Отсутствие плана

      

✶ ✶ ✶

      Медленно выныривая из тревожного сна, в котором донимали воспоминания о том, что казалось давно похороненным в глубинах сознания, Антон начинает улавливать ощущения из реальности. Пахнет томатно-фасолевым супом, доносятся приглушённо из-за двери звуки голосов и шагов, прилипла к щеке наволочка подушки.              Сейчас в разы страшнее не признать приснившийся кошмар правдой, сейчас страшнее, что последние воспоминания окажутся всего лишь сном. Вылеченная спина, побег, улучшение в состоянии Арсения… Спину не тянет привычно от тупой боли, а значит, с позвоночником ничего не приснилось — Антону до сих пор сложно признать это реальностью: так бывает, когда получаешь что-то, ставшее за годы болезненной мечтой.              Никаких больше тренировок ЛФК, никаких таблеток, никакой боли, никаких ограничений в способностях. Раньше Шасту казалось, что, если он каким-то образом восстановит позвоночник, сразу же рванёт обратно в геройскую команду, не задумываясь ни секунды. Сейчас же, очевидно, планы другие. И да, с одной стороны, он и так в геройской команде, он с «Пандорой», но с другой… Всё же теперь они не команда героев, а шайка беженцев, но это, в отличие от прежнего положения с позвоночником, Антону удаётся романтизировать. М-м-м, да, совместный побег, прятки в чужом лесном домике, с такими же, оказавшимися неудачниками, с нарисованной на груди мишенью идиотами. Чем не романтика?              Антону влом разлепливать веки, здесь свет его не достаёт: либо в комнате нет окон, либо уже глубокая ночь, а у «Пандоры» — поздний ужин. Шаст не знает ведь, сколько он проспал, но в любом случае вставать не торопится. Надо бы себя заставить, проверить всех, узнать, как там Арс, поговорить с Метидой, оказавшейся у них в заложниках. Все эти «надо», вызванные искренним беспокойством, почему-то не дают пинка под зад, а только сильнее вдавливают в кровать.              С Антоном такое бывало время от времени, паника, обычно сопровождающаяся внутренним вопросом «А что дальше? Чё ж делать, чё ж делать?», парализовала. Антон чувствовал, как внутреннее беспокойство, становясь чем-то физическим, сжимало его плечи своими холодными руками, заставляло внутри что-то дёргаться, но противно медленно, а не так, когда в голову ударял адреналин.              Когда перед Антоном стояла физическая опасность в лице злодеев, ублюдков, монстров, он рвался в бой, срабатывало «бей». В том же, что касается тревог и опасностей мнимых, предположительных, вероятных в будущем, рефлексом срабатывало «замри». И как бы Антон ни пытался размять плечи, растрястись — только сильнее изнутри сжимало.              От ощущения чего-то холодного, прикоснувшегося к коже лба, Антон вздрагивает, резко распахивая глаза. Хорошо, что хоть что-то вывело из оцепенения.              — Прости, не хотел разбудить, — с виноватой улыбкой шепчет Арсений, отодвигаясь по кровати назад. — У тебя так брови нахмурились, я подумал, надо помочь их разгладить.              Антон фыркает с тихой усмешкой, качает едва заметно головой, щуря на Арса глаза, веселя его этим наигранным негодованием.              В комнате действительно нет окон — оттого и темно, но на столике в углу горит приглушённый свет ночника, давая глазам хоть что-то увидеть. Скорее всего, это гостевая спальня, а может, и не гостевая, в любом случае, кроме столика, кровати и узкого, высокого шкафа в комнате ничего нет. На одной стороне кровати спал Антон, на другой, на расстоянии вытянутой руки лежал Арсений. Чуть щурясь, Антон находит в тёмном углу кресло, на котором тоже кто-то сидит… Серёжа. Отрубился.              — Его оставили за нами приглядывать? — смешливо дёргает бровью Антон.              — Ага, — с улыбкой тянет Арсений, окидывая Морфея взглядом с головы до ног. — Доприглядывался, утомился бедный, — тихо посмеивается Арс, садясь на краю кровати. — Не хочу выходить из комнаты… Они смотрят на меня так, будто бы ждут, что я… Я хотел открыть упаковку с сосисками, потянулся к ножу, а Ира выхватила его прямо у меня из-под пальцев. Не понимаю, какой у неё был ход мыслей: испугалась, что я на них нападу, или что себя зарежу.              — Не знаю, насколько это правильно, но… Скажи мне, как мне лучше с тобой сейчас общаться? — со вздохом просит направить себя Антон. — Как и раньше, прямо и честно, или, м, помягче?              — Ты знаешь, что я выберу, — надуто фыркает Арсений, складывая руки на груди.              — Хорошо, значит, прямо и честно, — вздыхает Шаст, кивая. — Ты не то чтобы расположил к доверию в свою сторону, Арс. Ира тебя побаивалась ещё и до всей этой истории, так что… Сам подумай, как всё теперь.              — Я понимаю, просто от этого не легче, — качает опущенной головой Арсений. — Ты-то как сейчас?              — Не, ну, я в целом в ахуе и кое-какие взгляды на тебя поменялись, но я не могу сказать, что общее, целостное отношение к тебе пиздец изменилось. Подтянулось в лучшую сторону, да, но чтобы прямо по-другому к тебе относиться…              — Я имел в виду твоё самочувствие, Шаст, — мягко улыбается Арсений. — После побега, после долгого пребывания в звериной шкуре спустя столько времени. Ты ведь отрубился у порога. Нормально себя чувствуешь?              — А… Ну, угу, — немного теряясь, медленно кивает Антон. — Ничего не болит и выспался, передохнул, — с нерешительной улыбкой пожимает плечами.              У Арсения какое-то странное выражение лица, от непривычки видеть таким странное, пожалуй. Вот этот радостный прищур, довольная улыбка и кивки — обычно Шаст видит это всё на лице Метиды, когда Антон рассказывает о чём-то хорошем или о положительных сдвигах в его ментальном состоянии. Видеть такое же выражение лица у Арсения… Да, всё-таки странно. И достаточно неловко.              — А ты как?..              — Как ты там сказал? — теряя эту доброжелательную, счастливую улыбку блаженного, усмехается язвительно Арсений, щурясь на Шаста. — Ну, я в целом в ахуе. Боже, Шаст, вот чем ты вообще думал? Нет, я рад выбраться из мягких стен, правда, и, пусть я не собираюсь сбегать, сама мысль, что я в любой момент могу выйти из дома и пойти куда захочу, делает мне пиздец как душевно приятно, но это всё равно какое-то безумие.              — Но тебе нравится это безумие, — нерешительно тянет Антон, внимательно разглядывая эмоции, проскальзывающие на лице и во взгляде Арсения.              — Да, пожалуй, да… Это первое за долгое время безумие, которое мне нравится. Хорошее безумие, — грустно улыбается Арсений, опуская взгляд. — В последнее время… Да за последние лет пять, наверное, было только херовое безумие.              — Ну, раз у тебя и без того беды с башкой, лучше тогда остаться с хорошим безумием, не возвращаться к херовому.              — Нет, всё-таки я хочу, чтобы ты говорил помягче, — щипая Антона в плечо, буркает Арсений. — Смеётся он тут, — ворчит на посмеивающегося Шаста. — Слушай… Я понимаю, что за последние полмесяца ты мне и так со многим помог…              — Давай без этого, — морщится Антон, кое-как собирая себя с кровати в кучу. Усевшись, протирает со сна лицо, расчёсывает пальцами растрепавшиеся волосы, пытаясь привести их хотя бы на ощупь в какое-то подобие порядка. — Чего тебе хочется?              — Помоги мне с Даней, — тяжело вздыхая, просит шёпотом Арс. — Пожалуйста…              — Какая-то размытая формулировка, — нервно усмехается Шаст. — Как именно… Что ты хочешь сделать? В обиду его не дам, так что…              — Я и не собирался его обижать, — недовольно фыркает Арсений. — Наоборот… Я чувствую себя виноватым перед ним, я заставил его… Я заставил его вновь пережить страх за жизнь члена команды, заставил почувствовать беспомощность, преждевременную утрату, ужас перед… Он ведь поэтому на меня теперь злится, да? — тихо спрашивает Арсений, пряча ладони в подмышках, сжимается весь в плечах. — Знаю, я его и без того достал, но последнее… Я не имел никакого права заставлять его чувствовать…              — А всё остальное — имел, Арс? — наклоняя вбок голову, тянет Антон. — Ты к нему постоянно цеплялся, обижал его, говоря прямо. А потом вывалил на него такие откровения в качестве прощальной записки и свалил буквально на смерть. Прости, если опять давлю, понимаю, ты и без того в шатком состоянии…              — Не надо этих «подушек», — кривится Арсений. — Я всё понимаю. Я знаю, что я делал, что сделал, не надо даже пытаться мягко стелить и… Мне проще, когда ты говоришь прямо, Антон. Не люблю, когда со мной начинают сюсюкаться, я же не ребёнок.              — Но иногда ведёшь себя именно так, — качает головой Шаст, тяжело вздыхая. — Иногда самый настоящий ребёнок: обидчивый, капризный и ждущий того, что к нему будут лояльны просто потому что.              — Неправда, — буркает Арсений.              — Мг-г-г…              — В каком месте вообще? — возмущается Арс.              — Тебе правда нужно перечислить? — насмешливо дёргает бровью Антон. — Слушай… Я понимаю, что тебе сейчас пиздец тяжело…              — Не надо меня жалеть, — снова взъедается Арсений, вскакивая с кровати.              Вот эту гордыню Антону почему-то тоже хочется назвать детской. Арсений ведёт себя как подросток, отвергающий семью, чтобы доказать, что сам-то уже ого-го, какой взрослый. Ну да… Иногда Шасту кажется, что между взрослыми и детьми разница лишь в уровне ответственности и ментальной заёбанности, а в остальном, когда всё хорошо, когда вокруг свои и мир стабилен, благосклонен к тебе, все взрослые остаются со своими близкими теми же детьми. Никакой разницы.              — В общем, я хотел сказать, наверное, в самый последний раз повторить, напомнить тебе о задании, что я давал тебе как члену команды, — с улыбкой тянет Антон, следя взглядом за мечущимся из угла в угол Арсением. — Не только с Даней наладить отношения, в целом, Арс.              — Я пытаюсь, — дёрганно пожимает плечами Арсений, останавливаясь. — Я не довожу никого до ручки, не провоцирую конфликты, да, я немного побесил Позова, но это другое.              