница в возрасте, как и у Антона со Стасом: десять лет. В детстве они воспринимались старшими братьями, а сейчас… Да, всё-таки деды.              Когда Антону было пять, пятнадцатилетний Стас приглядывал за Шастом, их мамы, их семьи дружили и доверяли друг другу в подобном. Пока родители были в соседней комнате за праздничным столом, когда уходили куда-то вместе, Стас был с Антоном. Приглядывал, в каком-то роде даже воспитывал. Именно Стас научил Антона читать, и именно он был с ним рядом, когда у Антона впервые прорезалась способность.              Как Чейз мог оставить маленького Роберта, чтобы сбегать в магазин за вкусностью всего за секунду, и вернуться, едва моргнёшь глазом, так мог и Стас. Говорил: «Я вернусь, не успеешь ты спеть первый куплет «Маленькой ёлочке холодно зимой», спорим, мелкий?». И Антон действительно не успевал допеть куплет, как Стас, со своим телепортом, уже возвращался домой с полным пакетом всякой вкусной всячины.              Тогда было хорошо, тогда было спокойно и казалось, что бы ни случилось, где бы Антон ни вляпался в неприятность, стоит только позвать — вспыхнет синий свет и Стас окажется рядом, телепортировавшись. Только вот, когда Антону стукнуло десять, родители Стаса решили переехать в Америку, и Стас вместе с ними. Он обещал прилетать, навещать Антона. Мог бы хоть каждый вечер телепортироваться, если бы расстояние не было таким огромным… Он не соврал, действительно часто прилетал, раз в два месяца точно (это часто для такого расстояния).              У Стаса были связи в СДС, потому что он там работал. У Стаса были связи в «Осе», потому что он умел каким-то магическим для Антона образом налаживать контакт с разными организациями и людьми. Он всегда был в этом подвязан, знакомых было выше крыши и Антона в молодости почему-то пробивало странной гордостью, зазнайством от мысли «А я вот с ним знаком раньше вас всех».              И тем не менее… Стас никогда напрямую не говорил с Антоном о том «инциденте», после которого Шаст перестал видеть дома отца. Об «инциденте» говорили тревожным шёпотом на кухне мама и бабушка, говорили зачастившие вдруг отчего-то в гости врачи и люди в бело-синей форме (ККО — Комитет контроля одарённых). Стас никогда ни с кем не переговаривался этим пугающим, тревожным шёпотом, но Антон слышал, как именно таким шёпотом ему в один визит что-то рассказывала мама.              Антону тогда было страшно… После того, как мама рассказывала разным людям об «инциденте», они почему-то начинали смотреть на Антона иначе. Кто-то с интересом, кто-то со страхом, кто-то с неприязнью. Антону было страшно, что вот, выйдет после тревожных перешёптываний с закрытой кухни Стас и тоже посмотрит на него по-другому. Но вот дверь открылась, а Стас не изменился, как и его взгляд.              «Помнишь ту песню, что про дорогу добра? — спросил Стас, уперев руки в бока. — Это должно быть гимном любого человека, Шаст. Твоей силы будут бояться, если ты будешь использовать её во вред. Твою силу будут уважать и любить, если она будет направлена во благо. Просто реши, чего бы тебе хотелось от людей: страха или любви?».              Встрепнув отросшие Шастовы кудряшки, Стас пошёл на кухню ставить чайник. Как ни в чём не бывало. И словно ничего не случилось, принёс Антону пакет вкусностей из магазина. И будто бы не на Антона все смотрят с опаской или неприязнью, сидел с ним до ночи, обсуждая новые фильмы и успехи (и неудачи) в школе.              — Я связалась с Вивасом, он будет тут в течение десяти минут, — возвращаясь, говорит Метида. — Так… С тобой у нас что?              — Слышу Зверя, — открыто признаётся Антон, тыча пальцем в висок. А какой смысл скрывать? Ещё и от своего психиатра? Ещё и от телепата? От Метиды??? Смысла скрывать нет никакого. — Раньше такого не было. Я даже не знал, что он умеет разговаривать.              — О, значит, обратное слияние всё-таки возможно, — в глазах Метиды загорается учёный интерес. Это выглядит довольно пугающе… — Не ругаетесь?              — Сложный вопрос, — морщась, качает головой Антон.              При новом взгляде в зеркало замечает, что глаза стали привычного цвета, клыки с когтями спрятались, всё животное ушло. Как бы Зверь ни выплыл на поверхность, не затолкав при этом в темноту подсознания Антона, сейчас его уже здесь нет.              — Вы… Вы знаете, что я сделал? — тихо и нерешительно спрашивает Антон, коротко смотря на Метиду, но тут же опуская взгляд.              — В каком смысле?              — После чего произошло разделение на мультиэссенцию. Знаете?              Метида, сложив руки за спиной, тихо вздыхает, разглядывая собранным взглядом Антона. И всё-таки кивает. Это не должно удивлять, да? Она ведь столько раз пробиралась ему в голову, столько раз погружалась в его сознание. Это не должно удивлять, но Антона почему-то немного всё-таки удивляет.              — Почему мы не работали с этим?              — Потому что ты пришёл с другим запросом, Шаст, — качает головой Метида. — Ты пришёл ко мне с одной просьбой, потом мы обсуждали то, что влияет на тебя в реальном времени. Вряд ли кто-то скажет спасибо массажисту, если он вместо запрошенного массажа стоп, начнёт массировать плечи. Если ты захочешь с этим поработать, если мы поставим такую цель…              — Боюсь, сейчас немного не до этого, — чуть кривится Антон.              — Значит, не хочешь.              — Просто сейчас не лучшее время.              — Как скажешь, — тихо говорит Метида, пожимая плечами. — Принести тебе кофе? Чай? Какао?              — Спасибо, не хочу что-то…              Альфред прибывает в больницу спустя десять минут, не соврал, не опоздал. Даня привёл Диму с Адрианом. Они втроём: Поз, Адриан и доктор Вивас — переговариваются об операции. Антона с Даней отставили в сторону, чтобы не мешали своими испуганными вопросами. Ну да, у самих никаких ответов, кроме знания того, что у Арсения какой-то чип в сердце, а вопросы по типу «Вы сможете это достать?», «Это безопасно?», «Он не умрёт?», «А если там какой-то механизм, который активируется при вскрытии грудной клетки?» раздражают в равной степени и Альфреда, и Диму. Адриан, обычно отличающийся тревожностью, видимо, изо всех сил держит свой рот на замке, чтобы не задать все эти вопросы самому.              — Пока они там обсуждают что-то на врачебном, — бормочет Даня, отходя с Антоном к Метиде, — можно нам навестить Арса?              — Только ни слова об операции, хуй знает, куда ему ещё прослушки напихали, — нервно озираясь на Виваса с Позовым, вздыхает прерывисто Антон.              — Вы уверены, что вам это нужно? — не спеша отходить вбок от двери, ведущей в мягкую палату, спрашивает доктор Метида. — Он выглядит сейчас как труп, он не откликается на внешние раздражители, вы только себя травмируете этой картиной.              — Мы не такие уж и чувствительные, — пытается храбриться Даня, но одного прямого взгляда Метиды хватает, чтобы сжаться в плечах и опустить взгляд. — Неужели всё настолько, блять, херово?              — Мои слова о том, что я в своей практике видела и хуже, вас успокоят?              — Даже не знаю, — тяжело вздыхает Антон, складывая руки на груди. Прячется, сжимается. — Что, если всё-таки… Вы сказали, что Арсу лучше не видеть и не слышать меня пока что, но что, если Данин голос подействует на него как-то, ну, не знаю, чудодейственно. Всё-таки Арс именно ему открылся перед… всем, что случилось.              — Попытаемся завтра вечером, сегодня я не хочу рисковать. Особенно перед операцией, — качает головой Метида. Настаивает довольно упрямо.              — Ладно, — ловя дёрнувшегося в желании спорить Антона за плечо, отодвигая его назад, шепчет Даня. — Вы ментальный док и телепат, вам виднее. Ей виднее, Шаст. Не спорь, доктор Метида знает лучше нас, что стоит, а что не стоит делать.              — Спасибо, — кивает Метида Амброзии, тут же возвращает взгляд к Антону. — Я всегда действую из желания помочь пациенту, Тони. Факт того, что я не сказала тебе, что знаю о причине твоего Раскола, подорвал твоё доверие ко мне?              — Нет… Нет, просто… Ничего, простите, я просто на нервах, — долго выдыхая, прикрыв глаза, всё-таки уступает Антон.              — Лучшее, что мы можем сейчас для него сделать — это доверить специалистам, — бережно сжимая плечо Антона, шёпотом подбадривает Даня. — Физически помогут Поз с доктором Вивасом, Адриан подстрахует. Психически — доктор Метида. Это не наша область, Шаст, не наше поле боя… Иногда лучшая помощь заключается в том, чтобы просто не мешать тем, кто реально может что-то сделать.              Антон кивает медленно, смотрит в последний раз Метиде в глаза, а она почему-то разглядывает с грустной улыбкой Даню. Знает что-то и о нём, да? Наверняка.              Вивас уходит готовить операционную вместе с дежурной медсестрой, Дима с Метидой и Адрианом уходят в палату к Арсению. Антона с Даней выставляют из лазарета, чтобы не мешались под ногами и не подливали масло в огонь общей тревоги своими взволнованными лицами.              Они ждут каких-то новостей, куря в беседке за углом офиса. К ним присоединяются другие члены команды «Пандора» и Стас с Оксаной. Когда переживаешь вместе, переживается проще…              

✶ ✶ ✶

             Арсению тошно. Арсению зябко, страшно и бесконечно больно. Он почти что видит, как в его груди материализуется тьма, превратившаяся в страшный вирус, выгрызает медленно из груди сердце, оковывает собой лёгкие. Будто распространяется по телу маленькая чёрная дыра, поглощая в себя все воспоминания, кроме самого последнего. Это последнее воспоминание и есть чёрная дыра.              Застряв во тьме и не видя в ней ни единого проблеска света, Арсений сдаётся. У него нет ни единой причины сражаться с распространением этой заразы в сердце, нет причин пытаться остановить распространение тьмы, сжирающей всё на своём пути. Арсению хочется покоя и тишины, он сделал последнее, что должен, нет, обязан был сделать перед собственной смертью.              Может, он ошибся? Может, не будет никакого покоя, даже если он закончил своё последнее дело? Нет, всё дело в сути этого последнего дела. Что он наделал? О каком покое он смеет грезить после своего решения и его осуществления? Арсений будет в этом аду до тех пор, пока от его души не останется ни капли. Была ли она у него вообще, если он смог сделать то, что сделал?..              — Долго ещё собираешься дрыхнуть? — вырывает из темноты один из родных голосов.              Арсений распахивает глаза в ту же секунду. Нет никакой тьмы, нет крови на его руках, нет чёрной дыры в груди. Вокруг него — знакомая комнатка особняка в лесу, выкрашенные в чёрный брёвна стен. Он в своей кровати, по бокам от него идеально заправленная постель Матвея и как всегда неубранная кровать Кирилла. Он дома…              — На тренировку сегодня не собираешься, я смотрю, — усмехается уголком губ стоящий над ним Тихон, упирая руки в бока. — Арс, алло, — машет ладонью перед лицом. — Ты будто призрака увидел. Херовый сон?              Ну конечно! Боже, конечно-конечно-конечно! Конечно, это всё было просто кошмаром, просто херовым сном, он бы никогда… Он бы никогда не сделал ничего подобного. Нет, не так… С ними, с его семьёй бы никогда не случилось ничего подобного, они бы не скатились в то, что там Арсению приснилось. Диана бы не сломалась, они бы её не подвели, Арсению бы никогда не пришлось…              — Эй, ты начинаешь меня пугать, братец, — присаживаясь на корточки перед так и оставшимся в кровати Арсением, шепчет Тихон. — Не приболел? — обеспокоенно спрашивает он, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу Арсения.              