Операция "Похищение Персефоны"

      

✶ ✶ ✶

             Ошейник давит на шею мерзко, хочется сорвать его пальцами, но Арсений прекрасно понимает, что ничего из этого не выйдет. Просить снять его — бесполезно, это он понял ещё после первой попытки — Метида не верит в его вменяемость сейчас. Что ж, и правильно делает в каком-то плане.              Арсений пытался аргументировать тем, что в палате всё равно слишком светло, чтобы из тени вышло что-то стоящее, что-то, способное помочь ему сбежать из мягких стен. Многозначительный взгляд Метиды ответил без слов: «Ты прекрасно знаешь, от чего мы защищаем тебя, глуша способность. Мы защищаем тебя от тебя самого».              Если честно, сейчас, несмотря на то, как паршиво внутри, несмотря на то, что хочется разорвать себя в клочья, есть одно желание куда сильнее. Арсений бы сбежал отсюда, сорвал бы ошейник не для того, чтобы покончить с собой. Он бы со злой радостью, преисполненной ненавистью, сбежал бы для того, чтобы похоронить тех, кто поставил его семью в то безвыходное положение. Месть… Новая мотивация жить.              Метида наверняка понимает и это, а если и не понимает, — знает, теперь-то ничего не мешает ей влезать в голову Арсения и смотреть всё, что захочется, брать всё, что понадобится. Это бесит ещё больше — это Арсений должен решать, что в его голове имеет право на раскрытие, а что будет скрыто от всех. Но нет. Не-е-ет. Его этого выбора лишили. Почему кто-то постоянно лишает его выбора, оставляя только мнимый «Либо подчинись, либо сдохни»?              Ему нужно выбраться отсюда, хотя бы для того, чтобы нормально походить, пробежаться для выплеска наружу того бесконечного горения, что сжирает изнутри. Ему нужно избить хотя бы боксёрскую грушу, а не побиться селёдкой в банке об мягкие стены. Ему нужно нырнуть под воду и кричать до потери воздуха, а не сидеть, прикусив язык, пока Метида, роющаяся в его голове своими светящимися глазами, записывает новые заметки в своём блокноте.              — Как ты себя чувствуешь?              О, решила всё-таки поговорить, кто бы мог подумать. Арсений уж думал, что диалог не имеет никакого смысла. Зачем вести беседы с психом, если можно просто залезть в его голову, выцепить там всё, что нужно, а потом внушить то, что нужно для «ПсИхИчЕсКоГо ЗдОрОвЬя».              — Отвратительно, — шаркая стремящимися сжаться от злости зубами, выплёвывает Арсений.              — Это хорошо, — кивает Метида, опуская взгляд к своим записям, что-то помечая.              — Мне кажется, что вы не очень хороший психиатр, — с раздражённой усмешкой фыркает Арсений.              — Почти неделю ты провёл в абсолютно пустом состоянии, Арс, — спокойно говорит Метида. — После деперсонализации, в которой человек не чувствует ничего, включая реальность, чувствовать себя паршиво, осознавать себя пусть и не в идеальной, пусть в самой отвратительной, но всё же реальности — положительный прогресс.              — Прогресс всегда положительный, это тавтология. Прогресс — положительные изменения, регресс — отрицательные, — незаинтересованно буркает Арсений.              Впрочем, внутри что-то стихает, отступает самая сильная волна злости, давая выдохнуть. Берег от этой волны всё ещё мокрый насквозь, просохнет отнюдь не скоро, но всё же, новая волна пока не надвигается.              — То есть это очень хорошо, что мне так плохо?              — В клиническом контекста — да, — кивает доктор Метида. — О чём сейчас думаешь?              — Будто вы не знаете, — кривится Арс, новая волна начинает собираться, становясь стеной. — Может, я был не в себе, как только попал сюда, но вы могли бы спросить о том, что я думаю касательно этих методов, когда я пришёл в себя.              — Знаешь, что интересно… Почти в каждом постулате психологии и психиатрии говорится о том, что между клиентом-пациентом и психологом-психиатром должны установиться доверительные отношения. Клиент или пациент должны доверять своему специалисту. Но нигде не сказано, что специалист должен доверять своему подопечному, — хмыкает холодно Метида, поправляя очки. — Твоя картина мира искажена тем, что ты сделал, посттравматически. Ты находился в состоянии синдрома пустого человека больше пяти дней, а сейчас только и грезишь о массовом убийстве тех, кого сделал в итоге виноватым. Посмотри на свою картину моими глазами, Арс, разве ты предрасполагаешь к доверию? Разве ты бы спросил у того, кто находится в таком психическом состоянии, можно ли ему помочь своими методами?              Арсений ведёт плечом. По спине пробежал неприятный озноб. С одной стороны, по факту всё сказала, с другой, всё равно неприятно, всё равно бесит.              — Я не считаю их всецело виноватыми. Не в нашей ситуации, — с ходящими под кожей желваками, шепчет Арсений. — У моей семьи был выбор, у нас был выбор, и мы его проебали. Но, если бы не они, никому бы не пришлось оказаться перед этим выбором.              — Насколько далеко в своей справедливости ты можешь зайти с такими мыслями? — многозначительно дёргает бровью Метида. — Ты истребил членов собственного отряда, собственной семьи, потому что они не захотели тебя слушать, не захотели делать правильный выбор. Сейчас ты хочешь истребить тех, кто поставил вас перед выбором, ведь, если бы не они, всё было бы иначе. Дальше что? Пойдёшь искать матерей этих генералов? Если бы они их не родили, всё было бы иначе.              — Бред, — мечась от одной стены палаты к другой, фыркает Арсений.              — Отчего же? По логике, которой ты начинаешь верить…              — Логика, ха-ха! Где там Антон? — резко спрашивает Арс, пронзая Метиду взглядом. — Второй день, как я в себе, а его неравнодушной моськи до сих пор тут не засветилось. Вы запретили ему меня навещать?              — Как это касается?..              — Хочу понять, насколько я у вас на цепи! Закрыли, ошейник нацепили, в голове моей роетесь, людей ко мне не подпускаете! Я не выбирал говорить с вами, блять, я не хочу говорить с вами, я вас не выбирал.              — Да, ты выбрал Амброзию и Шаста.              Арсений вжимается лбом в мягкую стену, пытается выровнять дыхание, унять рвущий изнутри гнев. Только вот почему-то от переполняющей злости сейчас хочется не бить, а плакать.              — Я оградила тебя от Шаста, потому что он стал для тебя катализатором всей этой истории. Точнее, вина перед ним. Разве что… Неужели так и не пришло осознание того, что ты испытываешь вину за то, что спас ему жизнь? Парадокс, Арс, — указывая ручкой в сторону Арсения, тянет давяще Метида.              — Вы сами прекрасно знаете, за что на самом деле я чувствую вину, — вонзается пальцами в мягкую обивку стен.              Ламп и светильников не видно, а значит, они скрыты где-то в прошивке этих грёбанных подушек. Если постараться, если набраться сил, Арсений сможет сорвать мягкую обивку, доберётся до источников света — раскрошит его и… Что толку, если на нём ошейник?              — Вчера Антону провели операцию. Ищейка и Сорокопут под наблюдением Виваса и поддержкой Амброзии.              — Что? — Арсений теряет все предыдущие мысли, смотрит на Метиду с израненной надеждой. — Операцию… на спине? Из этого что-то вышло?              — Как выяснилось, дикие боли в спине он испытывал из-за того, что всё это время, все два года, его спина пыталась самостоятельно регенерировать, но встречала преграду в виде вживлённого протеза.              Метида не отвечает сразу на вопрос, решает почему-то рассказать развёрнуто, и Арсения это почему-то не бесит. Кажется, время, что она даёт ему, растягивая этот ответ, помогает Арсу морально подготовить себя к любому итогу операции.              — Его регенерация сама по себе… уникальный случай, она помогла ему выжить тогда наравне с тем, что сделал ты, Арсений. Взрывная волна и попавшие в тело осколки, то, что он успел словить своим телом, — всё это должно было прикончить на месте, но твоё смягчение падения последних, крупных обломков здания и его регенерация спасли его от мучительной смерти.              — Но не от мучительной жизни, — забиваясь спиной в угол палаты, оседая на пол, шепчет Арсений.              — В твоей памяти я видела, что ты довольно тяжело переносишь вирусные заболевания, — тянет Метида. — Любая болезнь для тебя как Страшный Суд, температура не поднимается, а тело ломает так, будто бы сдохнешь к утру. Кому-то стоило добить тебя во время болезни, Арс? Чтоб не мучился.              — Понимаю, к чему вы, но он терпел не пару дней, не неделю, а два года, — качает головой Арсений, прячет лицо в подтянутых к груди коленях.              — Он тоже не всё время мучился от приступов боли. У него были лекарства и дни, когда боль…              — Стоп, — вскидывая лицо от колен, резко хмурится Арсений. — Если его боль обуславливалась тем, что регенерация не могла сделать свою работу, почему становилось хуже в стрессовые моменты?              — Потому же, почему обострялись все чувства в момент опасности. Потому же, почему у него становились звериными лапами руки в момент плохих мыслей или ссор. Адреналин. Это активатор способностей Шаста. Его допинг, его кокаин. Насколько я могу судить, у всех героев, чьи способности в большей степени связаны с изменением собственного тела, силы активируются каким-то гормоном, — медленно кивает Метида. — А Шаст такой человек… Не важно, злится он или стрессует — всё через адреналин. Подавляет обычно, вот и выходит такая картина.              Арсений кивает отрывисто, бегая взглядом чуть расширенных глаз перед собой.              — Как прошла операция?..              — Регенерация Шаста, усиленная Амброзией и вмешательством Сорокопута, выверивший всё идеально Ищейка… У них не было и шанса на то, чтобы не получилось, — мягко улыбается Метида. Арсений смотрит на неё неверяще, боится поверить. — Вивасу приходилось снимать имплант позвоночника кусками, пока усиленная регенерация клепала позвонки, будто на 3D-принтере. Даже жаль, что я не присутствовала при этом лично, но запись с операции я пересмотрела раз десять, это удивительно, — сверкает восхищённым взглядом из-за очков Метида. — Ты бы хотел посмотреть?              — На распотрошённую спину Антона?.. Нет, не думаю, вряд ли, — бормочет нервно Арсений, потирая брови. — А после операции как? Он пришёл в себя? Всё нормально? Ходит? Двигается?              — Разумеется, Арс, — успокаивающе, немного грустно улыбается Метида. — Говорит, ощущения странные, отвык от собственного позвоночника. Стал ещё более неуклюжим в повседневной жизни, чем раньше, — смешливо фыркает Метида. — Врезался в меня с утра, потом сразу же вписался в кофейный автомат, чуть не сбил с ног медсестру. Слишком резко уклоняется из стороны в сторону, выглядит дёргано из-за забытого природного веса позвоночника: имплант ведь был в разы тяжелее, а сейчас его заносит как Джека Воробья.              — Не терпится увидеть, — шепчет с тёплой улыбкой Арсений, пряча снова лицо в коленях.              Вдох. Выдох. Вдох… Выдох. Это правда? Или новая череда придуманных сознанием моментов? Он действительно проснулся или придумал себе что-то вроде Рая, где у истории здоровья Антона всё-таки наступил хэппи-энд?              Короткая вспышка приглушённой усталостью радости потухает постепенно, забирая с собой все силы Арсения. Даже сидеть в углу становится трудно — Арс укладывается на бок, сворачиваясь спиралью.              Всё ли он сделал правильно? Существует ли вообще какое-то «правильно»? Может, есть только поступок и его влияние на реальность, а оценки не имеют ничего общего с миром, они существуют только в головах и сердцах людей.              Он спас жизнь Антону, заставив его мучиться от боли два года, но теперь он будет жить снова без неё, снова сможет стать героем, а ведь это было для него так важно… У истории Шаста произошла развязка, потому что Арсений своим поступком выиграл время для того, чтобы всё наладилось.              Этими же руками Арсений лишил такого же времени свою семью. Это тоже просто поступок. Дать время или забрать его, правильно или нет — субъективная оценка, которая будет у каждого своя. У Арсения хоть какое-то чёткое понимание есть только с Антоном теперь: стоило спасти ему жизнь, всё окупилось. Может, окупилось бы и с семьёй… Но теперь Арсений никогда не узнает, нет чётких ответов, нельзя сказать, отступили бы они или утонули бы окончательно.              Всё-таки привычка развивать в своей голове моральные дилеммы, в которых по умолчанию нет верного ответа, однажды доведёт Арсения до психоза. Надо бы с этим завязывать, бросать, так сказать. Ну а сейчас на психоз у психики банально нет сил, из-за этих мыслей Арсений лишь проваливается в неприятный на физическом уровне, прерывистый сон.              Когда Арс просыпается, Метиды уже нет в палате, оставила его на время отдыха — и на том спасибо. Правда, Арсений сказать, что он отдохнул во время этого сна, вообще не может. Его же не будут держать в этой палате до полного «исцеления»? Даже конченых психов в психушках выводят на прогулки. Вроде как.              Свежего воздуха нет, запахов нет — сейчас Арсений с удовольствием втянул бы в себя даже вонь того злодейского бара, что угодно, лишь бы хоть что-то. Хотя бы журнальчик какой-то оставили, чтоб их… Посмотреть, почитать нечего, окон нет — какое сейчас время суток? Да кто ж знает. Арсения начинает бесить то, что он не может узнать даже банальное: ночь сейчас или день. Он скорее от этого лечения с ума сойдёт, блять…              Можно было бы, конечно, начать орать, бить в стены — прибежал бы санитар. Только вот хер его знает, что он будет делать. Что-то Арсению подсказывает, что он не станет вести с ним разговоры с моральными дилеммами, скорее всадит в Арсения транквилизаторы и пойдёт дальше заниматься своими интересными делами.              — Ну и какой у нас план?              От захватившего каждую клетку тела страха Арсений не дёргается, а замирает каменной статуей. Тело пронзает мелкая дрожь, на спине выступает холодный пот. Медленно повернув голову назад, Арс так и замирает.              — Сколько ещё это будет продолжаться? — осипло выдавливает он из себя, видя перед собой Паука.              Сидит в углу палаты, где только что был сам Арсений, подбрасывает в ладони пульт… Пульт от чипа в Арсовом сердце.              — Я всё ещё не проснулся.              — Думаешь? Всё может быть, — пожимает плечами Матвей. — Разве похоже на сон?              — Не… Наве… Не знаю я! Я уже ничего не понимаю! — срывается Арсений.              — Что такое, Сень, реальность от сна отличить не можешь? — хитро усмехается Паук. — Давай подумаем. Что сейчас происходит?              — Я вижу мертвеца в своей палате, очевидно, ничего хорошего, — плюётся ядом Арсений.              — Что насчёт чувств — уж чувства в реальности от чувств во сне отличить ты сможешь.              — Больше нет, уже не могу, — зарываясь с силой пальцами в чёлку, шипит сквозь зубы Арсений. — Ты галлюцинация.              — Только я?              У Арсения сбивается дыхание. Не знает он! Паника застилает колючим покрывалом, заставляет дёргаться от шороха собственных шагов, видеть то, чего нет. Здесь нет запахов, но здесь же должно чем-то пахнуть — значит, это сон? Всё ещё проклятый сон! А может, всё-таки Арсений умер? Может, это уже никогда не закончится.              — Ты сходишь с ума, — тянет с улыбкой Матвей, оказываясь за спиной. — Чувствуешь?              Чувствует. Арсений чувствует ладони Паука на своих плечах так же отчётливо, как мягкую обвивку стен и пола, так же чётко, как жмущий на шею ошейник.              — Сейчас даже не разберёшься ведь… Сходишь ты с ума в реальности, спишь ты, умер ты или в твоей голове копается Метида, насылая видения. Та-а-ак много вариантов. Можем ли мы отмести хотя бы один из них?              — Что точно я могу отмести, так это вариант с тем, что ты настоящий, — отбрасывает с себя чужие ладони Арсений, грохаясь на пол, забиваясь в угол. — А это значит, что тебя нет смысла слушать.              — Одно с другим не клеится. Сон я или галлюцинация, видение или наваждение — я часть твоего подсознания, а значит…              — Подсознание хочет мне напомнить о чипе в сердце? — дёргает бровью Арсений. — Метида сказала, что его извлекли, пока я был в отключке.              — А можно ли верить Метиде? — нараспев тянет Матвей, распластываясь на полу звёздочкой.              — Так ты здесь в качестве моей паранойи, понятно, — косо усмехается Арс. — Изыди. И без того пиздец тревожно.              — Я лишь транслирую вслух то, что и без того проносится в твоей голове. Ты говоришь вслух о том, что реальность странная — я говорю: а точно ли это реальность? Ты говоришь, что по словам Метиды чип извлекли — я спрашиваю, можно ли ей верить. Я лишь эхо твоих собственных мыслей, — с улыбкой шепчет Матвей. — И первым эхо было… Что же мы будем делать, Арс?              — Я могу подумать об этом и без эха, — фыркает Арсений. — Так что…              — Но почему-то твоя голова нарисовала меня, — настаивает Паук. — Почему, Арс? Чем я могу тебе помочь?              — Теперь уж точно ничем, — вздыхает тяжело Арсений, прикрывая глаза. — Возможно… Ответ на то, как мне отсюда выбраться, в каких-то воспоминаниях, связанных с тобой.              — М, не доводилось бывать в мягкой палате, — посмеивается Матвей.              — Ты знаешь, как обезвредить ошейник, — спохватывается Арсений.              — С тем, что у тебя здесь есть? То есть, ни с чем? Нет, понятия не имею, Арс, — обламывает галлюцинация. — Вот будь у тебя хотя бы фольга и что-то тонкое, что-то вроде иглы…              — Отсюда мне это не добыть, это бесполезно, — резко качает головой Арсений. — Если я просто выбегу, когда Метида будет заходить, меня быстро словят, засунут обратно. Любой план побега…              — А стоит ли сбегать? — с сочувствующей улыбкой спрашивает Муравей.              — Господи, тебя только не хватало, — обречённо стонет Арсений, зажимая ладонями лицо. — Давайте уж сразу все, мне же не хватило, мне же пиздец легко и без того!              — Он тоже озвучивает твои же мысли, — фыркает Матвей, закатывая глаза. — Если он это сказал, значит, ты об этом подумал.              — И это хорошо, — убеждает с улыбкой Тихон. — Хорошо, что ты думаешь о том, чтобы остаться, долечить свою голову и…              — Сам факт, что я не могу выйти отсюда, когда захочу, давит на мою голову больше посттравмата от сделанного, — взвинчивается Арсений, всплёскивая руками.              — Тогда… Может, стоило бы сказать об этом Метиде прямо? — упирая руки в бока, почти сурово спрашивает Муравей. Отлично, перешёл в режим старшего братца. Как Арсению это всё дорого…              — Почему я просто не мог стать мультиэссенцией? — вздыхает страдальчески Арс, отворачиваясь от всех галлюцинаций. — Оставьте меня в покое.              — Так ты сам оставь себя в покое и мы исчезнем сразу, — фыркает смешливо Матвей.              Выражение, наверное, донельзя точное, но Арсений от слов к практике пока перейти не может. Надо вернуться к той мысли, что проскочила в голове, когда появилась галлюцинация Паука. Он прав, его образ — лишь эхо Арсовых мыслей, так о чём же он думал?..              «Всё бесполезно, пока на шее ошейник, а в палате так светло». С ошейником Матвей не подскажет, а что там по свету?..              — Моя способность, — спохватывается Арсений, медленно оборачиваясь к Пауку, полувставая. — Что ты говорил тогда про мою способность?              — Тогда? Когда тогда? — состраивает удивлённый вид Матвей.              — Не дурачься, ты понял, о чём я!              — Ты орёшь на галлюцинацию, прекрасно понимая, что она — проекция твоего больного мозга, но всё равно орёшь, то есть, буквально орёшь на самого себя за то, что дурачишься, — тараторит Муравей, качая головой из стороны в сторону. — Может, всё-таки полежим на лечении, Арсюш?              — Помолчи, — шикает Арс, выставляя ладонь в сторону Тихона.              — Видимо, он — твоё чувство иронии, без него тебе было бы тяжко, — посмеиваясь, хмыкает Матвей. — М, твоя способность, да? Вы же сказали, что я душню…              — Ради бога, просто повтори, в чём там заключалась твоя теория, — взмаливается Арсений.              — Ты управляешь не тьмой, а светом.              — Галлюцинация, — кивает сам себе Арсений, быстро отмахиваясь от Матвея.              — Ну да, Арс, давай тогда не башкой, а руками и зубами решай свою проблему. Только вот шею скорее свернёшь, чем сдерёшь с себя ошейник, — фыркает Паук.              — Только потому, что у меня нет выбора…              — Отлично, — хлопает в ладоши Матвей, воодушевляясь. — Диана всегда говорила, что ты поразительный, ведь создаёшь что-то из ничего, но в том-то и прикол, что это физически невозможно, Арс! Всё создаётся из чего-то. Что такое тьма? С точки зрения физики, выбрось ты из головы свою философию! — раздражается на проскочившую в голове Арсения мысль галлюцинация. — С точки зрения физики тьма — это полное отсутствие света. Только вот фактически нигде нет полной изоляции от света, Арс! И ты никогда не оказывался в таких местах.              Арсений вспоминает все места, в которых ему доводилось использовать силу. Нет, не совпадает, там было больше темно, чем светло, так что…              — Плотность светового луча, количество фотонов, — встряхивает резко головой Матвей. — В полумраке, в тени, в темноте — мало фотонов, а чем меньше группа, тем проще её контролировать. Когда ты оказываешься в ярко-освещённой среде, у тебя не получается ничего создать, потому что плотность фотонов такая, что они становятся для тебя неуправляемыми! Думаю, ты каким-то образом — на этот счёт не разобрался — делаешь твёрдыми, жидкими или газообразными световые частицы. Меняешь их состав, утрировано говоря, а потом, потом, да, лепишь из этого, что захочешь.              — А что насчёт человеческого организма? — дёргает бровью Муравей. — Там уж точно нет источника света, не просвечивает через такой слой мышц, — он лишь озвучивает вопрос, пришедший в голову Арсению.              — Люди излучают свет, — качает головой Матвей. — Господи-и-и, с кем я жил вообще… По-вашему инфракрасные датчики каким образом работают? Всё, что излучает тепло, излучает и свет, да-да, Арс, люди светятся, просто это не видно невооружённым глазом.              — Откуда я это знаю?..              — Потому что я рассказывал тебе об этом, — возмущённо тычет в себя пальцем Матвей. — А ты залюбовался…              — Точно, — нервно усмехается Арсений, уводя взгляд в сторону. Муравей смотрит на него насмешливо. — Мне было двадцать и!.. С чего я вообще оправдываюсь и перед кем! — всплёскивает руками Арс.              — Вот именно, — хмыкает Матвей. — Под усилением Амброзии ты смог управлять тенью в не таком уж тёмном месте, потому что под эффектом способности Дани ты смог взять под контроль большее количество фотонов. Визуально ты, конечно, всё ещё управляешь тенью, но разобраться в сути было бы неплохо, нет?              — Это лишь теория, — тяжело вздыхает Арсений.              — Научно обоснованная теория! В то время, как ты готов верить, что творишь магию из ничего!              — Олеся колдует, — пожимает плечами Арс. — Почему мне нельзя?              — Раздражаешь.              — Самого себя? — высоко вскидывает брови Арсений. — Хорошо, допустим, я мог бы убедить Метиду, что не наложу на себя руки, убедить, чтобы с меня сняли ошейник, только… В этом снова нет смысла, раз этот разговор случился, раз эта мысль теперь есть в моей голове — она узнает.              — А если попросить снять ошейник кого-то другого?..              Арсений прекрасно понимает, о чём речь. Собственное сознание предлагает ему надавить на жалость, сманипулировать над теми, кто рано или поздно всё-таки окажется в палате. Над Даней или над Антоном.              Тут не надо быть пророком, не надо иметь в способностях Идеальный просчёт Адриана, чтобы понимать: рано или поздно, по разрешению Метиды или тайком в палату к Арсению пустят кого-то из команды. И если насчёт других Арсений сомневается в том плане, настолько ли он нужен кому-то из «Пандоры», чтобы волноваться за его самочувствие, то вот насчёт Амброзии и Шаста не сомневается.              Даню легко подбить на что-то бунтарское, особенно, если убедить его в том, что он помогает, спасает Арсения. Комплекс спасателя у Дани перекричит голос здравого рассудка и заставит помогать, а вот что называть помощью — тут уже Арсений может подтасовать карты. С Антоном тоже всё достаточно просто: он сам не терпит пресечение свободы, он сам прекрасно знает, что значит быть с ошейником, на поводке у кого-то, с кем вы не равны. Пара фраз, жалостливый взгляд, тяжёлый вздох — Даня или Антон сделают, что нужно.              