Из Антона вырывается тяжёлый вздох с тихим стоном, Шаст прячет лицо в ладони, растирает пальцами брови. При новом взгляде вверх замечает, что Арсений смотрит на него взглядом, в котором буквально читается: «Да что я сделал не так? Я не понимаю!».              Антон уже проговаривал это для себя, прописывал в блокноте, понимает он, что у Арсения нулевая социализация, но всё равно… Господи, ну почему он такой потеряшка? Да, биологическая семья сдала в интернат и манипулировала возможным возвращением, надо было лишь начать вести себя как паинька. Родная семья — пиздец, интернат — лютый пиздец, приёмная семья, даже если и была когда-то нормальной (во что Антону с трудом верится), — тоже пиздец. У Арсения по жизни, к его-то годам ни разу не попался коллектив, в котором могли бы сложиться нормальные человеческие отношения. Хотя…              — Вопрос хуёвый, особенно с учётом последних событий, — волнуясь, теребя пальцами край пледа, начинает Антон. Боится, думает, стоит ли вообще об этом. — Задену слишком болезненное, но… Блять, ладно, — коротко жмурясь, выпаливает Антон, решаясь. — Неужели в то время, как в вашей семье ещё было всё нормально, вы вот так общались между собой? — взмахивая в сторону Арсения ладонью, спрашивает Шаст.              — «Вот так»? — хлопая глазами, Арсений наклоняет голову набок. Не понимает.              — Постоянно язвили, огрызались, бурчали, ворчали, — бормочет Антон, вспоминая все Арсовы «модели общения». — Неужели только раз в вечность друг с другом нормально разговаривали?              Арсений чуть приподнимает голову, бегает взглядом по потолку, вспоминая. Чуть щурясь, он кивает каким-то мыслям, проносящимся в его голове, и наконец, вернув взгляд к Антону, соглашается. Да быть не может…              — У Кирилла были проблемы с доверием и агрессией, он постоянно нападал, причём не только словесно, — загибая пальцы, начинает Арсений. — Матвей — ходячий сосуд язвительности и сарказма. Ваня был очень закрытым, замыкался в себе, наверное, если сложить по времени за все года с ним минуты, когда он говорил, и часа не наберётся. Диана… Диана была нашим наставником, — быстро промаргиваясь, на несколько секунд сжимая крепко зубы, Арсений заставляет себя продолжить. — Она была роднее мамы, но всё равно… Существовала какая-то стена, мы говорили в основном о других, о способностях, об успехах обучения, о здоровье. Даже свои дурацкие философские дилеммы с ней не разделял, — выжимает из себя ломанную улыбку Арсений, присаживаясь на край кровати рядом с Антоном. — В этом плане… В том, что касается моей головы, моих мыслей, вы с Даней оказались единственными… Это так странно, — сбиваясь, шепчет Арсений.              Воткнувшись локтями в колени, Арсений сгорбливается, зарывается пальцами в волосы у лба, пряча лицо в ладонях. Антон пробегается взглядом по напряжённой спине, по выступающим через чёрную майку позвонкам и лопаткам. Тяжело вздыхая, Шаст проводит пару раз по чужой спине ладонью — Арсения надо откармливать, какой-то он слишком узкий, что в плечах, что в торсе, Антону своя же ладонь несоразмерно огромной на этой спине кажется.              — Снайпер, которого мы тогда встретили, — чуть хмурясь, шепчет Антон. — Кто это был? — спрашивает тихо, не сумев сопоставить личность разговорчивого носителя поговорок с описанием кого-то из тех, кого перечислил Арс.              — О, это Тихон, — дрожаще улыбается Арсений, зажимая крепче ладонями глаза. — Он постоянно говорил поговорками. Ходячий сборник пословиц и народных мудростей, блять. В конце концов… даже он сдался. А мне всегда казалось, что он сильнее меня. Хотя, боже, о чём я говорю вообще? — прерывисто вздыхает Арсений, растирая лицо. — Когда Диана впала в апатию, всё свалилось на его плечи, он и так вечно был старшим братом каждому из нас, но… Он был старшим, у которого была единственная поддержка в лице ещё более старшего, в виде Дианы, а потом он просто остался один с этим и в итоге не выдержал. Большая ответственность, страх за себя и близких — это ломает внутри быстрее чего бы то ни было.              — Для меня это всё равно как-то странно, — честно говорит Антон. — Так наплевать на жизни людей из-за того, что что-то сломалось в тебе… Не думаю, что я, в каком бы то ни было состоянии, смог бы себе такое позволить.              «Напомнить?» — с раздражённой усмешкой фыркает Зверь.              — Учить тебя социализации уже, наверное, поздно, — чуть дёргая головой вбок, будто пытаясь вытряхнуть из головы чужой рычащий голос, бормочет Антон. — Горбатого могила исправит, но…              — Вот так спасибо тебе, Антон, большое человеческое, — плюётся Арсений, морщась.              — Если ты сам не понимаешь, когда делаешь что-то не то, потому что это стало нормой в твоём мире, если не понимаешь, когда говоришь что-то не то, — упрямо продолжает Антон. — Почему бы нам не сказать всем об этом прямо? — Арсений косится на Антона, как на душевно больного, хотя вообще-то сам… Ладно. — Скажем: «Ребят, Арс у нас немного дурачок в общении не по работе, так что если он ляпнет что-то неприятное, скажите ему об этом прямо, он сменит курс, а дальше, глядишь, может, даже научится со временем». Как тебе такой план?              — Унизительный! Не буду я так делать!              — Значит, делаем, — хмыкает Антон, поднимаясь с кровати, но всего лишь на секунду. — Блять, почему я голый?! — резко хватаясь за край пледа, прикрываясь, шипит громко Шаст.              — Так после оборота ведь… Мне стоило тебя одеть? — изгибает вопросительно бровь Арсений.              — Выйди, кыш, дай одеться, — заливаясь краской, тараторит Антон.              — Помочь не надо? — хлопая ресницами, расплывается в улыбке Арсений.              — С чем??? Натянуть трусы на жопу? Кыш давай!              С тихим, ехидным смехом Арсений выскальзывает из спальни.              Обмотав бёдра пледом, Антон ищет по комнате свою сумку с одеждой, надеясь, что кто-то додумался закинуть её к нему в комнату. Слава богу, находит, прямо у кресла, в котором крепко дрыхнет Серёжа. То и дело косясь на него, Антон быстро надевает шорты с майкой, на которой — принт на английском «побег от реальности». Да уж… Шаст надеется, что не триггернёт никого подписью на майке.              — Блять, — шипит Антон, крепко жмурясь. Только сейчас понимает, что запасной обуви у него нет. — Серёж, — осторожно потряхивая за плечо, шёпотом зовёт Шаст. — Серы-ы-ый, пошли кушать, просыпайся. Эй.              «Пощекочи ему щёку».              — Это ещё зачем? — буркает Антон, продолжая попытки расшатать Морфея за плечо. — Сер-р-рёж.              «Рыжий говорил, что это помогает. Ты же тоже слышал».              — Даня? Не помню, — потерянно хлопает глазами Антон.              До последнего сомневаясь в том, что Зверь не прикалывается над ним, Антон всё-таки начинает щекотать кончиком пальца и ногтем щёку спящего Серёжи. Это и правда работает, Серый морщит забавно нос, начинает мотать лицом из стороны в сторону, что-то бурча себе под нос, и наконец открывает глаза.              — Ужин, — улыбается Антон.              — Во сне у меня был целый пир, а, судя по запаху, разбудил ты меня ради консервы, — бурчит недовольно Серёжа, протирая со сна глаза.              — Ну… Во сне же не наешься по-настоящему, даже если там пир, — изламывая брови, потерянно лепечет Шаст. — У тебя… всё в порядке в целом?              — В каком смысле? — усмехается Серёжа, поднимаясь с кресла, потягиваясь.              — Что бы ни происходило, ты, кажется, единственный, кто не выражает какой-то собственной паники, ничего не говоришь и…              — Вам своей паники не хватает, или что? — посмеивается охрипло со сна Серёжа, уходя к двери. — Наверное, я просто не боюсь смерти, Шаст. Верю в то, что умереть — это как уснуть, но уже навсегда. А спать я люблю больше, чем жить.              — Это ненормально…              — А что вообще такое «нормально»? — беззлобно закатывая глаза, фыркает Морфей. — У тебя голоса в башке, у Арса — галлюцинации, Даня думает, что должен всех спасать, Ира дёргается от каждого звука, Адриан — тревожник, Поз — массовый убийца, а Олеся — живая покойница. А я? Я просто люблю поспать, Шаст.              — Не бери с нас пример, равняться не на что, — качая головой, тихо посмеивается Антон. — В целом ты, конечно, прав, тут нормой и не пахнет…              — По чьим-то меркам, — пожимает плечами Серёжа. — По моим… Ещё не так плохо.              Морфей собирается уйти из спальни, но Антону почему-то лишь сейчас стреляет в голову вопрос, который он должен был задать, пожалуй, в самую первую неделю знакомства с Серёжей. И этот вопрос заставляет Морфея замереть у двери, сжав крепче ручку.              — Почему ты ушёл со службы в «Осе»?              — Да чё-то надоело, к тому же рабочий день с восьми утра, не, брат, не моё, — улыбается Антону Серёжа.              «Вр-р-рун».              — А если серьёзно? — щуря внимательно на Серёжу глаза, шёпотом спрашивает Антон.              — А почему ты думаешь, что я не серьёзен?              — Потому что ложь пахнет, Серёж, а у меня чуткий нюх.              С коротким «м» из Серёжи вырывается тяжёлый вздох. Больше в глаза не смотрит, но внешне не скажешь, что злится или сильно нервничает. Антон сказал бы, что от этого вопроса Серёжа стал по щелчку уставшим, хотя только-только проснулся.              Если сопоставить временные промежутки, возраст Антона и Серёжи, несложно ведь прийти к выводу, что они однозначно работали на «Осу» в одно время. При этом Шаст уверен, что никогда не пересекался с Морфеем в штате и не слышал об агенте с усыпляющей способностью. Антон не отметает того, что так могло случиться по случайности, агентов много, а Шаст слышал только о десятке, особенно отличающихся от остальных, а видел своими глазами и того единицы, потому что «Оса» редко ставит агентов в команду и не даёт заводить знакомства на работе. Обычно в команде работают лишь те, кто в этом нуждается, или те, чьи способности хорошо сочетаются, как в случае с Даней, которого силы будто бы обязывают работать именно в команде.              — Ты не настолько старый, чтобы свалить на пенсию. Понимаю, работа героем или агентом — это пиздец выматывающе, но это и подсаживает, без этого потом сложно. Если даже решаешь взять перерыв передохнуть, уже через месяц возвращаешься, потому что без этого дальше не можешь. Что должно было произойти, чтобы отбить в человеке, который сам выбрал этот путь, всяческое желание продолжать работать?              Антону бы взглянуть в зеркало и задать тот же вопрос себе, но тут ведь другое. У Серёжи, в отличие от всей остальной «Пандоры» не было заранее негативного отношения к ОСА. Из этого вытекает вывод, что Серёже попадались нормальные, действительно геройские задания, его способности использовались во благо, тёрок с генералами не было, а если и были, то Серёжей легко переживались и отпускались. Так что должно было произойти, чтобы «матёрый» герой с собственной инициативой работать в «Осе» вдруг послал всё это к чёрту?              — Первый день в СДС, наше знакомство, — без тени улыбки, глядя пусто в глаза Антона, шепчет Серёжа. — Ты сказал, что не будешь лезть к нам, а мы — к тебе. К тебе лезли другие, Шаст, так что похер, что ты полез к ним. Но я. Я к тебе не лез. Вот и ты не лезь, — заканчивает тихо Серёжа, уходя из спальни.              Старые договорённости больше не в силе. Может, Серёжа никогда не лез к нему с допросами и любопытством, не влезал в его личное, но он-то теперь всё знает из-за общей огласки, а вот Антону нужно знать всё. Не потому что он любопытная Варвара, а потому что он, они все должны быть уверены в том, что тем, кто рядом, можно доверять. Они больше не в том положении, чтобы хранить друг от друга секреты.              «Да что ты? — раскатисто мурлычет голос Зверя в голове. — Никаких секр-р-ретов? Тогда расскажи им, что ты сделал. Расскажи, что сделало нас такими. Ты готов к этому? Как неожиданно. Совсем нет».              Кривя губы, Антон ведёт неприязненно плечом. В чём-то он, видимо, уже не изменится: продолжает требовать от других того, что сам не может дать, вспоминает о личном пространстве только для своей выгоды. Как и сказал Арсу, говорит сейчас себе: горбатого могила исправит.              Последняя неделя была проведена с голосом Зверя, последняя неделя, если не подводила плавно к принятию херового воспоминания, то мерзко тыкала носом в него, насмехаясь. Точнее это делал Зверь. Точнее это делал Антон, ведь со Зверем они — одно целое, разбитое отрицанием и страхом на два.              Антон попросил вернуть воспоминание в красках — Зверь поломался для виду и приличия, наговорил, мол, Шаст не готов, и Шаст-то подтвердил это для себя, но вот что потом началось? Все эти якобы случайно вырвавшиеся фразочки, обрывистые намёки, наводящие вопросы — Зверь будто бы наказывал его, ставя на место. И вот сегодня — или уже вчера, сложно сказать, сколько Антон спал, — приснился этот яркий, до тошнотворного детальный сон. Воспоминание из детства.              Антон помнил, что к нему после какого-то случая изменилось отношение, помнил, что после этого из дома будто по щелчку исчез отец. Антон помнил, но на протяжении долгого времени продолжал убеждать себя в следующей картине: отец сделал что-то плохое, а Шаст защищался с помощью способности. Может, папа напугал его, повысил слишком резко голос, может, он поднял на Антона-ребёнка руку, может, сказал что-то плохое в сторону мамы или бабушки… Антон слишком долго выставлял себя защитником, отмахиваясь от правды.              Если бы Шаст защищался или защищал, если бы нападение на отца было актом героической справедливости, пусть и жестокой, Стас бы не сказал тогда те слова. Он бы не сказал Антону, что он должен использовать свои силы для получения уважения, для хорошего, а не для запугивания. Эти слова Стаса, обрывки разговоров мамы и бабушки, тревожные перешёптывания на кухне и страх в глазах родных, стоило им только с чем-то из уст Шаста не согласиться или пойти наперекор его просьбам.              Если бы Антон использовал тогда свои силы для защиты себя или для защиты мамы с бабушкой, они бы не смотрели на него с таким затаённым страхом, едва сказали, что не могут принять отношения с парнем. Бабушка сказала что-то про стыд и грех, мама выпалила, что этого не потерпит, а потом они застыли обе побледневшими статуями и боялись на Антона глаза поднять. Они. Его. Боялись. Мама в большей степени, бабушка боялась за маму, а вот за себя…              Бабушка за себя не боялась, она вообще по жизни ничего не боялась. Переходила дорогу абы где и ещё махала угрожающе тростью на сигналящие машины. Посылала ментов к апостолу Петру, вероятно, это было пожеланием смерти (Антон не уверен). Бабушка с Шастом спорила, за уши его тягала, подзатыльник могла влепить такой, что регенерация только и спасала. Никаких травм и обид по этой причине у Антона нет, он вообще считает, что только благодаря этой женщине человеком вырос… Если бы не бабка, Антон бы со своими идеями-фикс сдох бы ещё в лет четырнадцать.              Бабушка не боялась за себя, но боялась за близких. За маму, за Антона. Она побледнела тогда не из-за собственного резкого слова, а потому что испугалась, что Шаст сделает с несогласившейся мамой то же, что сделал однажды с отцом.              Антону бы хотелось сбросить всё на то, что он был ребёнком, туповатым и на тот момент слишком мало понимающим. Хотел бы сбросить всё на притупленную в детстве эмпатию и недостаток ума, но почему-то сбросить не может. Чувствует себя конченой тварью, виноватой перед всеми, кто пострадал так или иначе от него в тот день.              Шаст был ещё в младшей школе, кажется, на тот момент. Кроме папы, с ними тогда ещё жили в квартире две кошки: чёрная и рыжая… Маленькие по сравнению с мейн-куновскими громадинами Аррией и Беллоной. Папа застал Антона за «игрой», в ходе которой Шаст, с уже прорезавшимися способностями, влазил в головы кошек и заставлял их делать что-то, что казалось ему смешным. В каком-то смысле ничего действительно вредящего животным, но всё равно выглядящее со стороны нехорошо.              Кошки ходили на задних лапах, танцевали друг с другом вальс, делали вид, что они муж и жена: одна кошка типа пришла с работы, а вторая — готовила ужин. Другими словами, Антон игрался с подчинёнными кошками так, как обычные дети играют с куклами и мягкими игрушками. Отцу это не понравилось…              Он пытался объяснить Антону, что не так с этой игрой, говорил, что можно просто играть с кошками, можно, что хочешь, делать с игрушками, но играть с живыми существами, подчинив их разум, как с неодушевлёнными, — это неправильно, это плохо, аморально. В целом, папа не сказал ничего такого, с чем бы теперешний Антон не согласился. Но маленький Антон начал капризничать, психовать, огрызаться, а отец стал закипать, но опять же, не сделал ничего из ряда вон выходящего.              Подняв кошек на руки, папа сказал Антону идти делать уроки, а кошек пообещал свезти к своей маме, ко второй бабушке, если Шаст не перестанет так «играть», а пока кошки посидят с ним в кабинете. Скорее всего, он собирался тем же вечером обсудить произошедшее с мамой и бабушкой, и вот они бы смогли до Антона донести, почему это неправильно, только бабушка имела такую способность, даже не имея супергеройских сил: один взгляд — и что бы ты ни делал, думаешь, что лучше бы ты этого никогда не делал.              Папу же Антон почему-то в семье слушал меньше всего… Поначалу просто заставил кошек вырываться из папиных рук, чтобы перебежали к нему. Когда кошки, следуя команде, замерли позади Антоновой спины, он писклявым ором начал качать права. Первые слова, болезненные слова, которые использует как отрезвляющий удар плети Кросман: «Ты пугаешь кошек, Антон». Интересно даже, когда и как Крис нашёл эту болевую точку Зверя. Интересно, связал ли Крис, почему именно эта фраза заставляет Зверя сжаться, заскулить, прижав уши… Папа сказал это, сказал, что Антон пугает своими «играми» кошек. Может, они подчиняются, но лишь потому, что у них нет выбора. Как бы сам Антон чувствовал себя, если бы кто-то заставлял его делать то, что хочется кому-то другому? Шаст его тогда не услышал, сказал, что отец сейчас именно это и делает, пытается заставить делать то, что нужно ему. Антон не умел слушать.              Следующая фраза, ставшая болезненным рычагом давления: «Если не прекратишь, они будут видеть в тебе чудовище, Антон!». Как и было уже сказано, Антон не умел слушать, а потому с чего-то принял уже эти слова на свой счёт, будто бы отец сказал, что Шаст — уже чудовище. И Антон, видимо, решил соответствовать, потому что, когда папа вновь попытался забрать кошек, те бросились на него…              Казалось бы, две маленькие, достаточно хрупкие на вид кошки, отнюдь не мейн-куновские здоровячки, но их было двое и они были запрограммированы на безжалостное нападение. Наверное, если бы папа не думал о кошках, об их здоровье и сохранности, если бы не держал в своей голове мысль, что они сами себе не принадлежат сейчас, он бы с лёгкостью защитил себя от этой атаки: откинул бы кошек от себя силой, выбросил бы их из окна, сломал бы им что-то… Но папа был хорошим человеком. А Антон — нет.              Сбоку от кресла, в котором Антон утонул, погрузившись в свои мысли, скрипит ручка двери. Шаст заставляет себя быстро собраться, заставляет, правда, но что-то ни черта не выходит.              — Назови мне хоть одну причину, — раздражённо начинает застывшая в дверях Метида, — чтобы не прибить те…              Метида осекается, едва встречается с Антоном глазами, бегает обеспокоенным взглядом по Шастовому лицу, медленно прикрывая за собой дверь. Глаза не засветились розовато-сиреневым, а значит, способность Метида сейчас не использует — оно и не надо, в отличие от Арсения, Шаст — открытая книга в контексте эмоций, у него всё на лице написано.              — Воспоминание вернулось, — даже не спрашивает, а говорит как факт Метида, тихо вздыхая.              — Во сне, — гулко сглотнув, кивает Антон. Опускает взгляд к крепко сжатым в замок, лежащим на ногах рукам. — Я сам подводил к этому свою голову, сам настраивался и Зверь настраивал… Всё равно не могу сказать, что был готов к этому.              — Если вспомнил, значит, был готов, — присаживаясь на край кровати, сочувствующе улыбается Метида. — Настолько, насколько возможно быть готовым к подобному.              Антон снова гулко сглатывает, старается отделаться от встающего то и дело кома в горле, от подступающих слёз и душащего холодом чувства вины. Хотя избавляться от последнего кажется неправильным.              — Вы со Зверем теперь?..              — Всё ещё отделены друг от друга, — качает головой Шаст. — Я тоже думал, что надо только вспомнить, признать, что я это сделал, и мы снова… Я перестану быть мультиэссенцией. Но, видимо, всё не так просто.              — А ты уверен, что признал, Тони? — мягко спрашивает Метида, внимательно заглядывая в глаза.              Антон прислушивается к себе, думает не больше минуты и кивает. Да, признаёт, пусть это даётся совсем нелегко и болезненно.              — Вполне вероятно, что это дело не одного дня, — задумчиво кивает Метида. — Разбить что угодно — дело секунды, а вот склеить осколки заново в целое — это уже работка не на секунду, так?              — Я не уверен, что дело во времени, — признаётся Антон не только Метиде, но и поддакивающему ей Зверю, то есть, в каком-то плане, самому себе. — Есть кое-что… Мне кажется, именно после этого «осколки» начнут срастаться.              — Можешь, хочешь поделиться этим? — мягко, ненавязчиво интересуется Метида.              С ней Антону хочется делиться почти всем, к ней такой уровень доверия, что и не такое бы рассказал. Да и всё-таки Метида — Шастов мозгоправ, это и в его интересах: рассказывать ей все свои мысли.              — Вы сказали, что разбить — дело секунды, а собрать в целое — это, ну, долго, но я ведь не собирал, — чуть хмурясь, растирает пальцами прикрытые веками глаза, которые жгут слёзы. — Я ещё ничего не собрал, не собираю, я просто… Я лишь заметил то, что я разбил, и признался, что это сделал я.              — Что в таком случае?.. Как ты себе представляешь починку?              — Я хотел бы связаться с папой, я бы хотел… — новый глоток почему-то ощущается таким болезненным, будто бы Антон проглотил наждачку. Стенки пересохшего горла неприятно трутся друг о друга, а слёзы всё-таки вырываются из-под зажмуренных век. — Я хочу извиниться перед ним.              Антон чувствует, как пальцы Метиды бережно сжимают замок его рук, гладят подушечками по костяшкам. Они это обговаривали, Шаст сам дал зелёный свет на поддержку прикосновением, ещё во время второго сеанса.              — Это большой шаг, — с гордящейся улыбкой кивает Метида. — Это будет нелегко, но… Ты уже справился с огромным количеством вещей, которые никто бы не назвал простыми, так что я даже не сомневаюсь в том, что у тебя получится. Не сомневаюсь, что ты сможешь набраться смелости на этот шаг и сделать его, но я прошу тебя отнестись к этому как к откровению, а не исповеди. Не ожидай преждевременно того, что тебе отпустят грехи: если вдруг в нём осталась обида, если он не захочет тебя простить, Тони, не форсируй в себе чувство вины, хорошо?              — Сказать «хорошо» мне ничего не стоит, а вот реально не загнаться, если он вдруг скажет, что слышать меня не хочет, — надрывисто вздыхает Шаст, резко качая головой.              — Ты не против, если я буду помогать тебе с этим маленьким планом? — заглядывая в глаза, тихо спрашивает Метида.              — Я буду только рад.              Антон утирает наскоро ладонями лицо, глаза и улыбается Метиде благодарно.              — И перед вами мне тоже стоит извиниться…              — Да, было бы неплохо, — тут же поднимаясь на ноги, фыркает Метида. — Похитить с собой при побеге психиатра, — бурчит недовольно, складывая руки на груди. — Я тебе Харли Куинн, что ли?              — Э… Надеюсь, нет? — выдавливает из себя с натянутой улыбкой Шаст.              — Мне нужна лишь парочка гарантий, — выставляя в сторону Антона указательный палец, ворчливо говорит Метида. — Мне нужно знать наверняка три вещи.              — Я слушаю?..              — Во-первых, мне необходимо знать, что я могу покинуть это место и вас в любой момент. Другими словами, Шаст, я хочу, чтобы ты мне сказал, шутил ли ты, говоря, что я заложник, или я действительно заложник.              — Можете уйти, когда и куда захотите, но мы бы очень хотели, чтобы вы хотя бы пока побыли с нами, — нервно постукивая пятками по полу, бормочет Антон.              — Хорошо, дальше. Во-вторых, мне нужна гарантия защиты от здесь присутствующих.              — В каком смысле? — изламывая брови, выдвигает вперёд лицо Антон.              — В офисе, в моём кабинете, когда рядом есть администрация, охрана, медсёстры и санитары, я за себя в большей степени спокойна, — терпеливо объясняет Метида. — Я не боюсь, что во время терапии меня убьют, не боюсь, что меня заденет выплеск чужих эмоций, но здесь такой уверенности нет. Я так понимаю, главная причина, по которой я здесь, — Арс и его самочувствие. Так вот, Шаст, мне нужна гарантия, что он не убьёт меня, не нападёт на меня. Я могу исключительно способностью блокировать его силы на время сеанса, но физически ещё его контролировать… В целом контроль его тела способностью будет создавать между нами барьер, он мне так никогда не доверится как специалисту.              — Я поговорю с Арсом, да и… В целом, я думаю, он бы на вас не напал, — заверяет Антон. — Если нужно, можем придумать что-то ещё. Найдём какой-нибудь колокольчик, м, не знаю, собачий свисток, будете звать меня, если Арс вдруг решит слететь с катушек.              — Допустим, — медленно кивает Метида, чуть щурясь. — Допустим, ладно. В-третьих… Мне нужна гарантия, что Арс в целом не откажется от разговоров со мной, именно от терапии из-за того, что мы больше не в лазарете.              — Ваше третье условие — это помощь Арсению? — расплывается в умиленной улыбке Антон. — Вы такая хорошая, док.              — Причём здесь «хорошая», я его лечащий врач, — нахохливается Метида, впрочем, Антон замечает, как у неё загорелись щёки. — И я с ним ещё не закончила.              — А вот это жутковато было, — прыскает со смеху Шаст. — Лечение Арса в интересах каждого из нас. И в Арсовых — в большей степени, надеюсь, он это понимает. А он точно понимает, потому что… Он сказал, у него галлюцинации.              Метида вся в лице меняется, выпрямляется по струнке, бегает напряжённым взглядом по двери, из-за которой слышатся пререкания Арсения с Позовым и ехидный смех Ищейки.              — Он осознаёт, что это галлюцинация, но при этом всё равно их видит, — задумчиво шепчет Метида.              — Это о чём-то говорит?              — Это одновременно и хорошо, и плохо, — вздыхает Метида, качая головой. — Осознаваемые галлюцинации конкретно в его случае рождены травмой и бесконечной вымотанностью нервной системы. Он говорил что-то ещё?              — Он сказал, что логически понимает, что это галлюцинация, но тем не менее ощущает их очень ярко: прикосновения чувствует, голоса слышит чётко, видит как реальных людей. Сказал ещё, что ему сложно отделить реальность от сна.              — О, ну тогда всё сходится, — кивает сама себе Метида, выдыхая, как кажется Шасту, облегчённо. — Нервная система не просто вымотана, она иссушена в минус. Ну, с этим я знаю, как работать, — приосаниваясь, вздёргивая подбородок, удовлетворённо кивает Метида. — С галлюцинациями справимся, конечно, не за день, но довольно быстро. Очень хорошо, что Морфей здесь, — Антону кажется, что сейчас говорят вообще не с ним, это так, рассуждения вслух. — А вот с травмой разбираться придётся… месяцами в лучшем случае. Галлюцинации и нарушения сна — симптом болезни в виде травмы, вылечим пока симптом, чтобы у Арса было больше сил на терапию, а потом будем лечить саму причину, иначе это иссушение будет возвращаться снова и снова, пока не доведёт до острого психоза.              — Так всё хорошо или всё ужасней некуда? — бледнея, спрашивает Антон.              — Пока всё просто есть, а как будет дальше… Узнаем в ходе этого «дальше».              Антон кивает, соглашаясь с таким планом. Разобрались со всем, разложили всё по полочкам вовремя — в дверь комнаты стучат, и по одному лишь звуку этого нерешительного, очень тихого стука Шаст может догадаться, кто по ту сторону двери. И оказывается прав.              Ира говорит, что еда уже на тарелках, зовёт к столу, извиняясь за прерванный разговор, Метида с Антоном заверяют, что Информиса ничего не прервала и не надо извиняться за каждый свой звук. Метида говорит об этом завуалированно, помягче, Шаст же ляпает это прямо Ире в лоб.              Разумная, человеческая Антонова часть во время ужина старается сконцентрироваться на изучении обстановки, атмосфере, но другая, впрочем, не менее человеческая часть Шаста отдаёт всё внимание еде. До того, как увидел фасолево-томатный суп и гренки, даже не чувствовал, насколько голоден. Из-за этого же голода, Антон расправляется со своей порцией до постыдного быстро, заглатывает всё чуть ли не в два глотка, как утка. Ну, бабушка так говорила: «Не торопись, когда ешь, что ты, как утка, глотаешь, Антон!». Шаст по ней скучает…              Сейчас, когда свою порцию Антон прикончил, а все остальные всё ещё едят, выпадает возможность изучить-таки обстановку. Разумеется, имеется в виду не ремонт дома, а сидящие за столом члены команды «Пандора». В доме-то ничего не изменилось с тех пор, как Шаст был здесь в последний раз: всё та же объединённая с кухней и гостиной столовая, светлые обои с какими-то розовыми цветочками, длинный стол из светлого дерева, белая кухня и не горящий сейчас камин, у которого стоят два синих кресла. Антон надеется, что спальных мест им хотя бы с натяжкой хватит… Уже сейчас Шаст понимает, что спать придётся, видимо, по три человека в кровати, ну ладно, потерпят. На фоне всего происходящего жаловаться на это — уж точно глупо.              — Ты не боишься, что Ричард может проболтаться, что вы прячетесь у него? — интересуется Метида.              О, так она знает, чей это дом! Сейчас главное изобразить невозмутимость на своём лице… Метида считывает всё по одному взгляду.              — Ричард не знает, что мы здесь, — с обречённым стоном Метида прижимает кулак к своему лбу, жмурясь. — Сколько законов ты уже!..              — Давайте не будем об этом? — с надеждой просит Шаст. — Уверен, Риччи был бы не против, — натянуто улыбается Антон. — У нас с ним был как-то договор, что в случае каких-то внештатных ситуаций я могу укрыться у него. Да, укрыться, а не укрыть целую команду, но я думаю, это уже мелочи, — показательно закатывая глаза, фыркает Антон. — Мы аккуратненько, ломать же ничего не будем, да?              — Я оторвала регулятор температуры воды, потому что не разобралась, как вообще включить воду, — буркает Олеся.              — Я всё починил, — спешит успокоить Адриан. — Работает, и внешне почти не скажешь, что сломали…              — Почти? — с усталым вздохом переспрашивает Шаст. — Ладно, ребят, давайте будем поаккуратнее, правда, это чужой дом. И не понятно, на каких мы здесь правах.              — Ни на каких, — фыркает Метида, тыча в сторону Антона вымазанной в томатной пасте ложкой. — Нет у нас никакого права здесь находиться.              — Хотите предоставить в качестве убежища свою виллу? — хлопает ресницами Антон. — Я с радостью поддержу такую инициативу!              — Тебе нужно поесть, — вылавливает звериным слухом едва слышный шёпот с другого конца стола Антон.              Серёжа, поглаживая по спине, глядя с сочувствием, просит Арсения, но тот лишь ковыряет ложкой еду.              — Тошнит от одной мысли о еде, не хочу сейчас, — так же тихо, качая головой, отвечает Арсений. — Мне тут как-то… Можно я отойду с тарелкой на улицу? На крыльце съем.              Серёжа немного хмурится, то ли недоверчиво, то ли непонимающе смотрит на Арса, продолжающего двигать внутри глубокой тарелки фасолины кончиком ложки. То ли на фоне стресса организм не хочет принимать ничего в желудок, то ли в Арсении говорит его «привычка» во время приёма пищи и он не может есть спокойно, не проверив еду на безопасность.              Антон отчётливо видит, как Серёжа ломается между тем, чтобы задать вопрос, и просто не пустить Арсения. Очевидно, не верит, что Арс съест что-то на улице, а не просто избавится от супа, вылив его под куст.              — А чай будет? — постукивая ладонями по столу, уводя взгляд от Арсения с Серёжей, спрашивает Шаст.              — Пиздец ты быстрый, — усмехается уголком губ Дима. — Аппетит вернулся, это хорошо, я уж думал…              — Так чай будет? — склоняя голову набок, перебивает Антон.              — Дай всем доесть, а потом будет тебе чай, — буркает недовольно Позов.              — Кушайте, — активно кивает Антон. — Я на перекур. Арс. Со мной. Там темно, а мне страшно, а это твоя сфера. Давай-давай, на улице доешь, бери свою тарелку, — поторапливает Антон.              Придержав перед выходящим из дома с миской Арсением, Антон закрывает дверь дома и спрыгивает быстро с трёх ступенек крыльца, вытягивая пачку сигарет.              — Подслушивать нехорошо, — грустно улыбается Арсений.              — Не жрать сутками нехорошо, а подслушивать — как когда, — бубнит с зажатой меж губами сигаретой Антон. Щелчок зажигалки. Затяжка. Внимательный взгляд на севшего на крыльце Арсения. — Не можешь есть или стеснялся за общим столом препарировать тарелку?              — Я бы не стеснялся, — ворчливо фыркает Арсений. — И вообще, я могу контролировать эту привычку, умею себя успокаивать. Вряд ли Олеся хотела бы меня отравить, а суп варила и разливала по мискам она.              — Значит, не можешь есть, потому что… нервничаешь? — переминаясь с ноги на ногу, отмахиваясь от лезущих в лицо комаров, спрашивает тихо Шаст.              — Мне не нравится… Там атмосфера неприятная.              — Мне показалось как раз наоборот, — потерянно хмурится Антон. — Сидим за одним столом, кушаем, все успокоились, переговариваются, ведут себя, будто…              — Семья. Да. От этого и было херово, — сжимаясь в плечах, вздыхает дрожаще Арсений. Арс поднимает на ложке пару фасолин, подносит ко рту, но тут же возвращает в тарелку, тяжело вздыхая. — Всё здесь слишком сильно похоже на… Отсылает меня туда… Домик в лесу, столько людей, это общение, ужин, — бормочет себе под нос Арсений, отставляя тарелку на ступеньку крыльца. — Я не хочу об этом думать, не хочу сравнивать… Но оно само в голове всё всплывает.              Подавляя в себе тяжёлый вздох, Антон присаживается на ступеньку ниже Арсения, рассматривает с сочувствием опущенное лицо.              — Я всё думаю, может, попросить Метиду… Если она так может, если её способность на это способна, наверное, стоило бы попросить…              — Попросить о чём, Арс?              Арсений потирает дрожащие ладони, не поднимает взгляд.              — Стереть мне память, — отвечает тихо.              — Слишком многое придётся стереть, понимаешь ведь? — хмурится, качая головой, Антон. — Прости, Арс, но это не вариант.              — Да… Я и сам понимаю, просто не могу не думать о лёгком решении, — тяжело вздыхает Арсений. — Но, если и не стирать память, разве Метида не могла бы, не знаю, ускорить процесс моего восстановления, просто залезши в моё сознание? Она ведь телепат, она может внушать мысли, не только мысли — почему нельзя внушить мне нормальное психическое самочувствие?              — Не думаю, что это так просто, — пожимает плечами Шаст. — Либо Метида так в целом не умеет, либо она придерживается принципа, что она должна помогать людям разобраться с проблемой, а не внушить, что проблемы нет. Она довольно… принципиальная.              — Я заметил, — фыркает, надувшись, Арсений.              Когда Антон закуривает вторую сигарету, спрятав окурок первой обратно в пачку, Арсений снова берёт в ладони миску с супом. Кажется, улица, уединённость и разговор с Антоном немного сбавили градус внутреннего напряжения — Арс начинает есть. Ему удаётся всунуть в себя от силы треть миски, но это лучше, чем ничего, и когда он говорит Шасту, что больше в него не влезет, Антон не настаивает.              Больше не разговаривают, сидят на крыльце, в тихой ночи, иногда оглядываясь назад, на дверь, из-за которой доносятся голоса своих, и окна, в которых мелькают тёмными силуэтами тени в оранжевом свете гостиной.              Антон не знает, можно ли Арсению курить, всё-таки это тоже раздражает нервную систему, не знает, стоит ли и сидеть рядом с Арсом, пуская дым. Не предлагает Арсению сигарету, а он и не просит, но, кажется, вдыхает иногда чуть глубже, затягивая в ноздри вместе с ночным воздухом дым сигареты Шаста.              Всё-таки Антон не выдерживает тишины, пусть она и достаточно уютная, начинает с Арсением разговор, вспомнив об условиях, поставленных Метидой (если это можно назвать условиями). Арс обещает не сбегать с терапии и не сопротивляться, но у него тоже есть свои условия: ему нужны гарантии, что Метида больше не полезет в его голову, когда ей заблагорассудится, без его спроса, и нужно знать, что в любой момент Арсений волен остановить сеанс и банально выйти из дома подышать. Именно отсутствие этого взбесило Арса в палате с мягкими стенами, именно это заставило думать о побеге, не просто думать — грезить о нём.              В конце концов Антону кажется, что поток «условий» будет то со стороны Метиды, то со стороны Арсения бесконечным, а Шаст считает себя лишним звеном в этих переговорах. Пусть доктор Метида с Арсом просто обсудят все эти «мне нужна гарантия...» между собой, придумают себе правила, обозначат границы: это нормально, у Антона, когда он начинал терапию с Метидой, было так же. Шаст, конечно, понимает, почему Метида решила не торговаться с Арсением, всё-таки тут совершенно иной случай, нежели когда к тебе по своей воле приходит человек. Арс на просьбу обсудить с Метидой лично все их условия кивает, обещает, что займётся этим, и заверяет о нежелании нападать на лечащего врача — говорит, ещё не настолько с катушек слетел. Антон очень на это надеется.              Время от времени кто-то выходил на улицу: то ли от простого собственного желания, то ли для проверки Антона с Арсением. Первым выглядывал из дома Поз, и это было точно для проверки, потому что Дима, едва открыл дверь и увидел сидящих на крыльце Антона с Арсением, просто кивнул сам себе, шагнул назад в дом и закрыл дверь обратно. Арсений с этого только язвительно усмехнулся, качая головой.              Следующим, кто выходил на улицу явно для проверки, была Метида. Она тоже хотела быстро вернуться в дом после вопроса, всё ли у Антона с Арсом нормально, но Шаст вытащил её на крыльцо и потребовал разобраться в условиях работы с Арсением прямо сейчас. Чем меньше они оставят дел на потом, тем лучше. Договорившись обо всём с Арсом, Метида сказала, что начнут, точнее, продолжат работать завтра, а сейчас Арсению нужно отдыхать.              После Метиды на улицу ещё на пару минут выскакивали Олеся с Ирой и Адриан с Димой и Серёжей. Морена и Информиса в основном интересовались у Антона касательно Оксаны — он сам волнуется на этот счёт, но старается осекать себя мыслями, что с Окс точно всё в порядке, и она доберётся до них, присоединится, едва Стас от неё отстанет с расспросами о…              — Твою мать, — вырывается изо рта при взгляде на Иру. — Если Окс будут спрашивать в присутствии Андрея…              — Она сдаст наше местоположение, — сжимая себя руками, кивает Информиса. — Это меня и волнует. То есть, ну, в смысле, я уверена, что физически с ней всё нормально! Она очень сильная, да и в СДС бы никто её не покалечил, так что… Мне не всё равно на её здоровье, просто…              — Я понимаю, не надо оправдываться, — успокаивающе улыбается Антон, но тут же теряет эту улыбку на дрожащем вздохе, прикрыв глаза. — Всё зависит лишь от того, насколько далеко зайдёт в своём упрямстве Стас. Если полезет в голову Оксаны, подорвёт её доверие. Вопрос, готов ли он на это для того, чтобы просто вернуть и закрыть нас. Адриан! — зовёт Антон курящего в сторонке Ищейку, подманивая взмахом ладони к себе.              — Да-да?              — Можешь рассчитать вероятность того, что Стас пойдёт на крайние меры, чтобы вытянуть из Окс информацию о нашем местоположении?              — Ты думаешь, он будет её пытать? — выпучивает на Шаста глаза Адриан.              — Нет! Господи, нет конечно, — резко качает головой Антон. — Я про то, что он её задержит, закроет в изоляторе, а потом натравит какого-нибудь телепата вроде того же Виктора или спросит в присутствии Айрапетова.              — Я показал Оксане одну лазейку со способностью Андрея, — задумчиво тянет Адриан. — Но не могу сказать, получится ли у неё с первого раза. Зависит от того, какой у неё опыт в работе под прикрытием, как сильно она может верить в собственную ложь.              — О чём ты? — хмурится непонимающе Серёжа.              — Андрей заставляет открыть не правду, а идущий в голове мыслительный процесс, — пожимает плечами Ищейка. — Мы, вроде, это уже обсуждали. Если во время речи ты отвлечёшься на какую-то ерунду, ты начнёшь вслух трещать без умолку об этой ерунде. Если верить в то, что говоришь, если думать об этом уверенно, любую мысль можно выдать за правду.              — Я думал об этой лазейке, но это же пиздец тяжело, — супится Антон.              — Да? Правда? Не знаю, наверное, кому как, — с улыбкой пожимает плечами Адриан. — Я тестировал эту теорию, эту лазейку, говорил с Андреем, у меня получалось довольно легко. Хотя после получасового разговора голова болеть начала, — Адриан качает опущенной головой, тихо посмеиваясь.              — И что ты ему наплёл?.. — нерешительно спрашивает Серёжа.              — М? Андрею? О, много всякого. Сказал, что меня взяли в программу обмена по блату, что я на самом деле сын генерала под прикрытием, а ещё я на самом деле женщина и у меня есть муж в Монако.              — И зачем всё это? — прикрывая глаза, страдальчески вздыхает Позов.              — Мне показалось это забавным! Видели бы вы его лицо!              — Адриан, — с блеклой улыбкой зовёт Антон. — Рассчитай, пожалуйста, что там с Окс, и не говори больше до завтрашнего дня.              От того, как Ищейка закатывает глаза, Шаста прорывает ехидным смехом. Адриан зевает, встряхивает головой, бодрясь, а потом всё-таки берётся за работу: в глазах мелькают жёлтые вспышки, взгляд бегает по пространству перед собой, будто что-то читает.              — Мг… Мг… Слишком много переменных, прости, Шаст, — смотря на Антона больше не вспыхивающими глазами, тяжело вздыхает Адриан. — Если брать в расчёт только Окс и Стаса, то он не станет прямо-таки давить на неё, но если вмешаются другие… Если вмешается Блейзер, «Маги», команда Робертсона — я без понятия, как высчитать всё это. Я до сих пор не понимаю до конца, как работают способности Виктора, он для моего Просчёта — сплошное тёмное пятно, из-за которого не видно снимок. Я могу сделать расчёт на каждое звено по отдельности, но, к сожалению, не могу просчитать точно, как они повлияют друг на друга, если перемешаются в один коктейль.              — А если хотя бы примерно, — с нескрытой надеждой просит Антон.              — Буду ставить на то, что Стас сам не будет давить, и не даст никому надавить так сильно, как захочется. К тому же, в расчётах в качестве фигур, становящихся на шахматной доске в защиту Снежной королевы, вдруг всплыли Энцо и Хелен. Они будут прикрывать Оксану даже от Блейзер.              — Отлично, — выдыхает облегчённо Антон. — Тогда я… почти спокоен.              — За Оксану в городе я точно спокоен, а вот за нас здесь — не очень, — бормочет Серёжа, щуря глаза в сторону густого, тёмного леса. — Тут безопасно? Я слышал в Эл-Эй достаточно много всякого дикого, агрессивного зверья.              — Типа койотов? — мгновенно перехватывая от Серёжи волнение, спрашивает озирающийся по сторонам Адриан. — А гризли? В Эл-Эй есть гризли?              — Медведей только не хватало, — передёргивает плечами Морфей. — Нам тут зверья в лице одного Шаста хватит, — фыркает Серёжа, продолжает до того, как Антон, возмущённо распахнувший рот, ответит. — Ещё стаи медведей нам тут не хватало.              — Стая медведей? — изламывает брови Адриан, Поз рядом язвительно усмехается уголком губ. — Стадо медведей же.              — Да… Точно, стадо медведей, — кивает задумчиво Серёжа.              Дима бегает взглядом глаз по пять копеек от лица Адриана к лицу Серёжи и в итоге только вздыхает раздражённо, закатывая глаза. Антон слышит, как на выдохе из Позова вырывается почти неслышное: «Связался с идиотами».              — А может, косяк? — решает довести Диму Антон. — Косяк медведей.              — Косяк медведей??? Косяк это же, вроде, про рыб, — качает головой Адриан. — Или про птиц?..              — М, табун, табун медведей, — присоединяется Арсений, едва прячущий язвительную усмешку в поджатых губах. — А нет, табун кроликов, а у медведей — караван, — с раскрывшимися шире глазами щёлкает пальцами Арс, ускоренно кивая. — Точно, уверен на все сто.              — Ненавижу вас всех, — кривясь, качает головой Дима. — Медведи — животные-одиночки, нет никаких стай, табунов, косяков и караванов у них, — зыркая на веселящихся Антона с Арсением, объясняет Поз Адриану с Серёжей, тянущим в один голос «А-а-а, то-о-очно». — А ты мог бы и уловить то, что они над вами издеваются, — тыча пальцем в грудь Адриана, тянет давяще Позов. — Где твоя тёмная эмпатия, м?              — Устала, пошла отдохнуть, — выжимает из себя улыбку Ищейка. — Мне бы с ней, следом, — через новый зевок, зажмуривая глаза, тянет Адриан. — Надо решить, кто с кем будет спать, да?              — Я не хочу ни с кем из вас спать, — резко хмурится Серёжа.              — Пол весь твой, — пожимает плечами Дима.              — Какой Пол?..              — Мы с Лесей уже поднимали эту тему между собой, — с мягкой улыбкой глядя на запутавшегося Серёжу, говорит Ира. — В доме не так уж много кроватей на самом деле, но все разляжемся. Да, не по одному, но мы за последнее время уже привыкли спать кучкой.              — Ира предлагала забрать девчонкам спальню на втором этаже, — кивает Морена, вертя в воздухе дымящейся сигаретой. — Я, Ира, Метида — мы с лёгкостью поместимся на большой кровати.              — И никакой неловкости не будет, если у девочек будет отдельная комната, — нерешительно улыбается Информиса. — Вы же не против?              — А Серёжу с собой взять не хотите? — без капли язвительности, вполне серьёзно спрашивает Адриан. — Он ведь успокаивает, а после сегодняшнего… Уснуть будет довольно тяжело.              — Я вообще только проснулся, не понимаю, чё мне делать, — чуть хмурясь, качает головой Антон. — Может, посидеть в ночном дозоре? На всякий случай.              — В целом, как хочешь, — пожимает плечами Олеся. — Думаю, многим было бы спокойнее, если бы кто-то был на стрёме ночью.              — Ну не знаю, Антону же тоже надо отдохнуть, — поджимая губы, шепчет Ира. — Не сиди всю ночь, хотя бы в часов пять утра иди спать, поспишь до обеда, но лучше так, чем вообще уничтожить режим сна или не спать сутки.              — А Даня остался в доме говорить с Метидой? — тихо спрашивает Арсений, оглядываясь на дом, из которого не доносится больше ни звука.              — Даня, кажется, говорил, что пойдёт спать на тахту, наверное, уже ушёл, — пожимает плечами Адриан. — Поз подлатал ему ссадины после столкновения с Малеволой, но… Он ведь вообще не отдыхал, весь день на ногах был, ни на секунду не присел с тех пор, как мы добрались до дома…              — Да, во время обеда впервые сел, — тяжело вздыхая, кивает Дима. — Серёж, проверишь, спит ли он сейчас? Если не спит, усыпляй нахер. У него к концу дня от усталости уже всё дрожало, но, вот же сука, когда просил присесть, не мозолить глаза своим метанием туда-сюда, только нахуй меня послал.              — Разумеется, — стискивая зубы, вздыхает тяжело Арсений. — Пойду… Надо поговорить с ним, — вставая со ступеньки, бормочет себе под нос.              — Последний раз, когда ты пошёл говорить с ним наедине, херово кончился, — ловя Арсения за локоть, шикает Позов. — Не паразитируй на нём.              — Поз, — строго окликает Антон. — Отпусти его. Оба не маленькие мальчики, разберутся, — судя по взгляду Димы, он хочет послать Антона в не лучшее место. — Пожалуйста, — добавляет Шаст с тяжёлым вздохом.              — Я не собираюсь усугублять ситуацию, я хочу хотя бы попытаться её исправить, — придушенно шепчет Арсений, осторожно отводя от себя Димину руку. — Ты сам не понимаешь, что произошло тогда на балконе… Без обид, но просто не лезь, Дим.              Вслед за Арсением Позу не дают пойти ни Антон, ни словивший за плечо Адриан. Именно после слов Ищейки о том, что Арсению с Даней надо разбираться между собой самим, Дима отступает, и что-то Антону подсказывает, что способности Адриана в просчёте вероятностей тут не при чём.              Чтобы быстрее отделаться от напряжения и отвлечь Диму, Антон возвращает всех к теме делёжки спальных мест. Эта дискуссия, так и не найдя конечного решения, в итоге почему-то сворачивает к тому, что завтра они, набравшись сил, должны будут устроить тренировку. Игровое состязание, как тогда было у курилки с Адрианом, Идеальный просчёт которого проверяли атакой, только в этот раз все сходятся на том, что целью, мишенью будет Антон. А что? Позвоночник вернулся, ничто больше не ограничивает способности, надо возвращаться в форму! Так аргументирует желание начистить Шасту рожу «Пандора», но Антон больше склоняется к тому, что либо на нём хотят отыграться за вредный характер, либо хотят потягаться с бывшим агентом чёрного уровня, чтобы испытать себя. Шаст не против, возможность предоставит.              Пока Антон с большей частью команды обсуждает планы, Арсений возвращается беззвучной тенью в дом. Он правда думал или даже надеялся, что Даня сейчас разговаривает с Метидой, сидит с ней на сеансе, облегчая душу, но, к сожалению, Даня и облегчать себе жизнь — видимо, противоположные понятия.              Метиду Арсений встречает в дальней части гостиной, у высокой книжной полки в углу комнаты — её интерес Арс более чем понимает, сам первым делом обратил внимание на книги. Переговорив пару минут с доктором Метидой и о книгах, и о себе, Арсений всё-таки спрашивает у неё, где Амброзия, — Метида показывает на лестницу, ведущую на второй этаж, говорит, дальше Арсений сам увидит.              