Хочется просто расплакаться, вцепиться в чужую ладонь и не отпускать от своего лица, из своих пальцев. Эта рука — мягкая и заботливая — никогда бы не спустила курок винтовки, направляя её на хорошего человека. Что за бред вообще выдал его мозг? Что за абсурдный кошмар?              — Мне снилось, что мы стали монстрами, и я всех убил, — сипит Арсений, вжимаясь подушечками пальцев в тёплую ладонь.              — Ну и пиздец, — хлопает глазами Тихон, нервно ведя плечом в сторону. — Пиздец, Арс… Хорошо, что это просто сон, да?              — Да… Да, ты прав, — выжимает из себя улыбку Арсений.              — Ты выглядишь так, словно сомневаешься в этом…              — Сон был слишком реалистичным… И слишком долгим, — бормочет Арс, кое-как усаживаясь в кровати. — Странно… Разве стены не были из светлого дерева?              — Мне стоит сказать Диане, что тебе сегодня нужно передохнуть, — игнорируя замечание по поводу стен, вздыхает Тихон, поднимаясь на ноги. — Это всё последнее задание, накошмарило тебя, надо взять перерыв.              — Нет, всё нормально, — отмахивается Арсений, медленно одеваясь в спортивную одежду. — Что сегодня по расписанию?              — Пробежка, взбирание вверх, проползти туда, допрыгнуть до туда, стрельба, как обычно, — пожимает плечами Муравей. — Хотя-я-я, это моё расписание, а что там у тебя за задание будет, я не знаю.              Арсений понимающе кивает. У Дианы всегда была разная программа для каждого с тех пор, как они выявили сильные стороны. У Тихона — стрельба, особенно из снайперской винтовки, но иногда на тренировках Диана заставляет его стрелять даже из лука. У Кирилла — минирование, сбор взрывчатки и её дезактивация. У Матвея почти все тренировки теперь проходят в компьютерном зале, никто не знает, действительно ли он взращивает навыки всё время тренировки или втихаря там пасьянсы раскладывает. У Вани же фактически все тренировки свелись к оттачиванию способности, если у всех остальных способность — это дополнительный инструмент, то у Клеща — основное оружие. Ничего удивительного, если тебе подвластно высосать из человека физические или психологические силы, мгновенно обезвредив.              У Арсения же тренировки от раза к разу меняются. Иногда его запрягают на один тренировочный полигон с Кириллом и Тихоном, там тренируются борьбе, стрельбе, повышают выносливость, физическую выдержку. Тренируются стрелять, биться и защищаться. В другие дни Арсения присоединяют к тренировкам с Ваней, оба оттачивают свои способности. Но чаще всего Арс остаётся с Дианой и учится… своему особому навыку.              — Кто проснулся, — тянет с широкой улыбкой Кирилл, подныривая сбоку от Арсения под руку. — Не слишком ли ты много спишь, принцесса наша? — идя спиной вперёд перед Арсом и Тихоном, тянет с усмешкой Термит. — Я понимаю, графам нужно побольше сна, особенно с возрастом.              — Бога ради, Кирь, иди погуляй, — фыркает Тихон.              — Гулять? Нет, это только вы можете себе позволить, я же человек занятой, — прикладывая руку к сердцу, с важным лицом заявляет Кирилл. Приоткрывает один глаз, чтобы взглянуть на реакцию.              — Судя по тому, сколько у тебя времени доставать всех подряд, не такой уж и занятой, — усмехается уголком губ Тихон.              — Я встал пораньше некоторых!              — Оглядывайся на себя по три раза в день, — тяжело вздыхает Тихон, поправляя на шее платок.              — Это опять какая-то пословица?..              — Японская, — кивает Тихон. — Ты встаёшь раньше, но Арсений ложится позже. У вас попросту разный график, он не делает меньше тебя. Все мы одинаково впахиваем, и ты это знаешь, перестань нарываться. Больше не надо обороняться, Кирь, все свои…              — Не лезь мне в голову, министр народной мудрости, сука, — тут же ощетинивается Кирилл, резко отступая вбок, разворачиваясь и уходя подальше от Арсения с Тихоном.              — Никак не адаптируется, всё зубы скалит, — тяжело вздыхает Арс.              — Мы все такими были.              — Первое время, но он здесь уже три года, но до сих пор…              — Как и в случае с тем, что я сказал про сон, — грустно улыбается Муравей. — Ты просыпаешься позже, потому что ложишься позже. А он будет доверяться дольше, потому что был в интернате дольше… Дольше любого из нас. Поэтому и для того, чтобы довериться нам, ему понадобится больше времени. Главное, чтобы никто на него не сорвался.              — Да вроде все понимают, сами такими были, просто проявлялось по-разному, — медленно кивает Арсений. — Кто-то огрызался, кто-то провоцировал, кто-то был замкнутым и осторожным…              — «Кто-то»? — не сдерживает широкой улыбки Тихон.              — Я был замкнутым и осторожным, — фыркает с улыбкой Арсений, закатывая глаза. — И провоцировал, и огрызался, и много чего ещё.              — Я рад, что ты одумался и стал привычным собой, — встряхивая, обняв за плечи, посмеивается Муравей. — Привычным ворчливым, придирчивым, брезгливым, противно-интеллектуальным собой.              — Точно рад? — пихая локтем в бок, смеётся тихо Арсений.              — Да-да, Арс, рад, ещё ка-а-ак, — ехидно хихикает Тихон. — Интересно, каким станет наш подрывник, когда успокоится…              — Думаю, таким и останется, только выводить будет уже по приколу, а не прощупывая почву, — пожимает плечами Арс.                     «Последний раз, в последний раз прошу, послушайте меня, это не может продолжаться, мы должны остановить это. Мы можем попросить об операции, не будет больше никаких трекеров, никакого чипа в сердце, мы должны бежать, стать призраками, мы сможем выжить в каком-нибудь лесу, мы сможем справиться без цивилизации, в какой-нибудь глуши. Пожалуйста, услышьте меня...».       «Если бы кое-кто не облажался, никаких чипов с трекерами и не было бы», — фыркает Термит.       «Киря, — строго шикает Муравей, зыркая на Кирилла. — Прекрати. Арс, мы закончим с этим заданием и всё...».       «Нет же! Да как вы не понимаете! Это не будет последнее задание! Потом будет снова и снова, всё по кругу, до бесконечности!».       «Если так случится, тогда и будем думать о побеге», — вздыхая, качает головой Матвей.       «Почему… Сколько жизней вы хотите забрать ради этой «проверки»? За что? Что… Что с вами вообще? — преисполняясь отчаянием, спрашивает придушенно Арсений. — Эти люди нам ничего не сделали, почему они должны отдать свои жизни для вашей проверки?».       «Вашей? — едко цепляется за слово Кирилл. — А ты тут типа не при чём? Да если бы не ты...».       «Кирилл! — гаркает Тихон. — Либо они, либо мы, Арсений...».              В груди трещит что-то маленькими раскатами грома в сгустившихся тучах. Разве ему когда-то снились такие детальные, такие реалистичные сны? Такие, чтобы чётко помнить каждую реплику и малейшее изменение в чужих голосах и эмоциях на лице?              — Всё будет хорошо, — обнимая одной рукой Арсения за шею, шепчет Тихон. — Время — лучший судья.              Сердце разрывает от боли, глаза заплывают слезами. Арсений останавливается, сжимает дрожащими пальцами обнимающую его руку и снимает её медленно с себя.              — Арс?              — Это был не сон, — отступая на шаг назад с болезненной, натянутой улыбкой при взгляде в чужое растерянное лицо, сипит Арсений. — Это не было сном. Это не реально…              — О чём ты говоришь? Эй, теперь я уверен, что тебе надо передохнуть, последняя миссия тебя и правда помотала, — успокаивающе улыбаясь, Тихон сжимает дрожащие Арсовы плечи.              — Какое последнее задание, Тиш?.. Какое было моё последнее задание? — дрожащим шёпотом спрашивает Арсений. Тихон молчит, впериваясь пустым взглядом перед собой. — Отпусти меня, пожалуйста… Я не заслужил забыться, я не…              — Это был просто страшный сон. У тебя мозги набекрень, твои мысли тебя же путают.              — Да… Именно это ты и сказал, когда я пытался до вас достучаться, — ускользая из-под чужих ладоней, придушенно выдавливает из себя Арсений.              — Разве мы могли тебя не послушать в реальности? — натянуто усмехается Муравей, разводя руками.              — Реальность — это непредсказуемое море, а я проебал штормовое предупреждение…              Арсений уходит от Тихона, не поднимая головы. Надо уйти куда-нибудь в глушь леса и закопать себя, похоронить, потому что он, очевидно, умер…              — Если всё так, то зачем ты за неё цепляешься? Зачем тебе реальность? — прилетает в спину вопрос идущего по пятам Муравья. — В море ветер, в море буря, в море воют ураганы, в синем море тонут лодки и большие корабли, — тянет нараспев Тихон, заставляя замереть.              Они знали много песен из советского кинематографа и мультипликации, потому что их заставляли их учить на музыке в интернате. Заставляли учить и петь хором кучу песен, и эту Арсений тоже знает и помнит, как она поётся дальше. «Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём»… Арсений не может остаться. Сквозь усилие воли продолжает идти в сторону леса.              Сзади всё стихает так резко, что становится жутко. Ни шагов с дыханием Тихона, ни указаний Дианы из-за дома, ни огрызательств Кирилла. Ни пения птиц, ни шума ветра. Ни-че-го. Арсений заставляет себя не оборачиваться. Это ад? Или дорога к нему? А если нет? Куда он идёт и где находится?              — Как много вопросов, ты всегда этим подбешивал Ваню, но мне нравилось, — появляется по правую руку от Арсения Матвей. — Как ты думаешь, что это? Где мы? Если это жизнь после смерти, значит, мы всё-таки настоящие и находимся в одном пространстве. А если мы все застряли в лимбе, зачем игнорировать нас, м?              — Если бы вы были реальными, вы бы накинулись на меня, потому что я…              У Арсения встаёт ком поперёк горла.              — Потому что ты-ы-ы… Что? — любопытствует Матвей.              Арсений упрямо игнорирует идущего рядом с ним Паука, только скулы напряжены до невозможности в попытке спрятать слёзы. От кого? Зачем их прятать?              — Если это жизнь после смерти, выходит, ты тоже умер, — тянет Матвей. — А ты помнишь это? Помнишь, чтобы убил себя? Аргх, блядство, если это загробный мир, то тут явно проблемы со связью, ничё не ловит!              — Оставь меня… Прошу, Моть.              — Да ла-а-адно тебе, тебе же нравилось меня слушать, к тому же, я твой главный союзник в этой команде! Без меня у тебя бы и половины нужной информации не было, я твой Кью, мистер Бонд.              У Арсения начинают подкашиваться от дрожи ноги. Пожалуйста, пусть он уйдёт или хотя бы замолчит, пожалуйста, пусть не показывает себя таким, каким был, когда всё было хорошо. Когда он ещё умел думать своей головой, когда был лучшим другом, когда стал первой влюблённостью, боже, пожалуйста. Хватит.              — Если это жизнь после смерти, то всё-таки как-то скучно, — хмыкает Матвей, отбрасывая через плечо телефон, всё равно ведь не ловит. — Я ожидал увидеть что-то паранормальное, а не лес, в котором мы жили до того, как… Сам знаешь. Если что, я тебя не виню, знаешь?              Арсений сжимает зубы до скрипа, вжимает ногти во внутреннюю часть ладони, сжав кулаки.              — Я не понимаю, что происходит, Арс, — тихо вздыхает Паук. — Я в это не верил всё… Мы умерли? Мы живы? Это сон? Или всё-таки то, что ты помнишь? Ты сделал это?.. Ты на самом деле сделал, Арс? Разве ты мог это сделать?              У Арсения не получается продолжать идти, ноги врастают в землю, в ботинки будто залили бетон. Ком, вставший поперёк горла, мерзко дёргается вверх-вниз, бьётся птицей в клетке. Арсения сейчас вывернет.              