Мама и бабушка

      

✶ ✶ ✶

             По договорённости с Ирой Антон должен был уйти со своего дозорного поста хотя бы в пять часов утра, чтобы не ломать к чёртовой матери хоть какой-то существующий режим сна. Он не криводушничал, когда соглашался на это, сам посчитал это хорошим вариантом, но тем не менее в пять утра спать не пошёл — совсем не хотелось.              Оставшуюся половину ночи разговаривали со Зверем, или, что будет более честной формулировкой, выясняли отношения. Выяснять отношения с самим собой, даже если эта часть официально признана всеми мозгоправами отколовшейся личностью с собственными приколами, мнением и даже со своим личным характером, — очень непростое занятие. Антону разборок и с собственной-собственной личностью хватало по горло, а тут ещё с теневой частью попробуй разберись.              Кажется, если Шаст всё правильно срастил, вся та агрессивность, капризность и непризнание отказа, что были в Антоне с детства, передались почти полностью Зверю. Антон не может сказать, что Зверь забрал всё это себе полностью, в нём самом остались подобные черты и обострялись, становясь особенно заметными, в плохие дни, но в Звере концентрация всего этого была будто бы совершенного другого уровня. И сказать, что это мешало их выяснению отношений, — значительно преуменьшить.              Со Зверем нельзя сторговаться, с ним не получится найти компромисс, потому что он в целом отрицает концепцию этого понятия в корне. Ни торг, ни давление на совесть манипуляциями, ни попытки прийти к общедопустимой середине в их крайностях — ничего-то Зверем не принялось. В целом всё стало, как кажется Антону, хуже…              После того, как они начали слышать друг друга, после того, как граница в сознании между ними то ли исчезла, то ли смазалась, после возвратившегося воспоминания о Расколе всё стало только сложнее. Несмотря на то, что в последние два с половиной года Зверь вообще не выходил на свет, лишь сидел на затворках сознания, спал, он считает себя такой же полноценной личностью, как и Антон. И что пугает больше всего: Зверь не считает Антона основной личностью, по его мнению, это не он какая-то там отколовшаяся сущность, а Шаст. Зверь верит, что истинный хозяин тела он — вот этого поворота а-ля Ви и Сильверхенд Антону только и не хватало для счастья.              Шаст считает, что истинный владелец этого тела, головы и сознания — он, а Зверь — лишь проекция отколотого страха собственной способности, подавленной агрессии и абсолютной капризной беспардонности. Зверь считает, что главенствующая личность для сознания — он, а Антон — лишь защитный механизм, проекция сознания, олицетворяющая травмированность, зажатость, скопление страхов, которые прячутся за вечной язвительностью, но это лишь маска, прикрывающая собственную неуверенность.              Разговор, говоря мягко, Антона напряг. Разговор, говоря прямо, напугал Антона до усрачки. Будь он хоть чуточку менее упёртым, задумался бы: а может, Зверь прав, может, Шаст действительно лишь его тень. Но Антон, даже если и тень, то тень пиздец упрямая и будет качать права на своё главенство таким же громким рыком, как у Зверя. Антон родился человеком, он был человеком большую часть своей жизни — он основная часть этой жизни, а не шерстяной шкаф с проблемами в социализации!              Наверное, веди весь этот спор Антон и Зверь при Метиде, она бы быстро тыкнула лицом и мордой в главную ошибку. Она бы указала сразу на то, какой хернёй занимаются эти двое, но Метида спала, так что Шасту со своей шерстяной мозговой опухолью пришлось дойти до этого самому.              Они полночи занимались откровенной хуйнёй, ведя этот спор и пытаясь доказать друг другу, кто главный. Потому что на самом деле их история отнюдь не а-ля Ви и Сильверхенд в одном теле. Потому что на самом деле никто из них не главный, никто не основной, и тот, и тот — одна личность, которую просто-напросто переебало жизнью на две половины. Их история скорее Левая и Правая близняшки, они просто два полушария одного мозга в разных шкурах. И если уж, в отличие от Зверя, которому досталось, очевидно, правое полушарие, отвечающее за эмоции, Антону досталось левое, отвечающее за логику, именно Шаст и должен был прийти к этому выводу. Он и пришёл, правда, своих эмоций у него хватает, а потому мозги включил только после двух часов неустанных споров на мужицкое «Кто тут главный?». Ладно, Зверь, он тупой, Шаст-то куда?              В конце концов, Антон не собирается оставаться вот в таком, располовиненном сознании, у него, вроде как, в планах воссоединить расколовшуюся личность. Глупо было начинать разговор со Зверем, надеясь на то, что он будет заверять Антона в том, что он не станет монстром, разбрасывающим всех налево-направо, у Зверя вообще жалость и сожаление атрофированы. Чего Антон ждал? Что Зверь ему начнёт мурчать и скажет: «Не бойся, мой маленький, всё будет хорошо у нас»? Мг. Очень смешно.              К тому же просить об этой гарантии Зверя было заведомо тупо ещё и по другой причине. Вопрос: не станет ли Антон кровожадной сволочью, объединившись со Зверем? Ответ Зверя должен был быть: а я ебу? Вот серьёзно, с чего Антон вообще решил, что спрашивать такое по факту у самого себя — это получение какой-либо гарантии? Это как попросить свой желудок не разболеться, потому что вечером хочешь обожраться вредной едой. Привет, животик, дай мне гарантии, что мы не будем сдыхать завтра от боли, потому что я хочу нажраться пива с кучей фаст-фуда. Так, может, не будешь обжираться этой дрянью, идиот?              Уходя от метафор, говоря прямо, ответ был изначально только один: всё зависит от самого Шаста. В детстве он был туповатым и, очевидно, агрессивным, без твёрдо выверенного морального ориентира. Сейчас Антон, конечно, тоже не считает себя идеальным человеком, примерным гуманистом, но всё же он лучше отвечает за собственные поступки… Наверное. В общем, надо переставать воспринимать Зверя как какую-то паранормальную дрянь, что вселилась в тело и в любой момент может перехватить контроль, сожрав душу Антона. Если что-то и сожрёт эту душу, то лишь потому что Шаст сам её скормил.              Антон размышляет о том, может ли он уже сейчас начать делать что-то, чтобы снизить градус напряжения в Звериной субличности. Банально, очень слащаво, но… Может, ему не хватает любви? Мало за ушком чесали там, что-то такое… Может, перейти в звериную форму, попросив заранее пандоровцев чесать Зверю пузико и называть его хорошим мальчиком?.. Или это уже слишком?              Зверь ругаться с ним и выпадать в осадок с вот таких «планов» устал, свалил куда-то вглубь головы отдыхать, лишь бы мысли Антона не слышать, буркнул только напоследок «Вижу, тебе до сих пор нравится унижаться». Шасту тоже не в кайф о таком просить было бы! Это же стыдно, неловко до жути! Но он пытается помогать Зверю, помогать себе, им вместе. Если гордость становится болезненной гордыней, далеко не уйдёшь. Начнётся с того, что вот об этом попросить не можешь, это уже сделать — позор, а это вообще унизительно, и в итоге от возможных вариантов помощи себе ничего не останется. Сдохнешь, так и не разобравшись в себе, несчастный, зато гордый. Антон так не хочет…              Уже рассвело. Солнечный свет, пробирающийся сквозь ветки сосен, платанов и растущего рядом с домом дуба, распадается бело-жёлтой мозаикой по сырой с ночи земле. Антону даже не хочется пихать в себя сигареты каждые десять минут от того, как приятно в лесу пахнет. Хочется дышать соснами, мокрой травой, утренней свежестью, а не дымом.              