Всё было бы так просто, только вот… Только Арсений ими больше манипулировать не хочет, с их чувствами играться совершенно не настроен. Не после того, как открылся Дане и Антону, не после того, что они сделали для него. Они оба сейчас достаточно знают, Даня наверняка рассказал Шасту, что Арс рассказал ему на балконе тогда, перед своим уходом… Такие откровения рождают слишком сильную привязанность, и Арсу бы на ней сыграть, но проблема в том, что это работает и в обратную сторону. Он и сам привязался к Антону и Дане.              — Больше не хочу, — шепчет Арсений, сворачиваясь на мягком полу клубочком. — К чёрту. Лучше буду терпеть эту тряску во всём теле от мысли, что не могу отсюда выйти. Лучше буду психовать, но их… больше не трону.              Раз его галлюцинации не стремятся высмеять это решение или поставить его под вопрос, значит, сам Арсений в сделанном для себя выводе не сомневается. Его намерения по отношению к Антону и Дане честны. Это не из вины перед Шастом, оказавшемся под обломками со сломанным позвоночником. Это не из вины перед Даней, которого Арс заставил переживать страх потери члена своей команды. Нет. Не из вины — из привязанности, из желания всего лучшего.              Может, глупо. А может, наоборот, то, что и нужно сейчас. Вероятно, этот вывод — просто сдаться, отрезать себя от попыток выбраться и поддаваться насильному лечению — действительно Арсения спасёт. Кто знает… Манипулировать Антоном или Даней он в любом случае больше не станет.              Сбоку слышится шорох открывающейся двери. У Арсения сейчас нет желания говорить с Метидой, но он заставляет себя на эту беседу настроиться. Если он попросит её не лезть ему в голову при условии, что он сам не будет сопротивляться лечению, она пойдёт ему навстречу? Стоит это обсудить.              — Не хотел тебя будить, — слышится над головой тихий голос, от которого сердце выворачивается наизнанку.              Арсений вскидывает лицо вверх, смотрит во все глаза. Ему кажется, что он уже до конца жизни не сможет смотреть на что-то без мысли, реально ли это, не галлюцинация ли. Отвратительное состояние, даже веры в то, что не спишь, нет. Но сейчас Арсений верит, что это реальность, потому что очень сильно хочет.              Поперёк горла становится ком. Арс хочет так много сказать, столько спросить, глядя на замершего от беспокойства Антона, но не может выдавить из себя ни звука. Лишь смотрит, заполняясь немыми вопросами, обращёнными к Шасту, с пят до макушки.              «Как ты себя чувствуешь? Как твоя спина? Как ты после операции? Привык обратно к своему позвоночнику? Метида же не навешала мне лапши на уши, это правда? Ты теперь всё знаешь? Даня тебе рассказал? Что ты теперь думаешь обо мне? Скажи, что мне делать».              — Если мне лучше уйти, только кивни на дверь, — шёпотом просит Антон. Арсений, наверное, не качал головой так резко никогда в своей жизни. — Фух… — улыбка Антона заставляет улыбаться и Арсения. — Как?.. Бля, если спрошу «как ты?», въебёшь мне? Я бы въебал, — горько усмехается Антон, с кряхтением усаживаясь на полу рядом. В шаге от Арсения. — Выглядишь хреново, но… Лучше, чем в последний раз, когда я тебя видел. Когда тебя Зверь видел, — поправляет себя Антон.              И вот как поверить в то, что он реален? Как поверить, как проверить? Арсения бесит эта внутренняя неуверенность в реальности так же, как и пугает.              — Ты говорил, что тактильный контакт помогает… Это применимо сейчас? — нерешительно спрашивает Шаст.              Арсений, путаясь в собственных ногах, отталкиваясь ими от подушек, буквально рывком подползает ближе, укладывается боком у Антона на ногах, скрючиваясь так, что становится внешне совсем маленьким. У Шаста болезненно сжимается сердце, обливается кровью. Его дрожащие руки гладят бережно по скованным в тревоге, ставшими на ощупь каменными плечам и спине.              Антон умоляет себя собраться, успокоить дыхание и клокочущие в горле и груди эмоции. Он должен сейчас быть сильным, должен быть стойким, а на деле хочется сложиться карточным домиком поверх Арсения и расплакаться. Этого сейчас никак нельзя допустить, а то Арс его ещё, не дай бог, успокаивать начнёт, а Антон чувствует, что он может.              Дышать… Дышать и не давать голове форсировать эмоции плохими мыслями.              — Арс, — едва слышно зовёт Антон. — Прости, что наговорил тебе тогда.              Шаст чувствует, как Арсений вздрагивает, сжимается ещё сильнее, хотя казалось, что это уже физически невозможно. Но Арс, кажется, затаивает дыхание, прислушиваясь, и Антон принимает это за зелёный свет.              — Я не должен был говорить того, что сказал. Даня рассказал мне, я знаю, так что… Нет, я в любом случае не должен был говорить тебе то, что сказал, — обрывает себя Антон. — Я представить себе не могу, что почувствовал бы кто угодно, когда на него взваливают хуёвые мысли по типу «лучше бы я сдох», но, что почувствовал ты, я вообще… Прости, Арс. И спасибо.              Антон всё-таки трещит по швам, не выдерживает и укладывается грудью на лежащего у него на ногах Арсения. Всё равно старается контролировать своё тело, чтобы не давить всем весом, но не обнимать Арса сейчас физически не может.              — Спасибо, — дрожащим шёпотом повторяет Антон, зажмуривая глаза, чтобы не выпустить слёз. — Спасибо, Арс, ты спас мне жизнь, а я… Прости меня, ради бога. Это пиздец, Арс, я…              — Ты тоже, — наконец удаётся выдавить что-то из себя Арсению.              — Тебе не за что извиняться, — спешит оборвать Антон, но Арс сжимает предплечье, перебивая жестом.              — Ты тоже спас мне жизнь, — шепчет Арсений. — Вытащил оттуда, проинформировал о чипе, ты тоже… Спасибо, — осипло произносит Арс, оплетаясь руками вокруг Антоновых бёдер, обнимая за ноги. — Если однажды меня накроет, если, или вернее будет сказать, когда мне станет так же невыносимо херово, и я скажу тебе что-то такое…              — Я пойму, что это от боли, — судорожно вздыхая, заканчивает чужую мысль Шаст. Поджавшиеся крепко губы расплываются в грустной улыбке. — И всё же… Я не давлю, если что, но расскажи о своём самочувствии, — просит мягко Антон, отлипая от Арсения, гладит бережно по волосам.              Сейчас Арс физически лишён возможности создавать что-то из тени, чтобы его обняли руки из мрака, чтобы погладили по волосам. Сейчас Арсений может получить необходимое успокоение только от других людей, а Антону очень слабо верится, что Метида Арса тут обнимала эти пару дней, как он вернулся в сознание.              — Можешь рассказать? — осторожно спрашивает Антон, водя большими пальцами по тёмным бровям над зажмурившимися глазами. Кажется, лишь то, что Арсений перевернулся на спину, к нему лицом, — хороший знак.              — Я не могу перестать ставить реальность под сомнение, — признаётся сипящим голосом Арсений. — Не в том смысле, что я не верю, что я сделал… то, что сделал. Это я как раз принимаю, но вот всё, что происходит с моего пробуждения… То, что ты сейчас здесь. У меня галлюцинации, Шаст. Я ощущаю руки призраков на своих плечах так же реально, как твои сейчас на лице. Мне страшно…              Антон не перестаёт гладить: по скулам и щекам, по волосам, по надбровным дугам — это успокаивает, но Арсений всё равно не может решиться посмотреть ему в глаза. Не хочет видеть испуганного взгляда, не хочет видеть жалости. Слишком гордый даже для этого, видимо.              — Голова взрывается от мыслей о… Всё ли я сделал правильно? Есть ли вообще какое-то правильно? Они меня не послушали, это был их выбор, убивать людей был их выбор, но ведь… Может, если бы я дал им больше времени, может… Но я не дал, Шаст, я уже никогда не узнаю.              — Больше времени — это сколько, Арс? — не сюсюкая, но и без претензии спрашивает Антон.              От этой спокойной интонации проще. Если бы Антон с ним нянчился, это бы бесило. Если бы стал наезжать, у Арсения мгновенно бы оскалились зубы. Кажется, Шаст слишком хорошо его чувствует.              — Они говорили, что это задание последнее, — честно рассказывает Арсений. — Говорили, что закончим с «Пандорой» и… И всё, мы свободны.              — Но?..              — Но я в это не верил. Не верю и сейчас. Они бы нашли причины заставить нас работать на них ещё не один год. Сколько жизней надо было забрать, чтобы понять, увидеть, что это порочный круг? Я говорил об этом, но они меня не слушали… Они все стали какими-то… Наверное, это произошло не только с Дианой, это произошло со всеми. Потеря критического мышления, утрата воли.              — Но не у тебя, — грустно улыбается Антон.              — Такой характер? Я противный, вредный, — горько усмехается Арсений. — Вечно делаю всё наперекор, назло, просто играюсь с терпением всех вокруг. Упрямый и гордый, вот и всё. Ничего хорошего.              — Разве? — зарываясь пальцами в волосы у виска, тёплым шёпотом спрашивает Антон. — Ты сосредоточен на мысли, что, возможно, они бы одумались после конца этого задания, так? Но это не факт, Арс. Это «возможно», а вот цена этого «возможно» — стопроцентная смерть каждого в команде «Пандора». Они могли поменяться, а могли не поменяться, а вот наши?.. Даня, Поз, Адриан, Олеся, Ира, Серёжа. Все они, Арс, отдали бы жизни за это «возможно».              — И ты тоже, — медленно кивает Арсений. — Я пытался уговаривать их, пытался не только в последний свой приход, но ничего не менялось. Ты прав, нет смысла думать о «возможно», когда на кону было… Спасибо, — шепчет Арс, приподнимаясь, вжимаясь лбом в ключицы Антона. — Твоё умение найти третью мысль, третий вариант, боже, научи меня этому, я так зацикливаюсь на одном, что не вижу ничего дальше этого.              — Ну, раз с этим разобрались, — тяжело вздыхает Антон, — давай ещё с одними крайностями разберёмся, м? Какой у тебя план?              — В смысле? — хмурится Арсений, отстраняясь от Шаста.              — Брось, я не поверю, что ты два дня в сознании и без плана, — подначивающе усмехается Антон, толкая плечом. — Что задумал, колись.              — Ты точно не галлюцинация?..              — Надеюсь, нет, — морщится Шаст, и из Арсения вырывается первый за долгое время смешок. — Ну так?              — Думал, как сбежать отсюда, — признаётся с тяжёлым вздохом Арс.              — И что придумал?              — Ничего, что мне понравилось бы.              — А сбегать зачем? — интересуется Антон, косясь на дверь, будто бы прислушиваясь к чему-то.              — Шаст?.. Что ты слышишь?              — М? Не-не, давай сначала с тобой разберёмся, — суетливо ёрзает на месте Антон. — Для чего ты хочешь сбежать, Арс? Только честно, псины чувствуют ложь, а я теперь могу снова превращаться полностью.              — Ты не… Не важно, — посмеиваясь, качает головой Арсений. — Ты к тому, не хочу ли я сбежать для мгновенного самоубийства?              — Мг-г-г. Ну так?              — Если останусь один… Либо пойду вершить месть генералам и сдохну, скорее всего, либо просто убью себя и опять же, сдохну.              — М-м-м, план хуета, — вскакивая на ноги, хмыкает Шаст. — Третий подкинуть? Но там чутка поломается условие, которое ты зачем-то себе поставил, потому что один ты там не останешься.              — Было бы славно, — грустно улыбается Арсений. — Что за план?              — Операция «Похищение Персефоны».              — Что?..              Арсений дёргается, вжимается в мягкую стену спиной, когда распахнувшаяся дверь бьётся о стену с глухим хлопком. Глядя потерянно то на Антона, то на запыхавшегося, стоящего в дверях Даню, Арс в очередной раз спрашивает себя: реально ли?              — Долго, блять, ещё трепаться будем? — возмущённо спрашивает Амброзия, стреляя в Шаста глазами. — Доброе нахуй утречко, — салютует он Арсению, — я ебал твоё понимание выражения «взять на себя ответственность», кстати!              — Дань, — шикает Антон, махая ладонью рядом с горлом, призывая заткнуться.              — Нет, ну чё, ты ж тут уже высказался? Моя очередь!              — Давай позже! — всплёскивает руками Шаст. — Что там?              — Там? Ах там! Ебут нас, блять! — взвинченно выпаливает Даня, сверля Антона глазами. — Адриан сказал у тебя ПЯТЬ минут, ПЯТЬ, Шаст, не двадцать пять!              — Что происходит? — медленно поднимаясь на ноги, спрашивает Арсений.              — Я тихо говорю? ЕБУТ НАС!              — Он просто нервный в последнее время, не принимай на свой счёт, — шёпотом тараторит Антон, оправдывая Амброзию.              Глаза Арсения распахиваются шире, стоит им зацепиться за кровоточащий порез на другой стороне чужой щеки. Словив рычащего на Антона Амброзию за подбородок, Арсений поворачивает к себе чужое лицо. Горячая кровь касается замёрзших пальцев вполне реально…              — У Мэл тяжёлая рука, — усмехается косо Даня, пересекаясь с обеспокоенным взглядом Арсения.              — Мэл?.. Малевола? — поражённо спрашивает Арсений. — Что происходит? Антон!              — Они не хотели тебя выпускать, потом уже решили нас всех закрыть, а мы решили, что, ну, когда из «Осы» явится новый отряд по наши души, последнее, что поможет нашей безопасности, — это если мы будем кучкой сидеть в изоляторе, ещё и в ошейниках.              — У Стаса странное понимание слово «безопасно», — неприязненно морщится Даня, закатывая глаза.              — Он просто старой закалки, — пытается оправдывать Шеминова Антон. — В общем, Арс, мы съёбываем скрываться в лесах. Уже не только от «Осы», а походу, от всех нахуй. Я, эм, мы, — поспешно исправляется Антон, косясь на Даню, — очень бы хотели, чтобы ты пошёл с нами, но выбор за тобой.              — Я же тебе ничего не сделал, нормально же общались! — взвизгивает из коридора знакомый голос.              Арсений выставляет в сторону Антона указательный палец, выглядывает, хмурясь, из палаты. За визжащим, едва успевающим уклоняться от магического меча Адрианом носится со злодейским смехом Малевола.              — Ничего личного, сладкий, приказ Станпорта и Блейзер, — хохочет Малевола, то и дело появляясь прямо перед Ищейкой через порталы. — Ты же знаешь, на каких условиях здесь команда «Феникс», мы не хотим обратно в тюрьму, поэтому… Лучше расслабься, малыш, говорят, так меньше больно.              — Пиздёж это всё! — визжит Адриан. — ПОЗ!              — Она не человек, я не могу её контролировать, демоны — не моя область! — вскрикивает с другой стороны лазарета Дима. — Справляйся сам, прошу тебя, справляйся, блять!              — Вы что устроили? — поражённым шёпотом спрашивает Арсений, возвращаясь к Антону и Дане.              — У нас у всех, конечно, мозги набекрень на фоне всего пиздеца, что случился, — фырчит недовольно Даня, складывая руки на груди. — Только вот если мне говорят, что закрывают «ради моей же безопасности», я от такой безопасности сбегу нахуй, сверкая пятками и голой жопой. И ты, надеюсь, тоже, — тыча пальцем в грудь Арсения, с нескрываемым давлением, щурясь, тянет Амброзия. — Да?              Арсений открывает рот, чтобы ответить, но тут же захлопывает, глядя во все глаза на загородившего выход из палаты Фламбе. Ну вот и конец побегу… На физическом уровне огненная способность любого устранит.              — Ты за нас или за них? — с нескрытой надеждой в голосе спрашивает Антон, вжимая голову в плечи. — Брось, курочка чили, не вмешивайся, Роберт расстроится…              — Молчать мама тебя не научила, да? — рыкает Фламбе, захлопывая за собой дверь палаты, закрывая за собой. — Ты понимаешь, что вообще вы собираетесь сделать? Хочешь вытянуть психа и сбежать с ним? С ним и кучей таких же психов?              Стоит Дане только дёрнуться, в его сторону выставляют два сложенных пальца, на которых, словно на фитиле свечи, загорается язычок пламени. Даня отступает назад, поднимая ладони. Если Фламбе психанёт — вся палата вспыхнет, как стог сена.              — Ты подставляешь не только себя и команду, — шипит свистяще из-за выбитого зуба Фламбе, тыча в сторону Антона пальцем. — Ты ставишь под угрозу жизнь психованного, лишаешь защиты СДС всю команду, подставляешь Станпорта, Блейзер, всю контору, но на это мне было бы ещё похуй.              — Я подставляю Роберта, да? — горько усмехается Антон, опуская взгляд.              — Блейзер отдала нашей команде поручение сдерживать твою. И кто получит выговор, когда вы сбежите, потому что… Роберт приказал Герману и Призме не вмешиваться, пытался сдержать Мэл и Громилу, но те слишком боятся вернуться за решётку. Роб отдал нам команду не мешать вам, потому что ему не плевать на тебя, но херово от этого будет ему. Включи голову, — приказывает Фламбе. — Пока не поздно. Оставь этого до конца лечения, Метиде виднее, что делать. Или ты думаешь, что пейзажами и свежим воздухом его вылечишь?              — Вообще-то… Мы возьмём Метиду с собой, она заложник, — нервно усмехается Антон.              У Арсения чудом не вываливаются глаза из глазниц.              Прикрывший глаза Фламбе размеренно вдыхает и выдыхает, видимо, на раз-два. О, посещения к Метиде работают, потому что, стой перед ними Фламбе, которого Антон впервые увидел в СДС, вся палата давно бы горела.              — Он будет злиться… К этому мне не привыкать, — усмехается тихо.              — Фламбе, подумай…              — О, я подумал, ничего личного, Чебурашка.              До того, как на сжатых кулаках сомкнётся пламя, Антон отталкивает Фламбе вбок, выталкивает Арсения с Даней из палаты. Наставляет бежать из лазарета, Даня знает, куда дальше. Там подхватит Олеся, а Антон… Антон пока позаботится о том, чтобы на хвост ведьмы не села огненная комета.              — Может, зря я вас свёл, огонёк? — расплывается в раздражённой улыбке Антон, впиваясь в наступающего Фламбе взглядом. — Давай подышим, у тебя проблемы с агрессией.              — Подышим, — скрежещет зубами Фламбе, подхватывая Антона одной рукой и проносясь через весь коридор с ним. Вышибает Антоновой спиной окно, вжимает в землю, выжигая траву рядом.              Шаст не об этом говорил! Не это он вкладывал в «подышим»! На улице Фламбе не придётся сдерживаться, будет жечь во всю мощь, не волнуясь за сохранность офиса. Есть только один способ остаться с Фламбе на равных…              — Ещё одна стихия, — вырывается с весельем рык Зверя из горла.              Тело вытягивается, перестраивается, обретая животные очертания, но теперь целиком, а не отдельными частями. Рвётся одежда на расширяющейся спине и бёдрах, трещит от вырвавшихся когтей обувь. Лицо вытягивается, переформировываясь в волчью пасть, обволакивает шею уже и позабытое тепло гривы, изменяется картинка перед глазами: угол обзора становится шире, диапазон улавливаемых движений расширяется.              — Твою мать, — охрипло выпаливает Фламбе, отступая на шаг назад, глядя вверх, на возвысившуюся над ним звериную гору, размером с двух-трёх медведей.              Вскидывая голову вверх, Зверь громко рычит, и на этот рёв в небо со всей окраины вздымаются чёрным облаком птицы. Фламбе ждёт нападения животных, а потому оказывается застигнутым врасплох, когда в него влетает что-то огромное со спины. Сдёргивая с себя нечто, вонзившееся зубами в плечо, Фламбе отскакивает на пару шагов назад.              Напавшим на него зверем оказывается… Сонар. Он то скулит, то рычит, глаза то белеют, то краснеют. Сонар хватается за свою мышиную голову, роет нервно ногой землю, пытаясь сопротивляться. Это бесполезно, контроль над разумом Зверя берёт над ним верх — глаза окончательно краснеют, вырываются крылья с перепонками из-под пиджака, из зубастого рта при взгляде на окаменевшего Фламбе течёт слюна.              — Сонар, это я, слышишь?! — выставляет перед собой ладонь Фламбе. — Это же я, эй, Сонар, видишь?              — Не видит и не слышит, — оскаливаясь, довольно урчит Зверь. — Ты правда думал, что я буду сражаться с огнём своими лапами? Зачем, когда есть чужие?              — Сонар, очнись! — игнорируя Зверя, вскрикивает Фламбе.              Он пятится опасливо от Сонара — не потому что не смог бы его одолеть, а потому что не хочет ему навредить. В Звере это почему-то вызывает новую волну агрессии и он отдаёт Сонару команду наброситься на Фламбе, вцепиться зубами в него. Тогда уж огненный придурок с ним нянчиться не будет: «когда нас хватают за горло, естественно схватиться за нож»…              — Получаешь от этого какое-то удовольствие? — взбешённо спрашивает Фламбе, взлетая с земли, уклоняясь от первой атаки разъярённого Сонара. — Нравится, сука? Ёбаное чудовище, — рычит Фламбе, превращая всё своё тело в один сплошной сгусток пламени, из которого горят яростным жёлтым глаза.              Что-то сжимается в груди — не от вида огня в самом опасном виде, от слов, вылетевших из чужого рта. Чудовище? Почему от этих слов стало так холодно, будто бы и не швыряют в Зверя один пламенных шар за другим? Чудовище… Ах, точно, ну конечно. Раскол.              Зверь, уклонившись от нового сгустка огня, брошенного ему в морду, рвётся прыжком к Фламбе, разинув клыкастую пасть. Он обожжёт себе весь рот, но это пройдёт, заживёт, раны от чего угодно затягиваются — только не от слов…              — Достаточно, — рявкает разозлённый голос Стихии, отшвыривающей рвущихся друг к другу Фламбе и Зверя в разные стороны.              Мороз Ледяного рыцаря сбивает с Фламбе весь огонь, валит на землю потухшим угольком. Ледяной шип, выросший из земли, сбивает траекторию прыжка Зверя, заставляет рухнуть на землю боком, а лёд, ставший цепями, приковывает к земле.              — Мы же должны сбежать любой ценой! — рыкает Зверь, пытаясь вырваться из-под ледяных цепей.              — Сбежать — да, про «любой ценой» речи не было, — шипит предупредительно Окс, прижимая к горлу Зверя меч изо льда. Заставляет замереть одним лишь своим взглядом. — Мы все рады тому, что ты снова можешь переходить в полную звериную форму, рады, что ты исцелился, Шаст, — говорит хмуро Оксана, буравя холодным взглядом. — Но не заставляй никого пожалеть о том, что у тебя снова есть свой позвоночник.              Звериные уши прижимаются плотно к макушке, хвост прячется под телом, а из пасти вырывается какое-то уж слишком жалобное скуление. Зверю за свои же реакции стыдно, он роет на месте землю под собой, будто готовясь сорваться в новый прыжок, но это лишь неловкое топтание на месте.              Если бы он устранил одного напыщенного придурка, назвавшего его «чудовищем», если бы разбил лицо руками его же сокомандника — все бы сразу отвернулись от него? Из-за одного надменного, излишне самоуверенного, противного!.. Он назвал его чудовищем!              — Достаточно, — прерывая мысли, охлаждая вспышку гнева до того, как она разгорится, повторяет Оксана. — Ведьма всех забрала, — переходя на шёпот, сообщает Окс по секрету. — Тебе незачем здесь задерживаться. Если он тебя пугает, можно просто убраться подальше.              Сбежать? Сбежать, поджав хвост? Фламбе его не пугает! Это что, стереотип по поводу отношений животных с огнём? Не боится Зверь его! Вообще ни капли!              Видит, как приближается с горящими кулаками к спине Оксаны Фламбе, и тут же вырывается из ледяных цепей, стремясь вновь напасть. Это не страх, это не страх, это не страх!              «Он ничего не сделает Окс! — вскрикивает человеческий голос из глубин сознания. — Они цапаются лишь потому, что мы здесь. Нам нужно убираться. Послушай её. Слышишь? Просто. Беги. К остальным».              Отчего-то на жёлтых глазах выступают слёзы. Холод в груди сейчас доставляет больше дискомфорта, чем мороз Ледяного рыцаря. От него не сбежишь, Оксана его не подчинит, Фламбе его не растопит — этот холод почти никогда не отпускает Зверя. Это холод животного ужаса. Лишь сейчас Зверь вдруг понимает, кажется, только после того, как граница между ними с Антоном стёрлась, видит: это страх не за себя, Зверь боится не того, что с ним могут сделать другие. Это страх перед самим собой, ужас от того, что он снова может сделать что-то плохое своей способностью, поддавшись эмоциям.              «Мультиэссенцией становятся не из-за того, что что-то страшное сделали с нами, а потому что что-то страшное сделали мы… Нас расколол ужас перед собой. Хватит. Просто уходи».              