Он смотрит сквозь лицо вставшего перед ним Матвея. Даже так, не фокусируя взгляд, видит, сколько на родном лице растерянного смятения.              — Разве не было другого пути? — спрашивает Паук, изламывая брови. — Разве нельзя было по-другому? Зачем было… так?              Пожалуйста, пусть это закончится. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…              — Разве ты мог такое сделать, Арс? Неужели не нашлось другого решения? Да даже если бы и не нашлось почему-то, разве ты способен на такое? Мы же были друг для друга… всем. Мы были всем для тебя, Арсений. Единственным, что имеет значение. Разве не так? Кто в своём уме мог бы лишить себя всего, всех по своему решению? Разве ты не в своём уме, Арсений?              Каждый вопрос прибивает Арсения к земле. Он сгорбливается на корячках, втыкаясь локтями в лесную грязь. Спина колесом, как ёж, сжимается в комок, только колючек для защиты у него не осталось, всё выдернули.              — Если мы пошли не той дорогой, если заплутали, разве ты не должен был помочь? Разве ты не должен был вернуть нас к правильному?              — Пожалуйста, хватит, — хрипит болезненно Арсений.              Дыра в груди превращается в колючий шар, разрывающий внутренности — из губ Арсения кашлем вырывается первый сгусток крови.              — Тихон прав, это был просто сон, ты бы никогда не поступил так с нами. Ты бы не смог, ты бы нашёл другой путь, ты бы не закрывал глаза, это не реально. Ты не такой. Ты же… Как в той песне: «Но если с другом худо, не уповай на чудо. Спеши к нему, всегда иди дорогою добра».              Арсений заходится кровавым кашлем, задыхается от боли и жжения во всём теле.              — Оставь меня, пожалуйста, — хрипит Арсений. Слёзы мешаются с кровью.              — Как ты оставил нас? — холодно спрашивает сверху голос Матвея.              — Я не хотел, я не хотел, чтобы всё было так!              — Были другие пути, но ты не захотел идти по ним, ты хотел разобраться.              — Всё было бы по-другому, если бы вы меня послушали! — вспыхивая злобой, восклицает Арсений. — Всё было бы по-другому! Ваше доверие стало слепой верой, ведущей в никуда!              Арсений подбирается на ноги, вцепливается дрожащими руками в чужие грудки, но не находит в себе сил встряхнуть.              — Я мог сделать всё по-другому, я знаю, блять, я знаю! Но я сделал так! И никакие вопросы и мысли из разряда «а что, если бы» этого не изменят! Я мог заметить проблему раньше, я мог начать попытки её решить тогда, когда ещё был шанс, когда вы умели слышать! Я мог… Но я этого не сделал… Я этого не сделал, — побледневшими губами произносит беззвучно Арсений, крепко жмурясь.              Рубашка Матвея растворяется в сжимающих её пальцах, Арсений не пытается словить исчезающее ощущение чужого тепла. Голову вместо вопросов заполняют обвинения.              Он пытался, он старался, он говорил, нет, он кричал. Арсений рвал горло, но они закрыли уши. Они прикрывались тем, что всё это для него, что так будет лучше для него, но самого Арсения не слушали. Они вынудили его покончить со всем так!              Рядом что-то громыхает так сильно, что у Арсения закладывает уши. Взрывная волна добирается до него своими обжигающими лапами и ударяет о ствол ближайшего дерева, разламывая Арсению по ощущениям позвоночник.              — Не сделал, — зло дыша, повторяет эхом последние сказанные слова Термит, кривясь. — А какого хуя ты это не сделал?              Несмотря на боль в разломленном позвоночнике, кровавый кашель и дрожь в теле, Арсению каким-то образом удаётся вскочить на ноги и отбежать от брошенной в его сторону гранаты.              — Какого хера ты не смог увидеть проблему заранее? — бросая в Арсения следующую гранату с сорванной чекой, вскрикивает Кирилл. — Это. Всё. Твоя. Вина.              Поднявшаяся в груди буря гневного отрицания заставляет Арсения поспешно надвигаться в сторону атакующего. Отбрасываются в сторону летящие в него гранаты, перепрыгиваются появившиеся из неоткуда растяжки, но Кирилл не становится ближе, лишь отдаляется по лесу, будто бы тот под эффектом бесконечного зеркала.              — У вас были свои головы! — не выдерживает Арсений после очередной порции обвинений, прячась за горой земли. — Вы и сами должны были понять, что творите! Вы должны были прийти к такому же выводу! Вы должны были понять, но даже принесённый на блюдечке мой вывод НЕ СМОГЛИ ОСОЗНАТЬ!              Арсений выглядывает из-за укрытия и тут же встречает своим лицом летящий в нос носок берца. Резкая, неожиданная и острая боль лишь усиливает ярость. Арсений ловит ногу в новом размашистом ударе, обхватывает двумя руками и вонзает под колено теневой нож.              С громким вскриком от боли Кирилл вырывает свою ногу из Арсовой хватки и пытается сразу же ударить, но нельзя совместить уход от чужой атаки с нападением в том положении, в котором они находятся. Арсений успевает перехватить обеими руками за голени, валит Термита с ног и прижимает к земле своим весом, грохаясь на чужой живот.              — Вы сами выбрали этот путь! — встряхивая со всей силы за грудки, ударяя Термита затылком об землю, вскрикивает Арсений. — Это вы всё привели к этому! — удар в скулу. — Я дал вам выбор, жизнь дала вам выбор! Но вы. Его. Просрали! — разбивая Кириллу нос и губы, рычит Арсений. — У вас был шанс всё изменить, вы могли пойти другой дорогой! ЭТО БЫЛО ВАШЕ РЕШЕНИЕ: НЕ СЛУШАТЬ МЕНЯ! — нечеловеческим рыком вырывается из Арсения, пока он стирает костяшки о чужое лицо.              Сознание играет с Арсением до ужаса жестокую шутку. Вместо нарисовавшегося в этом иллюзорном мире разбитого лица, перед глазами оказывается картинка того, как выглядел Кирилл в последние минуты своей жизни. В реальности. Никаких побоев, никаких разбитых губ, носа и скул — лишь кровь изо рта и пустые, словно выжженные глазницы.              — Я доверился тебе, — сквозь кровавый кашель и последний хрип вырвалось из Термита тогда. Это же он говорит сейчас.              Арсения ломает пополам: внутри и снаружи. Его сгибает разломленной дугой над чужим мертвенно недвижимым телом, разрывается на лоскуты сердце, заставляя снова зайтись кровавым кашлем. Грань между физическим и эмоциональным окончательно стёрлась, от душевной боли режет изнутри, как ножом, вполне реально.              Вжимаясь лбом в не дышащую грудь, загребая руками в объятия, прижимая к себе, Арсений заикается в рыданиях, которые ничем нельзя остановить. Кирилл был младше на семь лет, но это ощущалось настоящей пропастью, будто бы они были из разных поколений, и хуже от того, что он таким и был, даже будучи взрослым, оставался словно бы подростком. Вспыльчивый, провоцирующий, играющийся с чужим терпением, не имеющий терпения собственного.              Обычно все новенькие прикипали сразу к Тихону, он был мягче, добродушнее, казался самым понимающим, прощающим, принимающим. Но Кирилл видел в этом какой-то подвох, находил в этой доброте скрытую угрозу, а оттого никак не мог пропитаться доверием к тому, кого все начинали любить первым делом. А Арсения, остающегося противным, ворчливым, местами занудным и слишком придирчивым, принял раньше остальных.              Любовь Кирилла фактически никак внешне не проявлялась, он оставался таким же противным и провоцирующим на эмоции, цеплялся, дразнил, но когда начинался спор, отдавал голос за то же, за что отдавал Арсений. Почему он не смог присоединиться к его голосу в последнем споре?              Боль и злость, заполнившие всю суть Арсения, незаметно для него, но закономерно испаряются. Испаряющееся из объятий тело Кирилла он пытается словить, вцепиться в него пальцами, но оно исчезает — а потом приходит абсолютная пустота.              Из Арсения будто за секунду высосали все силы. Выключили свет. Выкачали из мира последние краски. Телу не холодно, не жарко. Нет разрывающей боли, но нет и покоя. Арсению никак. Земля медленно проваливается под ним, затягивает в собственную могилу. Арсений не сопротивляется, лишь скручивается в позу эмбриона, прикрывая глаза.              — Тоска хуже смерти, — шепчет у уха голос Вани. — Сейчас ты будешь жалеть, что живой, — в его голосе ни капли злорадства, наоборот, ужасающе болезненное сожаление. — Спи, Арсений. Мир никуда не исчезает, когда мы засыпаем. Это мы исчезаем, когда ложимся спать. Ты хочешь исчезнуть, а я не хочу, чтобы ты умирал, поэтому… Спи, всезнайка, я заберу всю твою боль.              У Арсения нет сил, чтобы открыть веки. У Арсения нет сил, чтобы взглянуть в зелёно-голубые глаза. Чужая способность вытягивает всю энергию, приходит освобождающее небытие. Арсений перестаёт существовать.              

✶ ✶ ✶

             Операция по извлечению чипа из сердца Арсения прошла успешно. Разумеется, это всецело заслуга Альфреда, Поза и Адриана, прогнозировавшего всю операцию, что будет, если подрезать этот проводок или другой. От чипа в сердце ничего не осталось, разве что дыра, которую пришлось зашить. Антон и не знал, что на внутренние органы — и уж тем более на сердце — тоже накладывают швы.              Благодаря наставлению Адриана с Идеальным просчётом и ювелирной работе хирургического дуэта Виваса с Димой чип извлекли без повреждений. Не навредив ни Арсению, ни чипу. Такая маленькая металлическая хрень, а столько проблем… Такая маленькая хуйня, а могла убить Арсения в любой момент, держала его на коротком поводке. Антона изнутри потряхивает от злости.              — Лучше вернуть эту штуку на изучение доктора Виваса, Шаст, — тихо просит Даня, сожалеюще сводя брови.              Антон сидит с обмытым после операции чипом на ладони уже больше получаса. За это время уже был один разряд, они ищут отряд, ищут Арсения, потеряли с радаров. Для огрубевшей кожи Шастовой ладони разряд почти не ощущается болезненным, так, маленький укол, но представить, каково было чувствовать этот «маленький укол» сердцем…              — Они отправят кого-то на поиски отряда, нет, хуже, они будут искать Арса, — шепчет Антон, крепко сжимая чип в ладони. — Мы должны выстроить какой-то план. Придумать отмазу, спрятать его, придумать легенду, что он исчез, сбежал.              — Выдавать его им точно не будем, — раздражённо усмехается Амброзия, кивая. — Но придумывать байку о том, что он сбежал… Мне кажется это херовой идеей. Они продолжат искать.              — И что ты предлагаешь? — потерянно хмурится Антон.              — А после чего они перестали искать тебя?..              — Надо сделать так, чтобы они поверили в то, что Арс мёртв, — почти неслышно шепчет на выдохе Антон, жмурясь. — Как?              — Скажем всё, как есть, но изменим последнюю переменную. Сделаем вид, что Арсу удалось сделать то, что он планировал.              — Убил весь свой отряд и покончил с собой… Но они потребуют тела. Здесь у них не осталось свидетелей, которым можно было бы доверять на слово. А если заставят говорить при Андрее…              — Айра больше не работает на «Осу», — качает головой Даня. — Но ты прав, лучше бы ему быть на другом континенте, блять, когда мы будем вешать эту лапшу на уши. Бля, Шаст, — резко зажимает ладонями рот, глаза округляются. — Чип, — шипит Амброзия, указывая испуганным взглядом на сжатую Шастову ладонь.              — Альфред не нашёл прослушку в этом чипе, всё нормально, расслабься, — качает головой Антон.              С громким облегчённым выдохом Даня обрушивается на соседний стул. Ещё одна ночь в коридоре у палат лазарета. У Антона, конечно, была только одна команда до «Пандоры», но с «Диско» они работали куда дольше двух недель, и за год с ними Антон не оказывался в лазарете столько, сколько оказывается с «Пандорой» за пару дней.              — Шокер и трекер. Прослушку ещё они сюда бы всунули, — ворочая указательным пальцем чип на ладони, вздыхает Антон. — Скажем, что нашли этот чип на месте самоубийства? Типа это всё, что от него осталось? Расхуярил себя изнутри так, что даже тела…              — Этого не случилось, — замечая, как у Антона пропал голос посреди фразы, напоминает Даня. — Мы успели, Шаст. Ты успел.              — Не понимаю, что остановило Зверя, он должен был… Он шёл туда, чтобы разорвать, чтобы… Я думал, что у него нулевые интеллект и эмпатия, но, кажется, я ошибся с выводами.              «Рад слышать, но не хватает «мне очень жаль» в конце», — фыркает Зверь.              — Ты чего? — дёргается рядом Амброзия, видя перевоплотившиеся в лапы руки и высунувшиеся звериные клыки.              — Последняя проблема, которая меня сейчас волнует, — качает головой Антон, тяжело вздыхая. — Плевать на это, — немного шепелявя из-за клыков, бормочет обессиленно Шаст. — Плевать… Лишь бы он пришёл в себя, лишь бы от вас отъебались. Лишь бы сохранить жизнь и психику каждого из вас…              — Не бери это на себя, — просит тихо Даня, подтягивая на край стула стопы, обнимает свои колени, пряча лицо между ногами и грудью.              — Когда он придёт в себя, мы сбежим отсюда. На пару лет, думаю.              Нет больше смысла ломаться, думать о неудобствах. На кону их жизни, теперь Антон понимает это особенно остро. Он и правда думал о том, что придётся отказаться от квартиры?..              — Вы с Арсением?..              — Что? — хмурится Антон, выныривая из своих мыслей. — Нет. Всем нам. Всей «Пандоре». И мне в том числе. Это была идея Поза. Зря я ломался, зря дотянул до этого… Надо было уломать Арса на операцию заранее, а потом мы бы просто исчезли и… Ему бы не пришлось… Всё это…              Антон замолкает, замирая взглядом в одной точке. Сцепленный замок пальцев, в которых зажат чип, дрожит у лица.              — Он выберется, — тихо говорит Даня.              — Ты настолько оптимистичен или настолько веришь Метиде? — Антон сразу жалеет, что не смог проконтролировать голос и уровень раздражения в нём.              — Нет, скорее… Я настолько верю в Арсения, — неожиданно спокойно говорит Даня, отворачивая лицо к окну. — Всё это время его неумение работать в команде и желание поставить на первое место лишь себя было неудобным, но сейчас… Именно это его вытащит. Он из тех, кто слишком упрям в понимании своего правильного. Даже если вина и привязанность попытаются его сломать, он всё равно сможет доказать себе, что поступал правильно. Гордыня и упрямство — эти качества проявлялись у него в херовом ключе, они скорее подкладывали свинью, чем помогали, но сейчас… Сейчас они вытащат его со дна.              Даня поворачивает к Антону лицо и смотрит прямо, пугающе спокойно и… уверенно. В чужих глазах читается не слепая надежда, а злая вера, что не может быть иначе. Арсений не может не справиться.              Горящей гневным пламенем уверенности в чужом взгляде Антон не выдерживает, отводит глаза в сторону, медленно кивая.              — Он выберется, — тихо повторяет Даня, отворачиваясь обратно к окну.              

✶ ✶ ✶

             То ли в «Осе» не хотели, чтобы их словили на слове, то ли ещё прошло не так много времени, но про Арсения никто не спрашивал. Прошло уже четыре дня, а запроса об отчёте не было, в СДС никто не заявился из Питера, никто не засветился на радарах.              Прошло четыре дня. Работа с программой обмена застыла на мёртвой точке. Всё застыло на мёртвой точке. Вся жизнь свелась к ожиданию каких-либо изменений в состоянии Арсения. Вся команда переехала в квартиру Антона, ночевали и сидели днями то там, то в лазарете, под палатой с мягкими стенами, в которой до сих пор стояла мёртвая тишина.              Из всех, кто проявлял инициативу заглянуть к Арсению, попытаться поговорить с ним, Метида одобрила только одну кандидатуру. По её словам голос любого из команды может вызвать у Арсения психоз из-за чувства вины, ведь именно Арсов отряд был виноват в покушениях. И тем не менее… Одному Метида разрешила посещать Арсения, когда вздумается, даже без её присутствия в палате. Амброзии разрешила.              Даня из этой мягкой палаты не вылазил последние два дня, сидел там всё время, спал там, ел там, курил там. За последнее Метида, когда узнала, сделала строгий выговор, но, заметив что-то в Арсении, почему-то быстро сменила курс. Даже попросила Даню выкурить одну сигарету в палате в её присутствии и всё время, пока в комнате висел дым, наблюдала внимательно за чем-то в Арсовой голове…              Этот дым в проекции, «закрытой комнате» чужого сознания превратился в дым костра, возникшего неподалёку от той ямы, из которой Арсений отказался выбираться. Это его могила, его колыбель, его место. В холоде сырой земли, без чувств, без мыслей, без всего.              Где-то на поверхности горит костёр. Его дым долетает до Арсовой ямы и щиплет ноздри. Чувствуя знакомый запах, Арсений изредка делает более глубокий вдох, втягивает в свои лёгкие… Но глаз так и не открывает. Не хочет открывать их, не хочет шевелиться. Ничего не хочет.                     На третий день постоянного пребывания Дани в одной палате с Арсением, у него явно начинает ехать крыша. Да, он пытался говорить, пытался что-то рассказывать Арсу, вытягивать его на поверхность, только вот никакой ответной реакции не было. Как Арсений лежал на спине в сдерживающем способности ошейнике, не шевелясь, глядя пустым взглядом в потолок, так и продолжает лежать. От того, как рушатся одна за другой надежды, от того, что с той стороны — всё ещё глухая стена, начнёшь и сам с ума сходить. Вот Даня, видимо, и начал.              