От активного вдыхания в себя запахов леса Антона отвлекает начавшееся слишком резко, пугающе громко шуршание за домом. Поднимаясь на ноги, вставая со ступеньки крыльца, Антон крадётся за дом, пряча улыбку, он уже знает, кого там найдёт. Не ошибается: тройка енотов, обнаруживших что-то свеженькое в мусорном баке у дома, долго стоявшего пустым, оживлённо перерывают отходы на предмет чего-то съедобного.              — Как же это вы до сих пор в дом не влезли? — с тёплой улыбкой тянет Антон, прижимаясь боком к стене дома. — О, подождите-ка…              Шаст отходит обратно к крыльцу, забирает миску с недоеденным Арсовым супом и возвращается с тарелкой к енотам. Те не шугаются его, не замирают, вообще не обращают никакого внимания, не отрываются от своего занятия в виде перерывания мусорного бака. Антон привлекает внимание к миске звенящим постукиванием ложки по краю тарелки. Только один енот реагирует на этот сигнал и быстренько перемещается к тарелке.              — Наглые, никого не боящиеся морды, — с довольной улыбкой мурлычет Антон, почёсывая за ушком енота, принявшегося заканчивать Арсов фасолевый суп. — Кушай-кушай.              «Давай сделаем их нашими фамильярами. Они будут посланниками нашей воли».              — Боже, — на выдохе тихо произносит Антон.              «А если серьёзно, — видимо, Зверь решил его сегодня доконать. — Почему мы не послали какую-то птичку найти Стихию?».              Вот от этого предложения Антон оживает. Точно ведь, они могут использовать животного как шпиона или посланника, могут отправить какого-нибудь воробушка… А дальше-то что?              «Да, об этом я не подумал, — неловко булькает Зверь. — Ну… Можно ведь, чтобы он просто убедился в том, что она в порядке?».              — В порядке она в любом случае, если ты имеешь в виду её здоровье и целостность, — качает головой Антон. — Поверь, надрать задницу Фламбе ей труда не составило, а вот дальше никто бы ей ничего не сделал.              «Её могут держать взаперти», — недовольно фыркает Зверь.              — М… Могут, но… Будь я на месте Стаса, — тихо усмехается Антон, — я бы как раз Окс выпустил.              «Типа из уважения? Из тёплых чувств?» — будто бы морщась, тянет Зверь.              — Нет. Я бы отпустил Окс, чтобы она привела меня к сбежавшим, — пожимая плечами, хмыкает Антон. Присев на корточки, почёсывает за ухом енота.              «А почему ты думаешь, что сам Стас не додумается так сделать?».              — Окс будет ждать от него такого хода, а значит, сможет его предотвратить, — качает головой Антон.              «Не слишком ли ты веришь в её разумность? На эмоциях она может и не подумать о том, чтобы подумать», — язвительно мурлычет Зверь с противной улыбкой в голосе.              — Для тебя Окс — Стихия, ты мало с ней пересекался, мало о ней знаешь…              «А для тебя она сестричка, ути-пути, ну да. Она значит для меня не меньше твоего».              — Я этого и не говорил, — качает головой Шаст, тихо вздыхая. — Она ведь была копом. До начала работы на СДС. Копом, который часто работал под прикрытием…              «Так во-о-от почему ты так быстро расслабился, когда Ищейка сказал о том, что поделился со Стихией лазейкой, мол, надо верить в свою ложь, и тогда сила Андрея станет бесполезной».              — Именно, — усмехается уголком губ Антон. — Опыт в несколько лет такой работы, её упрямство — нет ни малейшей вероятности того, что Окс где-то не подумает или взболтнёт лишнего. Я понимаю, что она тоже человек, но… Не просто человек. Я позволял себе перейти в полную звериную форму, зная, что потеряю контроль, лишь потому, что был уверен на сто процентов: в случае твоего бешенства она появится рядом и отрубит тебя. Она может поставить на место, победить тебя. Да и меня тоже. Она может одним взглядом заставить Стаса проглотить язык. Да, она до сих пор чутка неумёха в роли диспетчера, но это дело времени. Она быстро учится. Я первые полгода работы лажал в десять раз больше.              Зверь ничего не отвечает, и это ощущается маленькой внутренней победой. Ну, хоть с чем-то вторая половина сознания не спорит, хоть в чём-то соглашается. Это радует, потому что означает факт того, что отношение к кому-кому, а вот к Оксане после воссоединения с субличностью точно не изменится. Не со всеми так прокатит… Антон чувствует, что к Стасу у Зверя прямо-таки отвержение, пропитанное злобой.              Решая, что стоит разобраться и с этим, выяснить, откуда в Звере столько пренебрежения к Шеминову, который был им старшим братом всё детство, Антон успевает лишь открыть рот, но не сказать. Уши навостряются от звука громких, торопливых шагов из дома. Кто бы там ни проснулся, он в панике и куда-то торопится.              Антон сомневается, что это кому-то спросонку так сильно в туалет приспичило, заранее начинает волноваться. Попрощавшись отрывисто с енотами, Шаст заходит в дом, успевает заметить лишь скрывшуюся чью-то ногу на лестнице, уже на втором этаже. По дыханию узнаёт Даню, вслушивается, останавливаясь у лестницы. Амброзия открывает-закрывает двери, явно ищет кого-то, не зная, где чья комната.              — Дань? — взволнованно окликает Антон. — Что случилось?              — Шаст! — всполошенно откликается Амброзия, высовываясь головой в пролёте меж перилами. — Арсу хуёво, он отрубился, не могу найти Поза!              Почему нужен именно Дима до Антона почему-то доходит с бесячим промедлением. Почему-то, несмотря на то, что Поз провёл ему полномасштабную операцию на спине, из головы всё равно вылетает, что он врач, а значит, не только с серьёзными операциями может помочь.              — Лоб не горячий, но мне кажется, что это простуда, — тараторит Даня, быстро спускаясь на первый этаж к Антону. — Но лучше пусть Поз его осмотрит, он отрубился как-то нехорошо, но дышит, дышит, да…              — Я разбужу Поза, а ты разбуди Олесю, — просит Антон. — Она может быстро сгонять по воздуху за лекарствами, сомневаюсь, что они здесь есть. Пусть будет готова, — Даня торопливо кивает в ответ, но не двигается с места. — Она в последней спальне по коридору на втором этаже, — подсказывает Шаст. Вот теперь после кивка Даня тут же взбегает на второй этаж.              Если Антон ничего не путает, Адриану с Позом должна была достаться крайняя спальня на первом этаже. Следующая дверь после той комнаты, в которой ночевали Арсений и Серёжа. По пути к Позу Антон всё-таки заходит на минуту к Арсению: да, выглядит хреново, пахнет болезнью, а температуры и правда нет — подмечает Шаст, прикладывая на мгновение тыльную сторону ладони ко лбу. Только простуды этому несчастному сейчас не хватало…              Не теряя больше ни секунды, Антон идёт в следующую по маленькому коридору спальню. Там и правда оказываются Дима с Адрианом. Когда застаёшь кого-то спящим в настолько удобно устроившимся виде и будить рука не поднимается, но Антону нужно. Почти полностью раскрылись — явно из-за жары, но при этой же жаре облепились друг другом. Глядя на раскинувшего по кровати руки Поза и обнимающего его за живот, вытянувшегося по кровати Адриана, Антон не сдерживает тихой усмешки. Чёрт, они выглядят как реконструкция какой-то ренессансной картины, как какие-нибудь Эрос и Психея. Жаль, сейчас не до фоток.              Диму разбудить оказывается несложным, достаточно лишь едва коснуться кончиком пальца его плеча, как тут же распахиваются глаза. Поз вжимается рывком спиной в кровать, смотрит на Антона так остро, будто бы и секунды не спал — какой тревожный…              — Нужна твоя помощь, — виновато улыбается Антон. — Арс простыл, походу. Осмотришь?              — Пусть пьёт чаёчки и спит, — буркает Позов, тут же закрывая глаза, чуть ёрзая по кровати. Собирается спать дальше.              — Поз.              — Питьевой и постельный режим. И парацетамол, всё.              — Осмотри его, пожалуйста, — настаивает Антон.              — Ты же сказал, простуда — я тебе верю, Шаст, — ворчливо бормочет Дима, устраивая руки, сложенные в замочек на лопатках спящего у него на животе Ищейки.              — Поз, — повторяет Антон, но теперь на губах растягивается раздражённая улыбка и это вполне однозначно искажает голос. — Осмотри Арса. И если это в твоих силах, выведи его из болезного состояния в ускоренных темпах.              Ничего не отвечая словами, но вполне красноречиво посылая и проклиная Антона одним лишь взглядом, Дима всё-таки усаживается в кровати. Он пытается отвести руки Адриана от себя осторожно, медленно, чтобы не разбудить, но Ищейка ожидаемо просыпается… Или не совсем. Антон изламывает потерянно брови, наблюдая за тем, как Адриан, являющийся олицетворением выражения «поднять — подняли, а разбудить забыли», цепляется зачем-то за Поза, буквально вцепливается в него с силой, никуда не давая уйти и бормочет что-то о том, что его все оставляют.              Сначала Антон скидывает это на то, что Ищейке в этот момент снился какой-то хреновый сон, и он, не до конца проснувшись, начал переносить этот сон на реальность. Однако, чем дольше Шаст наблюдал, тем больше в этом выводе сомневался. Прошло уже минимум три минуты, а Адриан вообще не врубается, где находится, не слышит, что ему говорит Дима, не реагирует, будто бы вообще не видит и не слышит Антона, а повторять просьбы не оставлять его снова одного продолжает.              Чем больше Антон наблюдает за Адрианом, тем больше эта картина кажется знакомой. Даже этот затуманенный взгляд… Да ему будто в голову кто-то залез! Так выглядят люди, попавшие под силы вроде очарования или гипноза, внушения. Сейчас в доме только один телепат, и это Метида, а ей незачем издеваться над Ищейкой. Да, она демонстративно дулась на них всех вчерашний вечер, но… Метида никогда не использует способности не для работы, не для помощи.              От одной мысли, которая кажется абсолютно бессмысленной, у Антона встают дыбом волосы. Он прикрывает глаза, абстрагируется от лепета пребывающего не в себе Адриана и втягивает глубоко воздух носом, распознавая каждый запах. Стоит зацепиться за один — глаза тут же распахиваются, а Антон вылетает из комнаты, идя на тянущийся из другой комнаты чужой запах.              «Мы бы услышали, как он пришёл! — протестует Зверь. В том, что касается этого человека, у них с Антоном, кажется, сложилось одинаковое отношение. — Он не мог взяться из неоткуда! Откуда он узнал, где!..».              Шаст не знает, откуда Виктор мог узнать, «где», но каким-то, блять, образом он узнал. Мало этого, он ещё каким-то образом добрался до них бесшумно. Каким-то образом проник в дом без единого шороха, не спалившись перед Антоном в дозорных. Каким-то образом оставался незамеченным неизвестное количество времени. Каким-то образом — каким, блять???              На замершего в удивлении Антона Виктор поднимает глаза всего на секунду, не меняется в лице, возвращается к книге этим странным взглядом, в котором, опять же, каким-то образом уживается одновременно и равнодушие ко всему, и насмешка. Эта комната — рабочий кабинет Ричарда, Антонового друга, а по Виктору не скажешь, что он сидит в чужом доме, в чужом кабинете — выглядит так, будто бы оккупированный «Пандорой» дом — его собственный. Листает книжку, сидя расслабленно на стуле, закинув ногу на ногу.              Антон ждёт, выжидает. Непонятно, чего, какой-то реакции, слов, нападения, нового проникновения в разум, нападения на сознание из любопытства. Может, Антон ждёт каких-то объяснений, а может, того, что вот-вот сюда вломится спецотряд «Магов» и их всех повяжут. На деле оказывается, что Антон ждёт лишь одного: пока Виктор дочитает начатый абзац.              — Могу чем-то помочь? — кивнув самому себе, оторвав взгляд от страницы, спрашивает Брагин.              — Чем-то… Помочь? — осипло переспрашивает Антон. — Какого хуя?!..              — Без мата, пожа…              — Сходи нахуй, — перебивает раздражённо Шаст. — Как ты нас нашёл?              — Антон, вас ведь не интересует «как», вас интересует «зачем», — расплывается в улыбке Виктор, склоняя голову набок. — У меня свои причины, свои интересы. Я вас не сдаю, проблем не создаю, м, может, мне тоже захотелось прочувствовать атмосферу совместного побега? — дёргает бровью Виктор.              Антон наблюдает за ним оторопело, кажется, не дышит, пока вставший с кресла Виктор находит на столе что-то, что можно использовать как закладку для книги. В итоге закладывает на нужную страницу линейку и возвращает свой взгляд к Антону, складывая руки за спиной. Впрочем, уже через секунду складывает их на груди, явно заметив, что руки за спиной Антона напрягают, потому что он не видит, что ими делают.              — Я не собираюсь сдавать вас Станпорту, я не собираюсь сдавать вас СДС в лице Блейзер или МАГ за разрыв программы обмена, и, упаси бог, не собираюсь сдавать вас ОСА.              — Зачем Адриану в голову залез? — начиная раздражаться от того, как Брагин юлит, напрямую спрашивает Антон.              — Адриану? А, этот персонаж, — смешливо закатывает глаза Виктор. — Почувствовал мой приход, видимо, Идеальный Просчёт разогнал тревожность — интересная сопутствующая способности, как бы олицетворяет суть выражения «нет худа без добра, нет и добра без худа».              — Виктор, — шипит сквозь зубы Антон, выставляя ладонь в сторону Брагина. — Прямо. И по фактам. Зачем?              — Во-первых, он напал, во-вторых, чуть не поднял тревогу, а я хотел отдохнуть после столь длительного путешествия по лесу, в котором… Клянусь, проходишь километр, два, пять, десять — он везде одинаковый, это начинает сводить с ума. Возле моего дома лес куда интереснее.              — Не удивлён, что ты живёшь в лесу, — с натянутой улыбкой хлопает ресницами Антон. — И ты снова пытаешься уйти от темы. Зачем ты здесь? Андрей тоже тут?              — Нет, я устал от его компании, — фыркает Брагин. — Но… Наша разлука лишь дело времени, он всегда находит меня, даже на том свете найдёт, — тяжело вздыхает Виктор, качая головой. — Я не могу долго находиться с ним рядом, все начинают трещать без умолку, а я люблю тишину. Да и к тому же… Брать его сюда было бы бесполезно, я прав, Антон? — теперь и в улыбке Виктора появляется раздражение.              — В каком смысле?..              — О, вы прекрасно понимаете, в каком, — беспечно жмёт плечами Виктор, глядя вверх. — Я рассказал вам по секрету, в чём суть способности Андрея, я поделился этим с вами, как интересным фактом, любезный. А вы, — делая резкий шаг к Антону, сужая на него глаза, переходит на шипение Виктор, — превратили моё откровение в лазейку. Вы и этот... Адриан.              — То есть из Оксаны ничего вытянуть не получилось, — довольно усмехается Антон. — Она ничего вам не рассказала.              — Во-первых, это не имеет никакого значения, ведь я всё равно вас нашёл, — отгибает один палец Виктор, сбивая с губ Антона улыбку. — Во-вторых, — отгибает второй палец, — она-то рассказала много чего, разве что не по теме. У неё отлично получалось рассказывать всё что угодно, кроме того, что нужно было Станпорту и Блейзер, но она рассказывала правду. Например, я теперь знаю, как вы познакомились, нет-нет, не познакомились, как вы впервые встретились. Пьяный дебош после болезненного расставания, погром в баре? Ай-ай-ай, Антон Андреевич…              — Это было давно, — со вспыхнувшими щеками выпаливает Антон.              — Разумеется, — самодовольно усмехается Виктор, окидывая Шаста оценивающим взглядом. — Я понял, что мисс Суркова служила в полиции Лос-Анджелеса до прихода в СДС, понял ещё из слов капитана Кросмана, но даже её опыта с работой под прикрытием было недостаточно, чтобы поверить в ложь и выдать её за правду. Она говорила о другом, но всё же выговаривала правду — не ту, что была нужна, но там нашлось немало интересного. В любом случае, факт отсутствия ответа есть ответ, она выдала, что знает, где вы скрываетесь…              — Ты залез ей в голову тайком, — закипает Антон.              — О, нет, милейший, лезть в дам каким-либо образом без их согласия — это не про меня, — качает головой Виктор. — Мне было достаточно вслушаться в то, что она говорит. Почему-то, какую бы историю она ни начала рассказывать нам, очень часто вспоминала некоего Ричарда, и всё не к месту, вечно не к месту.              Антон жмурится, закусывая губу.              — Заметить было несложно, — хмыкает Виктор. — Почему-то же мелькает у неё этот Ричард на периферии сознания постоянно. Остальные отчего-то не обратили внимания, впрочем, обращать внимание на мелочи — это моя работа, не стоит судить остальных строго. Она хорошо держалась, никто, кроме меня, не срастил, — заверяет Виктор. — А я для вас угрозы не представляю, разумеется, до тех пор, пока вы не представляете угрозы для меня. Уверен, уже вечером этого дня мисс Суркова будет с вами.              — Странно, что у неё не получилось поверить в свою ложь, — вздыхает тихо Шаст, прикрывая глаза. — Адриан сказал, что это довольно легко, если делаешь это не в первый раз.              — О, в таком случае ясно, — чуть морщится Виктор. — Разве что, количество этих «раз» тоже имеет значение. «Если делаешь это не в первый раз», хах, но и не в сотый.              — Чего? — растерянно хмурится Антон.              — Ищейка проворачивал этот трюк с верой в собственную ложь наверняка не десять, не сто, и я думаю, даже не двести раз. Нет ничего удивительного в том, что для него это так легко, опыт не пропьёшь. Вы, разумеется, понимаете, о чём я, Антон. Вы ведь знаете, кем был ваш Адриан?              — Наёмным детективом, которого словили за руку, да, — раздражённо фыркает Антон.              — Нет-нет, я не об этом, — смешливо закатывает глаза Брагин. — Я имел в виду, кем он был до этого.              Антон старается держать лицо, не показать виду, но Виктор считывает всё по одному взгляду в глаза.              — Какая безответственность, Антон, — тянет с ухмылкой Брагин. — Как можно сбегать с таким количеством людей, не зная, кто они? Вы видите во мне вероятного предателя, лазутчика, стукача, — тянет Виктор, а затем, приблизившись к уху Шаста, спрашивает шёпотом: — А откуда в вас уверенность, что среди вас уже нет лазутчика? Или… Будет вернее спросить, Антон Андреевич, почему вы уверены, что он был один?              — Я знаю о них достаточно, — отходя от Виктора на шаг вбок, твёрдо отвечает Антон. — Мы разберёмся со всем сами, надзирателей не надо, так что вали-ка обратно к Айрапетову, — прожигая взглядом, но продолжая ровным голосом, говорит Шаст.              — Разберётесь со всем сами, — повторяет Виктор. Ему, очевидно, стоит огромных усилий не скривить губы и не сморщить нос. — Вы закрыли себя в неизвестном месте с кучкой психически неуравновешенных людей и надеетесь на то, что всё это покроется одним похищенным психиатром. Своим действием, Антон, вы уничтожили все условия такого немало известного процесса как психотерапия. Вы разобрались с позвоночником и решили, что лекарства, врачи и терапия вам больше не нужны, но почему-то забыли о том, что всё то же необходимо для лечения… другого.              — Другого, — зло улыбается Антон, от того, как Виктор выделил интонацией это слово, изнутри трясти начинает. — Другого, блять. Это ты налажал с чем-то, когда лез в мою голову, это из-за тебя мы теперь постоянно на связи с «другим», — тыча пальцем в чужую грудь, шипит Антон.              — А вы бы хотели его не слышать? — дёргает бровью невозмутимо. — Я могу закрыть ему рот, но тогда всё было бесполезно.              — Что… Что было бесполезно? — теряется Антон.              — Наш маленький эксперимент, Антон, — хлопая ресницами, расплывается в улыбке Брагин.              — О чём?.. О чём, блять, ты говоришь? — сжимаясь внутри, сипит Антон.              — Все психиатры мечтают подтвердить теорию доктора Ранхорда, его работа «Травма Раскола», труд о мультиэссенциях — наш священный грааль, — пожимает плечами Виктор. — Мы все, как бы грешно то ни было, грезим о том, чтобы подтвердить теорию о возможности воссоединения мультиэссенции в единую личность путём терапии. Мультиэссенций обычно днём с огнём не сыщешь, а в этот раз я нашёл сразу три, в одном месте, — с нездоровым блеском в глазах тараторит воодушевлённо Виктор. — Основная личность Сонара, к сожалению, слишком… как бы это помягче сказать… Мне сложно с медленными и интеллектуально, м, обделёнными, — качает головой из стороны в сторону, глядя в потолок, Виктор. — У Позова слишком опасная способность, слишком опасная сущность, Сорокопут, в отличие от Зверя, не рвётся обозначить границы и показать свою смелость, в нём живёт настоящая жажда мести и крови, Сорокопут убил бы меня при первой же встрече. Стоило несколько раз увидеть Зверя, понаблюдать за ним… Зачем я здесь, Антон? Не «зачем», а за кем. За вами.              «Он пугает меня», — слышать такое от Зверя и так напуганному Антону… Становится ещё тревожнее.              — Соглашайтесь, Антон, — взяв себя в руки, отступив на шаг назад, уже спокойно говорит Виктор. — Мои знания, профессиональный, практический опыт доктора Метиды, ваша собственная сообразительность и сила воли — у нас есть все шансы на успех. Если хотите торговаться, у меня достаточно привилегий, у меня есть, что вам предложить. Я не буду закрывать вас, не буду держать вас в ошейнике где-то, как лабораторную крысу, ничем колоть. Лишь современные, гуманные методы терапии. Соглашайтесь, Антон.              — Пока ощущается как сделка с Дьяволом…              — Хм, возможно, но этот «Дьявол» хочет вам помочь, хочет не забрать вашу душу, а собрать расколотую воедино. Ладно, я не давлю, подумайте о моём предложении, — поднимая примирительно ладони, улыбается Брагин. — Если откажетесь… Я буду очень огорчён, но силой продолжать не стану.              «Пошли его нахер!».              — Я подумаю, — шепчет нерешительно Антон. — Приведи Адриана в норму, нам нужен Поз, Арсению плохо, он, кажется, простыл, а нашего единственного доктора не выпускает из кровати одурманенный мужик.              — Простыл? — удивлённо вскидывает брови Виктор. — Я мог бы помочь с этим.              — Ага, помоги, приведя в порядок башку Ищейки, чтобы он отпустил Диму, — повторяет упрямо Антон. — На этом твоей помощи будет достаточно.              — Не хотите подпускать меня к Тэнебре, я понял, — фыркает Виктор, выходя из комнаты.              Антон не выпускает его из поля видения ни на секунду. Не доверяет, и оно понятно. К Брагину изначально доверия было с гулькин нос, а сейчас, после такой речи, и того не осталось.              