Скуление смешивается с болезненным рыком. Зверь лягает когтистой задней лапой в челюсть прицепившегося Фламбе, выигрывает пару секунд и сбегает. Сесть ему на хвост, отправиться следом по воздуху огненной кометой Фламбе не даёт Оксана. Она справится, она не раз одолела Зверя, этот огонёк будет жалеть о том, что его костюм настолько открытый…              Антон говорит, куда и сколько бежать, оповещает заранее о поворотах, буквально становится навигатором Зверя. Это в моменте даже смешит — отвлекает от холодящего сердце воспоминания и злости на болезненное слово.              Первая точка, в которой они осядут на неопределённое время, пока продумают всё дальше, — двухэтажный домик в лесу. Вообще, это тайное убежище одного героя, с которым Антон тесно общался и дружил в старые добрые… Антон надеется, что он не против. Нет, он бы обязательно спросил разрешение заранее, но… Как ни крути, это взлом с проникновением, да? Антон извинится перед другом позже.              Несколько часов беспрерывного бега… Зверь в моменте даже начал завидовать Морене и всем героям, способным передвигаться по воздуху. Ведьма точно не тащила столько людей на своём горбу, наверняка запрягла в эту работу духов. А вот Ищейка с Сорокопутом сто процентов добирались на мотоцикле — Зверь замечает по пути к лесному домику глубокие полосы от шин во мхе и земле, заваленной сухими иголками.              Слишком устал, выдохся столько бежать, ноги отнимает от непривычной нагрузки, ещё и сердце до сих пор не на месте. Всё ещё холодно от страха, всё ещё обидно и зло за себя из-за дурацкого слова. То ли из-за усталости и этих эмоций, то ли с неожиданности, но встреча с Амброзией на пороге дома чуть не заканчивается его смертью, потому что у Зверя срабатывают не лучшие рефлексы. Когти пролетают в сантиметре от чужой груди — хорошо, что у рыжего рефлексы не хуже…              — Ш-шаст, это мы, все свои, — запинаясь, тараторит Даня, выставляя перед собой ладони. — Все добрались, полным составом… Метида всё ещё спит? — нервным шёпотом спрашивает Амброзия, оборачиваясь через плечо к выбежавшей на шум Ире. Информиса медленно кивает, не отрывая настороженного взгляда от Зверя.              — На видео он казался меньше, — шёпотом говорит Ира. — Есть ли смысл просить его вернуть Антона? Как вообще обычно они меняются местами?              — Понятия не имею, — взволнованно бормочет Амброзия. — Ты понимаешь нас? — обращается к пытающемуся отдышаться Зверю.              С Антоном они сейчас местами меняться точно не будут — сам Антон подтверждает внутри головы. Они вообще сейчас уже ничего делать не будут. Просто-напросто рухнут мордой в землю и отрубятся до утра следующего дня. Совсем отвыкли от этой шкуры, от этой нагрузки на кровеносную систему.              И вот правда, отрубиться бы по щелчку, уснуть до тех пор, пока все мысли и ощущения не придут к хоть какой-то константе, а не будут лихорадочно скакать туда-сюда, но не отпускающие страх и злость не позволяют.              «Серёжа. Попроси позвать Морфея. Нам сейчас нужны транквилизаторы. Я не знаю, что это за херня… У нас всегда такие проблемы с гормональным фоном? Ну, с эмоциями, в смысле».              — Нет, раньше с этим было нормально, потому что мы не были одновременно в сознании, — рыкает взбешённо Зверь, вонзаясь глазами в землю. — А ты как хотел? Думал, познаем дзен в то время, как в башке одновременно активны язва с недотрахом и убийца с жаждой крови?».              «И кто же из нас кто?» — смешливо фыркает Антон.              — Сам ответил на этот вопрос, идиот.              — Эм, — вырывается как-то боязно из Иры, делающей шаг назад и тянущей вслед за собой Даню.              — Нам нужен Морфий, — шумно выдыхает ноздрями Зверь.              «Морфей! Господи, Морфей нам нужен! Серёжа!».              — Морфей. Серёжа. Не важно, чё ты вот вообще к словам цепляешься? Они бы и так поняли, что я имею в виду!              «Разумеется».              — Не беси, блять, шею перегрызу!              «Я просто сказал «разумеется», я с тобой не спорил».              — В твоём разумеется были мамины нотки! — плаксиво восклицает Зверь.              — Они, что… Оба в сознании? — оторопело спрашивает Ира, ворочая головой от Зверя к Дане.              — Новая проблема, — криво усмехается Амброзия.              — То есть мы будем тут с двумя психами! — шикает Информиса, прожигая взглядом в Дане дыру.              — С тремя, про Адриана не забывай, Ир. М, и про Поза тоже. Самый нормальный из нас — Серёжа, — пожимая плечами, тяжело вздыхает Даня. — Сбегай за ним. Если дрыхнет — щекочи щёку, почему-то он именно от этого быстрее просыпается…              — А как ты это выяснил?..              — Лучше не спрашивай, — кривится Даня, качая головой. — Серьёзно, Ир, я не буду об этом рассказывать.              — Ладно, — ехидно посмеивается Ира и убегает в дом за Морфеем.              Даня возвращает взгляд к ссорящимся… ссорящемуся… Нет, ну, технически их всё-таки двое, да? Или нет? Технически одна личность, просто расколота надвое? Антон говорил, что по словам Метиды существуют случаи, когда мультиэссенция воссоединялась обратно в одну личность, и вот… При взгляде на Зверя, точнее, при вникании в его разговор с Антоном, сидящим в голове, возникает вопрос: а каким станет Шаст, если вот ЭТО объединится с ним обратно? Компенсируют ли Антон и сущность друг друга, уравновесят ли один другого? Или Шаст наоборот станет психом с вечно расшатанным, неустойчивым настроением?              Почему-то ссора Зверя с Антоном резко останавливается, затихает, а сам Зверь пригибается к земле, навострив уши — такая смена поведения пугает. Дане кажется, что этот здоровый гибрид льва и волка сейчас рванёт на него прыжком, но вовремя замечает, что жёлтые глаза, не моргая, смотрят не на него. Это наблюдение лишает желания тут же сорваться с места в побег, спрятаться в доме или схватить с земли палку. Палку… А будет ли Зверь подчиняться команде «апорт»? Глупые мысли.              — Я тебе не наврежу, — обещает шёпотом Арсений, приваливаясь плечом к балке крыльца. — Хотел сказать спасибо, что отрубил меня тогда. Твоя ведь работа, я прав?              — Антон уже сказал тебе спасибо за смягчение удара обломков, так что повторяться не буду, — надуто сообщает Зверь, переставая прижиматься к земле, просто усаживается по собачьи, зачем-то прижимая лапой хвост.              Так… У него что, хвост виляет бесконтрольно? Интересно, от радости или злости? Хвост у него на вид всё-таки волчий, псовый — значит, от радости? При виде Арсения… Да, скорее всего.              — Я могу оставить вас наедине? Не захуярите друг друга? — дёргает бровью Даня. — Пойду проверю, чего Ира там закопалась, — тяжело вздыхая, бормочет себе под нос Амброзия, стремясь как можно быстрее уйти. Только один взгляд бросает через плечо, чтобы убедиться напоследок. Да… Всё-таки хвостом мотает от вида Арсения. К чёрту…              — Не хочешь вернуть Антона? — с улыбкой интересуется Арсений, оседая на ступеньке крыльца.              — А тебе он зачем? — игриво оскаливается Зверь.              — Для начала… М, хочу дать ему пару-тройку щелбанов за дурацкую выходку с похищением и побегом.              — М-м-м, Антон просит передать, что Антона тут нет.              Арсений тихо смеётся, качая головой, а Шаст что-то бурчит — Зверь не понимает, что он не так сказал.              — Думаю, он просто стесняется вот так переходить сейчас.              — Стесняется? — непонимающе изламывает брови Арсений.              — Ну… Он же голый будет.              «Господи, заткнись ты, помолчи, ради бога! Ты меня позоришь!»              — Оу, так, кхм, может, тогда лучше не Серёжу, а халатик какой-нибудь? — учтиво предлагает Арсений.              «Просто сбеги в лес и сдохни там», — выдавливает из себя придушенно из-за смущения Антон.              — Халатик не будет лишним, — кивает Зверь, укладываясь на траве, сворачиваясь калачиком. — Почему-то стало спокойно…              Арсений оглядывается назад через плечо и видит причину этого спокойствия: у дверей с улыбкой и горящими кончиками пальцев, от которых тянется едва заметная золотая нить к Зверю, стоит Серёжа. Да уж, было наивно полагать, что это из-за компании Арсения Зверь вдруг так расслабился.              