На крик из палаты прибегают санитар и Метида, мужчина в белом вытаскивает вырывающегося Даню силой.              — Ты же хотел взять ответственность, а не убегать от неё! — вскрикивает Амброзия, ускользая из-под пытающихся словить рук санитара. — Ты хотел взять ответственность, Арсений! Ну так возьми, блять, живи с этим! Как я живу, проебав всю команду! Как Поз живёт, перехуярив столько людей! — дерёт горло Даня, дёргая ногами лихорадочно, пока санитар, оторвав от земли, пытается вытащить из палаты. — Не смей прятаться, блять!                     Резкий звук хлопка, будто бы резко закрыли дверь, заставляет Арсения распахнуть глаза от испуга. Испуга не было давно. Чего угодно не было целую вечность. В появившейся необходимости узнать, что только что громыхнуло наверху, Арсений медленно, но верно выбирается из ямы.              Стоит только оказаться на поверхности, как хочется упасть спиной обратно в яму.              Совсем рядом, в четырёх шагах от его ямы — костёр, у которого сидит до боли знакомая фигура. Сквозь рыжину длинных волос прорезается седина, широкие плечи чуть покачиваются из стороны в сторону: Она что-то напевает… Прислушиваясь к мотиву, Арсений крепко жмурится, сжимая кулаки. «Прекрасное далёко».              — Ты можешь остаться, — с мягкой улыбкой говорит Тихон, появляясь рядом. — Тебе вовсе необязательно возвращаться туда. Ты сам можешь выбрать, в какой реальности жить, Арсений. Первый шаг — слишком тяжёлая ноша для тебя одного, особенно сейчас. Оставайся, пощади себя.              У Арсения нет ни единой причины себя щадить. Едва не падая на колени от усталости, но всё-таки удерживаясь на ногах, Арсений делает первый шаг. Голова кружится, подступает к горлу кровь.              — Разве тебе будет место в той реальности? — спрашивает Матвей, заглядывая в глаза. — Разве там осталось хоть что-то, ради чего стоило бы возвращаться? Разве мы не были всем, что у тебя есть?              Это просто галлюцинация. Настоящий Матвей такого бы никогда не сказал. Арсений знает это точно, потому что именно от него, от этого человека услышал однажды и запомнил накрепко фразу: «Теряя один смысл жить, придумай, найди новый». Арсений найдёт… Ещё один шаг.              — Ты не заслуживаешь того, чтобы продолжить жизнь, будто бы ничего не случилось, — рыкает Кирилл, становясь напротив, уперев ладонь в Арсову грудь. — Хуй тебе, а не жизнь после…              — Прости меня, я тебя подвёл, — шепчет Арсений, не сдерживая падающих с ресниц слёз.              Глядящий на него с болезненным изумлением Кирилл медленно опускает голову и отступает в сторону. Третий шаг — тело накрывает одеялом смертельной усталости. Лишь блекло улыбнувшись стоящему в стороне Ване, Арсений делает четвёртый, последний шаг. И оказывается возле костра, прямо у спины сидящей Дианы.              — Дальше не будет легче, — шепчет Арсений, садясь на колени рядом с Дианой. — Почему… Почему вы не могли просто меня послушать?              — А почему не мог ты? — без претензии в голосе, мягко улыбаясь, спрашивает Диана, касаясь щеки и заглядывая в глаза.              — Это было неправильно, — сквозь всхлип, жмуря глаза и тулясь щекой к тёплой ладони, выдавливает из себя Арсений.              — У каждого своё правильное, — укладывая Арсения головой на свои ноги, тихо говорит Диана. — Они думали о семье, а ты… думал о всех. Чем больше твоё сердце, тем сложнее быть по-своему правильным. Поэтому тебе и стоило усыпить совесть… Я горжусь, что ты не смог её усыпить, Арсений.              Медленно на душе стихает буря. Чувства не уходят, боль острая, но Арсений устал от них.              — Я ошиблась, когда выбрала тебя на это место, — шепчет Диана. — Шершни залетают в осиные гнёзда и пчелиные улья, чтобы разрушить их изнутри… Но ты никогда не был шершнем, Арсений. Всё-таки пчела… Всё-таки пчела.              — Они умирают после того, как жалят…              — Но тебе нельзя.              — Что, вообще никогда? — глухо усмехается Арсений, сворачиваясь клубком у чужих ног.              — Не сейчас точно, — мягко улыбается Диана, поправляя спавшую на лоб чёлку Арсения. — Твоя способность, помнишь, что я тебе говорила? Ты способен создать что угодно из ничего, Арсений. Так что… Даже если у тебя действительно ничего не осталось, ты сможешь создать что-то своё.              — Технически его способность не совсем так работает, — тянет Паук.              Арсений приподнимается на локтях, оглядывается удивлённо: все у костра…              — С точки зрения физики темнота — это…              — Моть, я умоляю тебя, не душни, — протяжно зевает Ваня.              — А мне вот интересно было послушать, — буркает Тихон.              — Потому что ты такой же душный, как Паук, — смешливо фыркает Кирилл.              — Мне пора проснуться, да? — с грустью шепчет Арсений, прикрывая глаза.              — Давно пора, я же говорил уже: дохуя спишь, принцесса, — фыркает Кирилл.              — Вспомню ли я что-то из этого сна?..              — Это не так важно, — качает головой Тихон. — Важно: проснёшься или нет.              — И для чего проснёшься, — хмыкает Матвей. — Для чего, Арс?              — Для смирения? — предлагает вариант Тихон.              — Для того, чтобы узнать всё наверняка, — фыркает Матвей.              — Назло тем тварям, — шипит Кирилл.              Ваня молчит, тяжело вздыхая.              — Проснись, чтобы жить, — просит Диана, касаясь губами лба.                     Жизнь встречает Арсения белыми мягкими стенами и ярким светом. Ощущением сухости глаз и давящим на шею ошейником. Болью в груди и желанием всё-таки свернуть себе шею. Дёргающимся глазом и зарождающейся паникой.              Мягко говоря, реальность встречает так себе.