Вопрос «какого хрена он тут делает???» с опасливым взглядом в сторону невозмутимого Виктора Антон слышит от всех подряд. От переполошенного состоянием Адриана Димы, от вернувшегося на первый этаж Дани и от проснувшегося Серёжи. И никому из них Антон не отвечает ничего конкретного, он сам не знает, откуда Виктор взялся, как тут оказался, а о том, что он здесь по его, по Шастову душу… Об этом Антон пока никому не хочет говорить.              Оказывается, что проблем у них втрое больше, чем казалось с утра. Первая проблема — простывший Арсений, вторая — одурманенный Адриан, третья — припёршийся Виктор, четвёртая — Олеся. О последней Антон узнаёт в тот момент, когда Диму, от которого отстал наконец Ищейка, удалось отправить на осмотр Арсения. Даня просит остаться с ним в коридоре для разговора и, думая, что Амброзия прицепится с расспросами о Брагине, Антон хотел сначала отмахнуться, но Даня настаивает.              — Не говори, что и она простыла, — тяжело вздыхает Антон, поднимаясь вслед за Даней по лестнице после новостей о том, что «с Олесей что-то не так».              — Вряд ли, — нервно усмехается Даня, передёргивая плечами. — Я, конечно, не знаю, как проявляется простуда у мёртвых, живущих за счёт духа в теле, но… Бля, короче, сам посмотри, — открывая дверь девчачьей спальни, шепчет Амброзия.              До последнего цепляясь напряжённым взглядом за лицо Дани, будто бы пытаясь найти ответ в его глазах, Антон всё-таки проходит в комнату. Ира с Метидой уже проснулись, оделись, окружили лежащую Морену с двух сторон, перешёптываются о чём-то встревоженно. Антону уже плохо, что за день, что началось-то?              Единственное, что вырывается из Шаста, стоит обойти кровать и взглянуть на Олесю, — это «Твою же мать». Первый и последний, единственный раз, когда Антон видел Морену такой, был в лазарете, когда в её теле пробудилась банши. Сейчас на шее Олеси есть лента талисмана, зеленоватый кристалл не выглядит повреждённым, чего не скажешь об Олесе… Лицо, шею и руки вновь покрыло сетью морщин, впали в глазницы потухшие, будто бы выцветшие глаза, вновь поседели волосы. Морена, решившая за ночь закосплеить Бенджамина Баттона, говорит, что ей нехорошо. Антон удивился, если бы ей сейчас было охуенно.              — Оберег ведь на ней, — встревоженно шепчет подскочившая к Антону Ира. — Я с фонариком проверила, на кристалле нет ни царапин, ни трещин, лента целая. Не понимаю… Что это? Из-за чего? Она потратила слишком много сил вчера? Или… Или сделка с духом начала забирать из неё жизненные силы?              В ответ Антон лишь качает головой, это не «нет» на Ирины предположения, это «я не знаю». Шаст без понятия, что сейчас происходит с Мореной и уж тем более, из-за чего. Антона начинает охватывать паника от мысли, что он совершил конченую глупость с этим побегом, что вытащил всех в глушь, где не у кого попросить помощи. Здесь нет никого, кто разбирался бы во всей этой оккультной мути, здесь нет Малеволы, а сама Олеся едва ли может выдавить из себя два предложения подряд от усталости.              Антон так цепляется за мысль, что он совсем не разбирается в оккультизме, что перестаёт видеть решения «загадки» в другом. Вид Олеси, вопросы, что же им делать, предположения Иры и попытки спланировать решение проблемы от Дани — всё это застилает Антону трезвый взгляд на положение Морены. Ира говорит что-то о слабости и иссушении, о потере сил… Щелчок в голове — загорается лампочка во тьме, которой окутала голову паника. И свет этой включившейся лампочки освещает в памяти Антона всего одну страницу толстой папки с досье, подсвечивая одну конкретную строчку.              «Лишается сил на территории религиозных объектов».              Оглядываясь по сторонам, Антон быстро находит источники Олесиной проблемы.              — Что ты делаешь? — хмурится потерянно Даня, глядя на то, как Шаст переворачивает крест распятия на стене вверх-тормашками.              — Ей от этого херово, — тараторит Антон, переворачивая ещё один крест, на боковой поверхности шкафа. — Ира, Даня, пробегитесь по всем комнатам: кресты перевернуть, иконы лицевой частью вниз.              — Шаст, я не думаю, что…              — В её досье это было, — обрывает упрямо Антон. — За дело. Блять, я всё ещё ваш босс, а ну за работу! — прихлопывая в ладоши, поторапливает Шаст.              Во-о-от, наконец-то, побежали-таки выполнять поручение, а то стоят два самых умных. Ей в больницу надо, ей к экзорцисту надо, ничё ей не надо, лишь бы святым не ебали. У Антона своя голова на плечах, в некоторых вещах и без врачей, и без ведьм вытягивает прекрасно. Сам чуть не забыл об этом.              — Ей становится лучше, — улыбается Метида, разглядывая вместе с Антоном, как на успокоившемся, больше не сжимающемся от боли лице Морены разглаживаются морщины. — Молодец, Шаст.              — Ого, — хлопает глазами Антон. Обычно это он хвалит, а тут… — Скажите ещё раз, — хлопает глазками Шаст, состраивая вопрошающую моську. Метида, видя, что это лишь дурачество, а не реальная потребность, зыркает на него недовольно — Антона смешит.              Убедившись, что Олесю потиху отпускает и она приходит в норму, попросив Метиду присмотреть, Антон возвращается на первый этаж. С Адрианом и Позом, с Олесей разобрались, надо вернуться к простывшему Арсению… Только вот до спальни Антон не доходит, замирает, притихнув, в гостиной, где Даня с какой-то уж больно довольной физиономией заканчивает переворачивать последний в доме крест.              — Видела бы меня моя бабушка, — ехидно посмеивается себе под нос Амброзия, отряхивая ладони от пыли.              — Серьёзно? — дёргает смешливо бровью Шаст.              Даня дёргается испуганно, заливается на глазах краской, что-то бурча. Антон только следит взглядом, как Амброзия делает два шага в одну сторону, потом в другую, возвращается назад, косится на Антона, опять отходит — не знает, куда деться.              — У меня сейчас сердце от умиления остановится, перестань носиться, — посмеивается Антон.              Даня и правда замирает, но как-то слишком напряжённо, вжимая голову в плечи и смотря на Шаста слишком нерешительно. Блять… Антону никогда в жизни не доводилось встретить манящего, подходящего, в своём вкусе человека в… двух экземплярах. Никогда не приходилось выбирать, и лишь сейчас приходит понимание, как ему до этого в этом плане везло. Потому что выбирать ощущается пиздец неправильно. И сложно.              Антону хочется скинуть на то, что, если в нём живут две разные по факту личности, возможно, поэтому ему нравятся сразу два человека… Только вот Зверь из глубин головы посылает нахер, говорит не приплетать его к этому дерьму и не скидывать на него ответственность в том, что «сам шлюха». Антон уже в шаге от того, чтобы признать это как факт, потому что ночью, во время разговора со Зверем и на эту тему, позволил себе представить, каково было бы не выбирать, а… выбрать сразу двух. А что? Где-то же так и живут, ну, гаремы, многожёнство, всё такое… Шаст не может понять, всегда ли в нём было вот это (хуй знает, как назвать словами) или в нём это появилось, в нём что-то сломали тем «опытом» с тройничком, что в голове теперь не пойми что.              Метида учила задавать себе вопросы и отвечать на них. Не прячась, не пытаясь врать, прямо и честно. Но конкретно в этом случае эта игра в вопрос-ответ Антону никак не помогает разобраться, хотя помогала довольно часто, если не всегда.              Правда ли ему нравится Арсений? Правда. Правда ли ему нравится Даня? Правда. И у обоих есть стороны, которые Антона как привлекают, так и отталкивают. Да нет же, даже не то чтобы отталкивают, скорее напрягают в моменте, но большую часть времени эти стороны не отсвечивают. Голова недоуменно вторит: «Они же совсем разные». Сердце спрашивает: «И что с того?».              