На втором этаже, прямо у лестницы стоит прикрытый тканью рояль, а вот рядом с ним, между двумя фикусами, тахта, которую выбрал своей кроватью Даня. Он ещё не спит, приподнимается на локтях, услышав звук шагов по лестнице, вглядывается в темноту, пытаясь разглядеть лицо — узнаёт по силуэту.              — Не разбудил? — тихо спрашивает Арсений, оставаясь в трёх шагах от тахты.              — Нет, мне не спится, — тяжко вздыхает Даня, усаживаясь. Хлопает ладонью рядом с собой, чтобы Арсений присел. — Тебе, наверное, тоже, да?              — Я пока даже не пытался, — зажато пожимает плечами Арс, присаживаясь рядом с Даней. — Но с едой пока тяжело, нет аппетита. Но я смог впихнуть в себя пару ложек, — спешит сказать Арсений. Не хочет вызывать тревогу в Дане больше ни по каким причинам. — Злишься на меня?              — Уже нет, — в голосе Амброзии слышится грустная, усталая улыбка. — Ты проснулся — больше не злюсь.              Не зная, что на это ответить, Арсений молча наблюдает за копошащимся рядом Даней, он включает блеклый торшер рядом с тахтой, дёрнув за шнурок у лампочки. Света торшер даёт всего ничего, но теперь хоть как-то можно увидеть лица друг друга.              — Дима и правда хорошо подлатал тебя, — улыбается нерешительно Арс. — И не скажешь, что на щеке был порез.              — А? Ну да, — потирая скулу, робкой улыбкой отвечает Даня. — Они решили, кто где будет спать?              — При мне — ещё нет, — качает головой Арсений. — Ты лёг здесь, женское трио забрало себе спальню на втором этаже, остальные… Не знаю.              — Думаю, и так понятно, как разляжемся. Адриан хочет держать Поза под боком, Поз, кажется, хочет того же, — усмехается уголком губ Амброзия. — Не вникал в суть их взаимоотношений и, если честно, не очень-то хочу. Серёжа сказал, что не хочет спать с Шастом…              — Ого, — у Арсения взлетают удивлённо брови. — Прямо так и сказал? — Даня в ответ несколько раз кивает. — Чем, а главное, как он успел обидеть Серёжу? Чем его вообще можно обидеть?              — Вот и у меня такой же вопрос первым возник, — хмыкает Даня, пожимая плечами. — Но зная Шаста…              — Задал неудобный вопрос, — договаривает с улыбкой Арсений, Амброзия снова кивает, заражаясь Арсовым смешком. — Любит же он это.              — Лезть, куда не просят? Ну-у-у, иногда с этого выходит что-то толковое. Запряг меня к мозгоправу и мне правда легче, тебе, вон, тоже теперь есть кому помогать. Прости, если грубо прозвучало, — спешит сказать Даня, всполошенно глядя в глаза.              — Всё нормально, — заверяет Арсений. — И если кому-то извиняться…              — Мы уже говорили об этом, Арс. Пока Антон спал, ага? — многозначительно тянет Даня, заглядывая в глаза уже с твёрдостью. — Всё, Арс, хватит. Я не злюсь и не обижаюсь на тебя — не за что. Я злился за самоубийственную выходку, за рвение покончить с собой, за то, что ты выпал из реальности, хотя говорил, что пора взять ответственность, но сейчас… Всё, правда, Арс, злиться не на что. Всё нормально.              — Не чувствую, будто всё нормально, — пряча ладони в подмышки, бормочет тихо Арсений.              — Значит, у нас в команде два тревожника, а не один Адри, — покачивая головой, усмехается тихо Даня. — Слушай, было бы странно, если бы ты чувствовал себя сейчас нормально с учётом всего. Потому что в том, что происходит сейчас, в том, что происходило с тобой с того момента, как вы с отрядом связались с «Осой», в этом нет нихуя нормального, Арс. Но в том, что касается исключительно наших с тобой тёрок, — никаких обид. Разве что ты за что-то обижаешься на меня…              — Точно нет, — прикрывая глаза, качает головой Арсений. — Спасибо тебе.              — Слышать такое от тебя, видеть тебя таким… странно, — чуть морщась, качая головой из стороны в сторону, тянет Даня. — Я привык к другому Тэнебре, но… я не знаю, кто из них настоящий, а от того мне тревожно. Хочется поверить в то, что ты сейчас искренний, но мысль о том, что ты общаешься со мной так лишь из чувства вины, — мне от этого херово как-то.              — Хотел бы успокоить, заверить, но мне кажется, что я сам не знаю, какой он, настоящий я, — тихо хмыкает Арсений, потирая замерзающие ладони. — Я противный, умею быть мягким с близкими, но… не сильно долго. Будто бы в меня встроили какой-то таймер и, когда мне кажется, что я миленький с кем-то слишком долго, я возвращаюсь в свою противную версию. Не знаю, почему так, может, какой-то защитный механизм из-за боязни… Нет, не боязни привязываться, а из-за боязни показывать свою привязанность.              — Это напоминает мне мою бабушку, — неожиданно говорит с чётким пониманием Даня, мягко улыбаясь. — Она была вредной, но иногда превращалась в такую прямо милую-милую бабушку: никаких бабушкинских манипуляций, никаких нравоучений, никакого бурчания, просто сюсюкалась с тобой. В такие моменты, когда она становилась милой бабушкой, всегда случался момент: вот она тебя обнимает-обнимает, а потом сжимает чуть крепче и отстраняет со словами «Ну всё хватит уже, разнылся мне тут». И снова становилась противной собой. Я всегда находил это… смешным, — прыскает со смеху Даня, качая головой. — Выходит, ты такой же, да? Время вот этого милого общения ограничено, а потом опять противным станешь.              — Но не буду больше направленно бить по больному, нападать… То есть, кхм, нападать я всё равно буду, но не так, — Арсений жмурится, пытаясь собрать мысли в кучу. — Мне нравится бесить людей…              — Я заметил, — с громким смехом выпаливает Амброзия.              — Но то, как я бесил тебя раньше, мне совсем не нравится, — спешит сказать Арсений. — Это другое.              — И тут я, кажется, тоже всё понимаю, — успокаивающе улыбается Даня. — Слушай, Арс… Не хочу задавать этот вопрос, не хочу ни тебя тревожить, ни сам ответ слышать, но это надо понять.              — Неприятные вопросы — зона Антона, Дань, не уподобляйся ему, — морща нос, качает головой Арсений.              — О, противный вернулся, — фыркает Амброзия, показательно закатывая глаза. — Если это прям пиздец вопрос, так и скажи мне, но я хотя бы попытаюсь спросить.              С тяжёлым вздохом, понимая, что убегать от вопросов Дани Арсений почему-то себе и не может позволить, всё-таки кивает. Амброзия ёрзает на краю тахты, сжимает пальцы в плотный замок на коленке, прыгающей вверх-вниз из-за нервной тряски ногой.              — Тогда, на балконе, ты сказал, что я напоминаю тебе её, — у Дани из-за беспокойства во время этого вопроса голос начинает сипеть. Такое болезненное сопереживание и беспокойство на самом деле пугает. — Если это правда, если я буду продолжать напоминать тебе твою приёмную мать, разве это… Как тебе с этим будет? Это же пиздец тяжело.              — Ты выглядишь так, будто, если я скажу, что мне будет тяжело, ты соберёшься и уйдёшь, лишь бы мне глаза не мозолить, — хмурится Арсений, разглядывая неоднозначно пожимающего плечами Даню. — Этого точно не надо. Может, мне теперь все рыжие, чьи имена начинаются на «Д», будут её напоминать, так что, бегать до конца жизни от всех? Хотя, конечно, дело не в цвете волос и похожих именах, — тяжело вздыхает Арс, качая головой. — Всё, как я и сказал тогда, ты мне напоминаешь её моментами, я нахожу параллели, но это не значит, что я вижу её всякий раз, как на тебя посмотрю, — заверяет Арсений. — Всё нормально, я в себе… Ну или почти. Если не считать галлюцинации.              Судя по вытянувшемуся, побледневшему лицу и так бледного по умолчанию Дани, слухи до него не дошли.              — До того, как поднялся к тебе, обсудил это с Метидой, — Арсений старается успокоить. — Она считает, что меня отпустит за неделю или две, если я буду совмещать терапию, качественный отдых и режим питания. Ну, эм, как бы это ни звучало… В общем, она считает, что травма травмой, но галлюцинации — следствие катастрофической перегрузки нервной системы. Она так думает, потому что я, ну, понимаю, что то, что я вижу, нереально.              — Я в этом абсолютный ноль, — с пустым взглядом бормочет Даня, — но Метиде можно доверять, это ведь её сфера, она профи. Надеюсь, не будешь с этим спорить? Понимаешь, что она док, что она тебе поможет, не будешь препятствовать своему же лечению и всё такое, да?              — Иногда наверняка буду беситься и посылать всех нахер, но конкретно в этой ситуации даже я понимаю, что упрямство с гордыней должны уступить уму.              — Им бы стоило делать это почаще, — горько усмехается Даня. — Так, — резко хмурится он. — Тебе нужно нормально жрать и высыпаться, а ты до сих пор не спишь. Пошли найдём Серёжу, Морфей тебя убаюкает.              — Я хотел попросить, — неловко пряча взгляд, Арсений гулко сглатывает. — Раз уж Антон всё равно собирается остаться в ночном дозоре, как он это назвал, может, уляжемся втроем с Серёжей в той комнате на первом этаже? Несмотря на всё, Серёжа, кажется, относится ко мне хорошо, а мне не хочется, чтобы кто-то спал по одному. Не то чтобы я не доверяю Антону как дозорному или жду, что нас всех всё равно найдут и убьют… Просто так было бы спокойнее. У меня паранойя? — резко поднимая глаза к Дане, спрашивает шёпотом Арс.              — Э, хер его знает, я не психтер, — усмехается Даня, покачивая головой. — В любом случае сейчас нам всем нужно постараться для создания среды, в которой тебе будет спокойнее, потому что это поможет быстрее прийти в себя…              — Ты же сказал, что ты не психтер, — колко подмечает Арсений.              — Ой, иди ты, может, не психтер, но мозги чутка варят, — тыча пальцем в висок, фыркает Даня. — Пошли спать, так уж и быть, подрыхну рядышком, мне вообще плевать, где спать, лишь бы отрубиться побыстрее…              — Серёжа, наверное, нас всех втайне ненавидит, — спускаясь с Даней по лестнице на первый этаж, тихо посмеивается Арсений. — Заставляем его нас успокаивать, сделали из него личное седативное, снотворное.              — Ему только в радость, если верить его же словам, — хмыкает Амброзия, коротко кивая поднявшей к ним глаза Метиде, сидящей у камина с книгой. — Всё нормально, док?              — Обычно доктора спрашивают об этом, Амброзия, — возвращая взгляд к книге, тянет Метида.              — Ну… Вы же сейчас не на работе…              — Отчего же? — нарочито удивлённо вскидывает брови Метида. — В медицинском халате — значит, на работе. Стра-а-анно, почему же я не взяла сменную одежду… Наверное, потому что меня не предупредили о том, что похитят, — стреляя в Даню глазами, выпаливает раздражённым шёпотом Метида.              — Простите ещё раз, — бормочет Даня, отходя к двери спиной. — Пошли, Арс, пошли.              — А вы халат на голое тело носите? — хлопает ресницами Арсений.              — Не беси её! — выпаливает громким шёпотом Даня, вытягивая Арса на улицу.              Всё такой же компанией на крыльце сидят свои. О чём они говорят, сейчас, на середине разговора, сложно понять, Арсений улавливает только что-то про формирование формы носа…              Привлекая внимание к себе, Даня командует всем расходиться спать, говорит, кто и с кем будет дрыхнуть, в итоге все оказываются довольными. На то, каким довольным выглядит Ищейка, узнавший, что им с Димой была отдана отдельная спальня, Арсений очень старательно пытается не съязвить. Почти получается.              Отправив спать Олесю с Ирой, поблагодарив их ещё раз за ужин и попросив прихватить с собой спать недовольную Метиду, Даня курит с Димой и Адрианом. В основном узнаёт от них о планах, которые обсудили. Точнее, их отсутствие. Как и думал Амброзия, весь этот побег, как был в начале сплошной импровизацией, так ей и остаётся. Единственное, что у них из действительно запланированного — соревнование-тренировка с Антоном, ожидание Окс и добыча какой-то еды в ближайшем магазине за обналиченные заранее деньги. Последнее на себя взяли Олеся с Адрианом.              Прогнав в дом отсыпаться и Диму с Ищейкой, Даня и Арсений остаются на улице только с Антоном и Серёжей. Стоило толпе у крыльца рассеяться, а Шастовым глазам вглядеться в лицо Морфея, как и он поспешил ретироваться в дом. Серёжа лишь бросает напоследок, чтобы Даня с Арсом не задерживались, если хотят «снотворное», а то ведь «снотворное» уснёт быстрее.              — Что такое ты у него спросил, что он от тебя теперь бегает? — удивлённо вскидывая брови, шёпотом спрашивает Даня.              — Да у вас что ни спроси — всё у вас личное, — буркает недовольно Антон.              — Не то что у тебя, — тянет многозначительно Арсений, поднимая глаза к звёздному небу.              — Рад, что ты приходишь в себя, — щуря на хитро усмехающего Арсения глаза, ворчит Антон. — Идите спать, правда. Вам отдыхать нужно, а тут уже полночи прошло за разговорами.              — Точно не хочешь спать? — обеспокоенно уточняет Даня. Антон с успокаивающей улыбкой качает головой. — Хочешь дождаться Окс, да?..              — Возможно, не дождусь сегодня, она сказала, ей может понадобиться два-три дня, — тяжело вздыхает Антон.              — Шаст, — вдруг окликает Арсений почему-то испуганно. — А как же кошки?              — Они у Энцо, на передержке, — тихо посмеиваясь, успокаивает Антон. — С ними всё будет в порядке, надеюсь, смогу потом забрать.              — Надеешься… Меня пиздец напрягает полнейшее отсутствие плана, — всплёскивая руками, возмущается Арсений. — Вы не продумали свою операцию дальше пункта «сваливаем из СДС»?              — Не, последним пунктом было «прячемся в лесу», — невозмутимо улыбается Антон. — Мы думаем о будущем, Арс, доверься нам.              — Господи… Пойду спать, — поднимая ладони, фыркает Арсений. — Дань. Пошли.              — У меня есть компания для разговора, — грустно улыбается Антон мечущемуся между ним и Арсением Дане, тыча в свой висок. — У нас со Зверем теперь… много тем для разговора…              — Он тебя, кхм, не обижает? — неловко переминаясь с ноги на ногу, интересуется Амброзия.              — Самобуллинг? Это было бы забавно, — усмехается тихо Шаст, ведя плечом. — Ну так, немного собачимся… Собачимся, хах, ну да. Всё нормально, правда, я бы хотел сейчас побыть только со своей головой, надо обдумать немало моментов.              — Дань, — повторно зовёт Арсений, уже более требовательно.              Арс, очевидно, в разы лучше чувствует, понимает намёки и когда надо просто оставить в покое. Даня же до последнего ломается, хочет остаться для поддержки, прилипает спасательным жилетом, но Антон сейчас не тонет, а вот лишняя компания душила бы его сильно. Хорошо, что в итоге Амброзия прогибается под твёрдым взглядом Арса, видимо, сам всё понимает по многозначительному взгляду Арсения.              Когда Арс утягивает Даню в дом, Антон выдыхает с облегчением от полученного, необходимого сейчас уединения, от долгожданной тишины. Им со Зверем правда стоит многое обсудить… Метиде нужны гарантии, Арсению нужны гарантии, Антону — тоже. Антону нужно знать, не свихнётся ли он, если они со Зверем всё-таки объединятся обратно. Нужно разобраться в том, что из себя на самом деле представляет сущность, что это за субличность и как её воссоединение с Антоном повлияет на его личность. Шасту нужна гарантия, что он станет героем, не отрицающим, не боящимся своей силы, а не свихнётся и станет злодеем, рвущим зубами всех, кого видит. Да, Антону пиздец как нужна гарантия.              

✶ ✶ ✶

             Сон, который наслал Серёжа, длился, к сожалению Арса, не так долго, как хотелось бы. Арсению хотелось бы проспать половину суток, чтобы разом компенсировать недосып, по ощущениям, недельный, но в итоге, судя по цифрам на электронных часах, он проспал только шесть часов.              В этой комнате нет окон, но с учётом того, что сейчас лето, на улице наверняка светло. Подняться бы, проверить Антона, не лезть к нему с разговорами, а просто выглянуть в окно, чтобы убедиться в том, что он на крыльце и с ним всё в порядке. Глянуть на Антона, выпить кружку чая, найти какую-нибудь книгу в том шкафу неподалёку от камина… План на утро у Арсения есть: раз у его команды нет нормального плана на будущее, надо хотя бы маленькие свои строить, чтобы не начать паниковать.              Стоит только приподняться на локтях, как Арсений тут же падает спиной обратно в кровать. У тела нет никаких сил. Без преувеличений, без драматизации и паники — лишь факт. Всё какое-то ватное. Чем больше Арс прислушивается к своему телу, тем быстрее колотится в панике сердце: только, блять, не это. Сейчас не вовремя!              Слабость, боль в горле и суставах, пока ещё лёгкий, но всё же ощутимый озноб. Ему нельзя сейчас болеть! Этого можно было ожидать: иммунитет был сильно ослаблен стрессом и недосыпом, а Морена несла его по воздуху со скоростью света, его продуло, а он ещё на улице, в холоде ночи просидел чуть ли не до рассвета.              — Это хорошо.              Арсений едва сдерживает звучный стон отчаяния, видя перед собой чёткое лицо Термита. А ведь правда почти поверил, что после сна галлюцинации станут хотя бы чуть менее реалистичными…              — Болезнь будет тебе кстати, — хмыкает Кирилл, жонглируя гранатами. — Тебя во время простуды отрубает после приёма лекарства как по щелчку. Отоспишься, как и хотел.              — Я не болел, — Арсений не говорит, а сипит от боли в горле, — уже пять лет.              — Ну а что ты хотел, граф? Возраст никого не щадит, — трагично вздыхает Термит. — Сейча-а-ас начнёт становиться больнее с каждой минутой. Хочешь убью тебя, чтобы не терпел? Мне только в радость избавить тебя от страданий, ты же меня знаешь, я такой сердобольный…              Арсению и правда становится хуже с каждой минутой, как состояние сонливости отходит во времени дальше. Слабость ощущается теперь отчётливо, кости будто пропускает в дробилке, забивается насморком нос, жжёт из-за раздражённой слизистой глаза.              — Разбуди Даню или Серёжу, кто-то должен найти тебе лекарство, — обеспокоенно тараторит Тихон. — Арсений, не вздумай терпеть!              — А мне кажется, полезно будет, пусть хоть пару раз в жизни что-то потерпит, — язвительно фыркает Термит.              — Он сейчас отключится, — сообщает нависший над Арсением Ваня. — Сил вообще никаких. С учётом измотанности организма… В этот раз ведь правда помереть от простуды может.              — И про возраст не забывай, — нараспев тянет Кирилл.              Арсений дотягивается сквозь усилие до спящего Дани: его рабудить однозначно проще, чем Серёжу, да и лежит Арс именно рядом с Амброзией. В руке не находится силы даже на то, чтобы расшатать за плечо — Арсений щипает.              — Скажи ему, что тебе плохо, — строго требует Тихон.              Галлюцинации становятся чётче, чем реальность, потому что вопросы проснувшегося Дани, в отличие от слов Муравья, Арсений вообще не слышит. Может, у него температурный бред?              — Не слышишь его за нами, — тянет с улыбкой Матвей. — Ты и правда сходишь с ума, Арс. Или… Может, это всё-таки не реальная реальность?              — Хватит, — вырывается из Арсения, ему не хватает сил даже на то, чтобы держать глаза открытыми. — Как больно…              — Побежал за врачами, — констатирует довольно Тихон, когда прогнувшийся матрас рядом с Арсением резко выпрямляется, чуть пружиня. — Интересно, сможет ли Дима вывести тебя из состояния простуды быстро и безболезненно?              — А что, если это не реальная простуда? — тянет Матвей.              — Ему и так хреново, прекрати ему мозги путать! — восклицает Тихон.              Арсения сейчас вывернет…              — Я к тому, что, может, его не продуло, может, это психосоматика? Я рассказывал вам об этом, мне кажется, Арс из тех людей, которые позволяют себе отдыхать только во время болезни. Его организму катастрофически понадобился отдых, вот он и решил, что пора в простуду.              — Э, так он типа симулирует? — с неприязнью бурчит Кирилл.              — Нет, это на самом деле ощущается как реальная болезнь и…              — Помолчите, — просит Ваня. — Эй, Арс… Потеря сознания через три… два… Спокойной ночи, всезнайка.              Боль отпускает, стоит голове отключиться и кануть в тёмную пустоту.