Слипаются волчьи веки, тело медленно меняется, а Арсений спешит сбегать в дом за чем-то вроде халата или пледа. Когда он возвращается с найденным одеялом, Антон, свернувшись на земле в позу эмбриона, уже в человеческой форме. И да, Зверь верно подметил, одежда вся изорвалась во время обращения, а лоскуты оставшейся слетели с шерсти во время бега по лесу. Сейчас свернувшийся калачиком Антон без одежды.              Отводя взгляд, не наглея, не пользуясь чужим сном, Арсений слепо накрывает одеялом чужую наготу. Интересно даже: а вот когда Оксана выбивала на свет Антона посреди улицы, он ведь тоже… Лучше, наверное, об этом не думать.              — Горе луковое, — с уставшей улыбкой говорит Олеся, кладя Арсению на плечо ладонь. — Я попрошу духов, они переместят его в дом.              — Ты едва на ногах стоишь, — хмуро подмечает Серёжа.              — Как и все, — качает головой Олеся. — Всё нормально. Он держал меня на своей больной спине, когда я задела растяжку… Это минимальное, чем я могу отплатить, — шепчет Морена, уже вызывая двоих духов.              Полупрозрачные, переливающиеся бирюзовым холодным пламенем тела духов подхватывают бережно Антона на свои руки и уносят в дом. Если Шаста понесли отсыпаться после первого за долгое время, столь длительного пребывания в звериной форме, то у кого Арсению узнать, что вообще в планах у «Пандоры»?..              — Я твой взгляд затылком чувствую, — передёргивает плечами Арсений, жмурясь.              — Антон с Метидой спят стараниями Серёжи, кто-то должен за тобой присматривать, — хмыкает равнодушно Позов, закуривая сигарету. — Адриан дезактивировал тебе ошейник, но я до сих пор считаю это не лучшим решением.              — Оставили бы на мне ошейник — побег не имел бы никакого смысла, в ошейнике — трекер, — фыркает Арс, ведя плечом. Серьёзно, взгляд Позова уколами в кожу ощущается.              — Я не с точки зрения полезности побега об этом думаю, — открыто заявляет Дима, щуря на Арсения глаза.              — А с точки зрения безопасности здесь присутствующих? Типа одну семью я уже перебил, почему бы ещё команду на тот свет не отправить, да? — раздражённо выпаливает Арсений, подходя к Диме чуть ли не в упор.              — Нет, то убийство я ещё могу понять, а для убийства команды… Мне всё-таки кажется, что ты ещё не настолько псих, — усмехается уголком губ Позов. — Хотя… Хм. В этом ведь и был смысл, да? Ты должен был нас перебить со своими дружками. Может, всё-таки захочешь довести работу до конца.              — Ты знаешь, что у меня сейчас, мягко говоря, нестабильное психическое состояние, и нарываешься, — шипит в лицо Диме Арсений. — Нахера?              — Прощупываю степень адекватности? Вероятно, — невозмутимо пожимает плечами Позов. — Многие ежесекундно пропитались к тебе симпатией, стоило только узнать, что ты тогда спас Антону жизнь. Только вот они почему-то не берут в учёт то, что не возьмись ты со своей семейкой за ликвидацию Антона — его бы и спасать не пришлось.              — Я. И без тебя. Всё это. Прекрасно. Понимаю, — цедит сквозь зубы Арсений. — Я не делал себя героем. Я не делал себя и жертвой. Я не просил всеобщего прощения и понимания, я не верю, что вообще… заслуживаю этого, — придушенно заканчивает Арс. — Мне плевать, что ты обо мне думаешь: у меня нет цели втереться в твоё доверие, я не хочу…              — Но в этом же всегда была твоя цель.              — Что?..              — Это была твоя роль при отряде, разве нет? — щурит на Арсения глаза Дима. — Тебя всегда внедряли в команду, компанию, организацию, которую надо было устранить. Поэтому ведь Шершень. Шершень в осином гнезде. Казаться похожим на своих, но разрушить их изнутри.              — Теперь это не имеет значения, — тихо отвечает Арсений, опуская взгляд, подавляя в себе вопросы о том, как Позов догадался.              — Видимо, это давно не имеет для тебя значения, — хмыкает Дима, и Арсений поднимает резко к нему удивлённый взгляд. Потому что Поз звучит… мягче. — Ты ведь уже с самого начала работы в «Пандоре» послал всю эту договорённость с «Осой» нахуй, да? Я уверен на все сто процентов, что ты умеешь располагать к себе, Арсений, но ты делал наоборот, ты провоцировал на злость к себе. Ты, может, и не совсем осознанно для самого себя, но всё же заваливал успешность этого задания. Не говоря о том, что ты слил Антону и Роберту запись, где видно, как один из твоих же минирует байк Адриана. Я всё ещё тебе не верю, всё ещё сомневаюсь, не коварная ли это многоходовочка, не настолько ли ты мудак, чтобы подстроить всё… так. Не знаю, что поможет поверить в то, что ты не конченый мудак, но кто знает, что покажет будущее. Да? — усмехается тихо Поз, заглядывая в глаза.              — Хочешь намекнуть, что я должен сделать, чтобы понравиться тебе? — дёргая бровью, язвительно фыркает Арсений.              — М, нет. Хочу спросить, что ты выберешь: построить что-то новое с новыми людьми или уйти мстить за тех, кто остался в прошлом. Говори ты с Антоном, он бы наверняка придумал какой-нибудь третий вариант, типа отомстить всем вместе, а потом скрыться и жить дружной семьёй, только вот… Я героическим энтузиазмом и оптимизмом Шаста похвастаться не могу, так что буду прямолинеен. Если выберешь месть, Арсений, ты живым не вернёшься. Сдохнешь и не факт, что добьёшься чего-то.              — Сурово, — горько усмехается Арсений.              — Честно. Помнится, находил как-то на просторах интернета интересный арт-концепт, — медленно кивая, тянет Дима. — Изображён ряд спичек, половина — сгоревшие, вторая половина — целые, а посередине одна спичка, которая выбита из ряда, опущена ниже остальных. Поэтому огонь от первой половины не перекинулся на неё и не передался через неё следующим спичкам в ряде. И снизу была весьма ёмкая подпись: «Потому что не надо участвовать в хуйне».              — Я… Что-то не уловил, — бормочет Арсений. — У меня, наверное, проблемы с визуализацией…              — Твой отряд — сгоревшие спички, Арсений. И хотели перекинуть пламя, которым их зажгли, на тебя. Но ты решил иначе, вышел из этого ряда, а потому другие спички, вроде нас, не пострадали. Ты уже выбрал один раз не участвовать в хуйне, прошу тебя снова стать именно этой спичкой. Не перекидывай огонь на других агентов и генералов, потому что ценой станет то, что ты сгоришь сам. Потому что. Не надо. Участвовать. В хуйне. Теперь понятнее?              — Думаю, да, — грустно улыбается Арсений.              — В любом случае это тебе решать, я тебя останавливать не буду, — выдыхая облако дыма, фыркает Позов. — Я часто не сплю по ночам, и вот если увижу, как ты ночью сбегаешь вершить месть, я тебя останавливать, догонять не буду, ясно? Только средним пальцем в спину тебе на прощание помашу, — тыча пальцем в грудь Арсения, почти не раздражённо предупреждает Дима.              — Понял, — дёргано улыбается Арс, бегая беспокойным взглядом по чужому, хмурому лицу. — Сигареткой не поделишься?              — Не-а. Не поделюсь. Ищи кого пощедрее, — фыркает Дима, уходя в дом.              Не то чтобы Арсению хотелось, чтобы его кто-то держал, чтобы его просили остаться, но он почему-то думал, что равнодушие к его конечному решению его обидит. Почему-то не обидело. То ли это у Позова какая-то особенная подача, то ли Арсений всё равно нашёл необходимое сейчас душе беспокойство за него в чужих словах, но Арсу не хочется послать Диму с этой речью куда подальше. Наоборот. Хочется побежать хвостиком за ним в дом и… Побесить.              Странно об этом думать, но это желание вывести Позова — на самом деле хороший звоночек. Да и Арсений не собирается его до убийства провоцировать, так, чтоб чуть-чуть проорался, может. Это хороший звоночек, потому что это значит, что Арсений, несмотря на всю тоску и боль внутри, находит в себе силы быть собой. Противным, провоцирующим, играющимся с чужим терпением собой. Да, это хорошо.              — Слу-у-ушай, Дим, а я вот всё хочу спросить, ты только пойми меня правильно… Ты просто по жизни такой недовольный или у тебя была какая-то травма, и тебе лицевой нерв защемило?              В искренности, даже если она — сплошная вредность и желание довести кого-то до порыва тебя придушить, настоящая жизнь. Кажется, вот этого Арсения, Арсения вредничающего, видел только Антон пару раз, а остальные видели Арсения ранящего — это другое, совсем иное. Что ж, придётся и с этим познакомиться, с искренним.