Антон сам за собой не замечает, как погружается в эти мысли снова, теряет улыбку, опустив взгляд. И от Даниного обеспокоенного «Всё в порядке?» только хуже, непонятнее становится. Он может с лёгкостью определить Даня или Арсений, если речь о том, кого отправить на задание, но как решить с личным выбором, понятия не имеет.              Мало этой запутанности, Антон ещё и виноватым начинает себя чувствовать. Виноватым перед Даней и Арсением, обоим из которых, вроде как, даёт надежды на что-то. Виноватым из-за того, что они прекрасно видят, что никто из них не является одним-единственным вариантом. Виноватым за то, что вообще думает об этом, когда со всех сторон сыплются проблемы. Виноватым за то, что задумывается о таком, когда с Арсением случилось то, что случилось…              Поз, наверное, был прав тогда. Лучшим по всем критериям конечным решением остаётся не выбирать никого. А может… Может, Шаст придаёт этому слишком много значения? Может, им не заинтересованы настолько глубоко, настолько сильно, чтобы раздувать из этого такую внутреннюю дилемму, создавать из этого драму. Может, что Арсений, что Даня испытывают к нему лёгкую симпатию, рассчитывают на временную интрижку, а он тут уже так голову ломает, будто они оба ему предложение сделали…              — Всё ваше метание — попытка сознания определить, чьего внимания в детстве не хватило больше: маминого или бабушкиного, — хмыкает насмешливо Виктор, проходя по гостиной мимо замерших Антона с Даней.              — Чего, блять?..              — М? Я думал, вы и сами это понимаете, — тянет с усмешкой Виктор, останавливаясь у двери. — Вся психология влечения так или иначе сводится к компенсации или слиянию травматики, очень часто это перенос образа родителя на пассию, другими словами, по психологии влечения мы все занимаемся психическим инцестом, — сверкая на Антона сиреневыми глазами, фыркает со смеху Брагин. — Бабушка, — мурлычет пакостно Виктор, указывая на дверь спальни Арсения. — Мама, — заканчивает не менее ехидно, переводя ладонь в сторону Дани.              — Я ему сейчас голову сверну нахуй, — делая резкий шаг в сторону ловко выпрыгнувшего на улицу Брагина, шипит озлобленно Шаст.              — Не надо, — останавливает Даня, нервно сглатывая. — Забей. Иди лучше поспи, всю ночь просидел. Ира же говорила, чтоб лёг ранним утром, чего не пошёл спать?              Антон переводит взгляд в сторону, за Данино плечо, замечая какое-то движение. В окне, что было у входной двери, — Виктор. Раскуривая сигарету, глядя Антону в глаза, он тычет настойчиво в сторону Дани и произносит одними губами: «Ма-ма».              — Придушу, блять, — расплываясь в раздражённом оскале, выдыхает неверяще Антон. — Нет, не держи меня, он нарывается!              — Арс опять взялся за свои провокации? — сквозь зевок спрашивает спустившаяся на кухню Метида. — Спасибо, что помогаешь сохранять порядок в этом хаосе, Амброзия. Морена уже пришла в… А он тут что забыл?! — несдержанно вскрикивает Метида, вылупливая глаза на машущего с улицы в окошке Виктора.              — Это не важно, абсолютно не важно, — заливается холодным смехом Антон, — потому что скоро его тут не будет, скоро его вообще нахуй не будет…              — Это чем он тебя так выбесил? — изгибает бровь доктор Метида, коротко кивнув в приветствие Виктору.              — Считает, что я неосознанно вижу в Арсе и Дане бабушку и маму!              — Хм… — Метида опускает задумчивый взгляд, снимает с переносицы очки, протирает их краем кардигана. И медленно кивает. — Знаешь, в каком-то роде…              — Лучше молчите, — шикает Антон, выставляя в сторону Метиды палец. — Его убить мне ничего не будет стоить, а вот вас! Вы же знаете, как мне сложно доверяться людям, доктор, не доводите меня до ситуации, в которой я буду вынужден искать нового специалиста.              — Ради бога, — усмехается Метида, отходя к плите. — Его в любом случае не убивай, хорошо, что он здесь, мне не помешает поддержка. Кхм, ну, в профессиональном плане, разумеется, — смущённо добавляет Метида, возвращая очки на переносицу. — Как там Арс?              — Поз сказал, что это простуда, — отмирает, оживает Даня. — Он немного поколдовал над Арсом, его отпустила боль, воспалительные процессы притихли, как сказал Поз. В общем, эм, Дима его, вроде как, вылечил, но Арс всё равно в состоянии слабости, так что ему надо будет полежать денёк, попить чаёв всяких. За лекарствами всё равно надо бы сгонять, но теперь это не так срочно, Дима, можно сказать, сам по себе парацетамол.              — Разве это не оскорбительный слэнг? — изламывает бровь Антон.              — А? В смысле?              — Вроде, в каких-то мемах мужики-парацетамолы — это… что-то уничижительное? — неуверенно выдавливает из себя Шаст. — Бля, не помню. Я же это не придумал?              — Не помню такого, видимо, в разных инфополях сидим, — улыбаясь, качает головой Даня. — В любом случае я имел в виду то, что Поз его подлечил, но на всякий случай стоит прикупить лекарств, потому что глупо всё время надеяться на Поза.              Что ж, с этим Антон полностью согласен. Переключаясь со злости на Брагина на помощь Арсению, Антон уходит из гостиной в спальню, самолично проверяет Арса, его самочувствие. Он больше не просыпался, но теперь не сжимается от боли, даже, как кажется Антону, болезная бледность с лица сошла немного.              Антон заметил, что стоило ему пройти в комнату, как Серёжа, всё это время сидевший с Арсом, тут же поспешил ретироваться. Это начинает напрягать… Ещё и слова Виктора вспоминаются некстати. Можно ли доверять всем здесь присутствующим? Кем там был до детектива Адриан, что так подружился с ложью? Из-за чего на самом деле покинул «Осу» Серёжа? Почему в самом деле до этих пор никто не трогал Даню, хотя, как говорили Ира и Арсений, Амброзия высказывался слишком открыто? Что случилось в жизни Адриана, что насланный кошмар Брагина заставил его испуганно повторять, что его снова все оставят? Каким именно шантажом занималась Морена, раз её упекли сюда, в отряд-смертников? Виктор прав… Антон до сих пор слишком мало знает о «Пандоре».              Проверив состояние Арсения, Антон навещает Адриана. Он, конечно, не выглядит болеющим, больше не бредит, разум ясный, но не спросить о том, как он себя чувствует, Антон не может. Ищейка, разумеется, храбрится. Не показывает страх перед чужой способностью, даже шутит, мол, надо Виктора попросить вернуть ему утраченные из-за амнезии воспоминания, только вот… Антон по мимолётной дрожи, по миллисекундному запинанию понимает, ритм сердечного стука слышит, запах чувствует. Адриан боится. И не понятно, чего больше: Виктора и его способностей, того сна-галлюцинации, возможности остаться одиноким и преданным или того, что кто-то узнает о его прошлом. Или того, что это прошлое повторится… Вариантов слишком много.                     Антон решает сегодня вообще никого не допрашивать, разговор с каждым на личные темы — как прогулка по минному полю: шаг вправо, шаг влево — эмоциональный взрыв, замыкание цепи. Нормально поговорить по душам у Антона выходит разве что с Даней и Ирой, может, они впадают в уныние, вспоминая что-то неприятное, но хотя бы избегать не начинают, говорят честно.              С Адрианом, Антон решает заранее, так не выйдет, поэтому пытается просто поддержать. Говорит, что всё будет хорошо, хочет успокоить, а Ищейка отчего-то после этих слов смотрит на него широко раскрытыми, чуть ли не слезливыми глазами. Брякает что-то себе под нос, говорит, что ему нужно в ванную и буквально сбегает из спальни.              Просидев ещё минуты две в немом шоке от такой реакции на попытку подбодрить, Антон всё-таки встаёт с кровати и идёт к Метиде на кухню. Надо выпить кофе… Может, всё утро пошло по пизде, наперекосяк, потому что Шаст сломал золотой закон начинать день с кружки кофе…              — Чего ты прибитый такой? — удивлённо спрашивает доктор Метида, глядя на выцветшего, бродящего по кухне, сгорбившись, Антона.              — Я сказал Адриану, что всё будет хорошо, а он выглядел так, будто сейчас расплачется, и сбежал, — брякает глухо Антон, как есть.              — Ты сказал человеку с тревожным расстройством «всё будет хорошо»? — нервно улыбается Метида. — Понятненько…              — Да блять, — прикладываясь лбом о подвесной шкафчик, выдыхает резко сквозь зубы Антон. — Какого хуя? Я же нормально их курировал всё это время, почему сейчас всё по пизде пошло?              — А я говорила тебе, что на работе твоё умение общаться и заканчивается, — хмыкает Метида, помешивая ложечкой свой кофе. — Хотя… с ними ты быстро нашёл общий язык и в обычной жизни, просто ситуация сейчас… сам понимаешь. Все на взводе, даже если этого не показывают, Тони. И ты в том числе. Не принимай всё на свой счёт.              — Доктор, доброе утро, — мурлычет с улыбкой вернувшийся в дом Виктор, кивая Метиде. — Антон, — сводя бровки домиком, трагично вздыхает Брагин, — почему вы до сих пор не спите? Мама, ой, простите, Даня ведь попросил вас лечь отдохнуть…              — Козлина, блять, — вжимаясь в пачку кофе ставшими волчьими лапами, цедит сквозь клыки Антон.              — Он выводит тебя целенаправленно, не ведись, тебе же не привыкать к общению с провокаторами, у тебя половина команды такая, — хмыкает Метида, поправляя очки. — Вижу, у вас сегодня хорошее настроение, Виктор Харитонович. Не поделитесь причиной такого довольства?              — Вы и сами знаете, — качает головой, улыбаясь, Виктор. На долгий взгляд Метиды отвечает взмахом ладони, указывающей на Антона.              — Научный интерес, понимаю, но в ваших же интересах соблюдать границы, — напоминает Метида.              — В этом вы правы, Софи, простите, я становлюсь слишком некомпетентным, когда заинтересованность…              — Софи? — хмурясь, переспрашивает Антон, глядя на Метиду. — Что ещё за «Софи»?              — Это моё имя, Шаст, — пожимая плечами, Метида делает глоток кофе. — Софи Брэйнхарт, позывной Метида. Ты же не думал, что меня правда зовут Метида?              — Вы-вы сказали ему своё настоящее имя? — возмущается Антон.              — Виктор спросил — я ответила, было бы невежливо промолчать, — вздёргивая брови, фыркает Метида.              — Но вы не говорили его даже мне!              — Ты никогда не спрашивал, — склоняя голову набок, потерянно отвечает Метида. — К слову, мог бы. Столько лет вместе работаем. Достаточно близки, чтобы ты звонил мне от нечего делать в третьем часу ночи, но недостаточно, чтобы спросить имя, хм.              — Вы чего так говорите, будто обижаетесь? — бегая широко раскрытыми глазами по лицу Метиды, бормочет Шаст.              — Это лишь твоё видение, твоя интерпретация, — чуть задирая лицо, усмехается Метида. — Если чувствуешь себя виноватым, в чужой реплике слышится обвинение.              Антон провожает ушедшую с кофе на второй этаж Метиду взглядом, только губами хлопает, не находясь со словами. Она звучала и выглядела обиженной, нет тут никакой личной интерпретации! Что за херня творится с этим днём?!              — Удивительная, — вырывается со странным вздохом из Виктора.              Об обиде Метиды Антон и думать забывает, в лице меняется, медленно поворачивая голову к Брагину. Колкость созревает в голове моментально.              — Напоминает тебе маму, да? — сведя жалостливо брови, сожалеющей интонацией интересуется Антон.              — Вовсе!.. — начинает горячо Виктор со вспыхнувшими щеками, но тут же сам себя прерывает. Смотрит на Антона с хитрым прищуром, улыбаясь поджатыми губами. — Один-один, Антон Андреевич, один-один, — со смешком говорит Брагин, постукивая нервно ногой. — На меня кофейку не сварите?              — Это был последний, на тебя не хватило, мне очень жаль…              — Но я видел там ещё целую…              — Последняя, Вик, последняя ложечка, мне очень жаль, — качает головой Антон. — Могу предложить воду из-под крана, хочешь?              — Обойдусь, — фыркает недовольно Виктор, уходя с кухни. — О! — слышится через пару секунд. — Адриан, любезный, я как раз… Не убегайте же от меня, я хочу поговорить!              Даже в голосе Шаст слышит эту сочащуюся из всех щелей Брагина вредность. Так и слышится в интонации Виктора старый мем: «Володенька, куда же вы? Мы же тоже умеем бегать, Володя». Адриана надо спасать. Срочно.              

✶ ✶ ✶

             Что-то в гипотезе утреннего кофе есть, однозначно, потому что после выпитой чашки всё начинает становиться на свои места. После выпитого кофе всё налаживается будто бы само собой, а новых проблем не появляется, мозги просыпаются и перестают остро реагировать на малейшие раздражители. После кофе выпады Виктора начинают волновать в три раза меньше, появляются силы на такие ответные выпады, что Брагин перестаёт атаковать. Антон снова может одной язвительной, колкой фразой поставить на место. Как там пелось? «Спросишь, что люблю сильней: кофе или людей? Но друзья без кофе хуже кофе без друзей».              Антон отвоёвывает у вредничающего Виктора в первую очередь себя самого, обводит воображаемым мелком границу, которую Брагин с третьей прерванной попытки перестаёт и стараться переступить. Будто бы Шаст молотым кофе вместо соли сделал вокруг себя круг, отгоняющий нечисть.              Отвоёвывается от нападок собственная голова и Зверь, после — Адриан, потом — Даня, к которому Виктор лезть начал вообще на ровном месте. Словно после того, как подколы на тему модели «мамы» у Дани перестали работать на Антона, Виктор перенёс это на всё ещё реагирующего остро Амброзию. Последней жертвой чужой вредной игры становится пришедший в себя Арсений — вот кому сейчас только и не хватало, чтобы что-то на мозг капало. Если от всех Виктора Антон отгоняет его же оружием, то есть язвительностью и вредной ехидностью, то вот от Арсения уже довольно агрессивно, срываясь на рык из клыкастой пасти. Как говорится, всё, заебал.              Антону хочется поговорить с Арсением о его самочувствии, о его здоровье, составить план полного лечения, окончательного выздоровления, но Арс только и говорит, что о Брагине. Щебечет взволнованно, что ему и от одного телепата рядом тревожно было, но два это уже перебор! Говорит, мол, в договор с Метидой он хочет верить, старается доверять, надеется, что она не полезет в голову без спроса, а вот с Виктором, даже если такой же договор удастся заключить, поверить на слово не может.              — Никто не оставит тебя с ним наедине, — успокаивающе обещает Антон.              — А ты думаешь, его спугнут свидетели? — сипит Арсений.              — Справедливо, — тяжело вздыхает Шаст. — Есть идея, — оживает, ёрзает беспокойно по краю кровати. — Виктору нужно кое-что от меня, и он сам прямо сказал, что я могу попросить что-то в ответ, ему нужна сделка со мной, так что…              — Сначала скажи, что он от тебя хочет, — глядя на Антона напряжённо, почти испуганно, требует Арсений.              Да уж… Ему, наверное, после всей истории с семьёй и «Осой» от любой сделки со страху теперь внутренности сворачивает в тугой узел. Надо позвать к Арсению Метиду, она сможет провести сеанс по лайт-версии, учитывая теперешнее самочувствие Арса. Нельзя терять время, да и Арсений оклемался, сейчас он в состоянии едва-едва заметной, причиняющей минимальный дискомфорт простуды.              — Сможешь поговорить с Метидой? Я попрошу её не мучить тебя дольше сорока минут, не затрагивать слишком тяжёлые темы, пока ты болеешь, — подбадривающе улыбается Антон, бережно поправляя на Арсении одеяло, заворачивает стопы в кокон. — Справишься?              — Во-первых, ты мне тут тахикардию своей физиономией не провоцируй, — буркает смущённо Арсений, уводя взгляд в сторону от посмеивающегося тихо Антона. Краснеет даже, вряд ли это от простуды. — Во-вторых, ты мне на вопрос не ответил, Шаст. Что за сделка?              — А, да, отвлёкся на другие мысли, — промаргивается Шаст, порывисто кивая. — Ну… Сложно объяснить, чтобы ничего не исказить в попытке утрировать для упрощения, — бормочет Антон, потирая брови, жмурясь. — Виктор бы объяснил лучше, но я не хочу, чтобы вы пересекались лишний раз, — тяжело вздыхает, укладываясь на вторую половину кровати. — Он же по одному из образований психиатр, помнишь? У них, э, интеллектуальная эрекция от темы мультиэссенций.              — Хочет больше с тобой общаться, чтобы изучить? — потерянно хмурится Арсений.              — М, скорее он хочет подтвердить какую-то там теорию, ну, мол, при определённой терапии сущность мультиэссенции можно слить обратно с основной личностью.              — То есть он хочет помочь тебе? — переворачиваясь набок, чтобы смотреть Антону в лицо, удивлённым шёпотом спрашивает Арсений.              — В каком-то роде… Да. Если, конечно, тут нет какого-то подвоха, а он есть всегда, — тяжело вздыхает Шаст, прикрывая глаза. — Хотя я, вроде как, вижу эти подводные камни. Кроме того, что работа сама по себе тяжёлая, думаю, на одном подтверждении не закончится, думаю, он хочет написать научную работу.              — Понятное дело, если получится, он захочет поделиться с научным сообществом, — медленно кивает Арсений. — Это проблема для тебя?.. Вынести половину своей жизни на всеобщее обозрение, конечно, проблема, — бормочет Арс на тяжком вздохе. — Ты не обязан соглашаться на это, Шаст.              — Я могу торговаться, он сам это сказал, — пожимает плечами Антон, глядя в потолок. — Если он захочет написать какую-то диссертацию, а у него на роже написано, что он захочет, я же могу попросить сохранить мою личность в тайне, да? Попрошу, чтобы моё имя не фигурировало, попрошу называть меня в тексте, не знаю, «Подопытный», «Пациент», что-то в таком роде. Он ведь должен понять желание не светить своим именем в подобном исследовании.              — Но другим учёным придётся доказывать, чтобы не выглядело, будто бы Виктор это просто придумал, из головы взял.              — Показаться какой-то комиссии одержимых психиатров меня не очень пугает, — честно признаётся Антон с улыбкой, поворачивая к Арсению лицо.              — Твоему геройскому эго нравится эта идея, ну конечно, — фыркает Арсений, закатывая глаза. — Оказался полезным для науки, для прогресса в психиатрии, ну да, разумеется.              — Завидуешь? — прыскает со смеху Шаст.              — Вообще нет, — буркает Арсений, натягивая край одеяла на нижнюю половину лица. — Всё, Антон, Поз сказал, что мне нужно побольше спать, вот я и буду, оставь меня, я болен.              — Говнюк, — заходится смехом Антон, поудобнее устраиваясь в кровати. — Вот и спи, я тоже вздремну часика три.              — Вот и вздремни, — бурчит Арс. — И вообще, я против, ты и так слишком высокого мнения о себе, потом вообще зазнаешься. Не нужен нам Виктор.              — Арс-с-с.              — Хочешь оставить меня одним в «Пандоре» с голосами в голове? А как же командный дух? Не заставляй меня чувствовать себя одиноким с этой проблемой, Антон, — с важным лицом кивает Арсений. — Мне спокойнее, когда у кого-то ещё голоса в голове, не оставляй наш маленький клуб шизоидов.              — Да-да, конечно, — фырчит со смеху Антон, подтаскивая Арсения к себе, обнимая. — Спи. Я следом. Или тебе прямо сейчас мешают голоса?              — Угу, один уж точно.              — И… Кого видишь в этот раз? — осторожно спрашивает Антон.              — Тебя, Антон. Твой голос мешает мне засыпать.              — Я заключу с Виктором сделку уже чисто тебе назло, — стискивая на секунду Арсения в руках крепче, буркает недовольно Антон. — Вредный ты.              — Мг, Даня сказал, что на его бабушку похож, — фыркает смешливо Арсений. Антон почему-то откатывается тут же на противоположный край кровати. — Ты чего? — удивлённо спрашивает Арс.              — Ничего, — хрипит Антон, залившись краской. — Ебучий Виктор… Всё, я спать, — отворачиваясь от Арсения, сворачивается на краю кровати клубком. — Мама и бабушка, блять, ляпнул же, сука, — бормочет на дрожащем вдохе, жмуря с силой глаза.              Ночь в дозоре, в непрекращающемся диалоге с самим собой и первая половина дня со всеми этими, вроде, мелкими, но совершенно неприятными внеплановыми обстоятельствами вытянули из Антона немало сил. Засыпает он довольно быстро, где-то на периферии сознания вспышкой света, что выдёргивает из уже состояния дрёмы, загорается мысль «Я никого не отправил за лекарствами». Как вспыхнула, так и погасла, отдавая всё-таки тело и голову сну.              Может, не отправил Шаст, но проговорил это со всеми раза три минимум. Там остались бодрствующими Даня, Дима, Метида — кто-то из них точно организует вылазку за лекарствами, а Антону нужно поспать… В этот раз сознание не мучают неприятные сны и обрывки воспоминаний, в этот раз спит не только Антон, но и Зверь. Этот сон становится первым за долгое время сном, действительно дарящим отдых и успокоение.              Антон не ставил себе будильник, и если бы не Олеся, наверное, проспал бы опять целый день, что привело бы к нежеланию спать тогда, когда надо: ночью. Видимо, Олеся слушала Иру внимательнее Антона, позаботилась о том, чтобы Шаст не перевернул свой режим сна с ног на голову, на сто восемьдесят градусов.              Поздний обед, начавшийся в четыре часа дня. Антон, едва разлепливая замыленные глаза, пытается попасть вилкой в рот. Как он и думал, без него разобрались прекрасно: пока Антон спал, Олеся с Адрианом устроили вылазку. Олеся, взявшая с Ирой в свои руки кормление всей команды, накупила продуктов на дня два-три, а Адриана с написанным Позом списком отправили в аптеку и за сигаретами.              — Мне сказали, что это то же самое, — взмахивает руками Ищейка.              — То же самое с совершенно другим составом, блять, Адриан! — причитает Поз, не отрывая взгляд от инструкции купленного препарата. — Да тут побочек больше, чем… Адриан, блять, это диетическая добавка, это даже не та же группа препаратов!              — То есть у меня нет лекарств? — спрашивает тихо Арсений, сегодня ест получше, даже с простудой. Да, у него миска с куриным бульоном, но само наблюдение улучшившегося аппетита у Арса радует многих.              — Лекарства есть, — качает головой Дима. — Я хотел, чтобы после простуды ты пропил курс витаминов для повышения иммунитета, но это… это добавки для улучшения пищеварения, — бурчит Позов, вертя в руках инструкцию.              — Мне аптекарша сказала, что это то же самое, — надуто ворчит Адриан с полным ртом. — Я не виноват, я в этом не разбираюсь, доверился тёте в халате.              — Понабирают всяких долбоёбов, — тяжело вздыхает Дима. — Я не про тебя, Адриан, я про фармацевта, — отвечает успокаивающей улыбкой на расстроенные щенячьи глазки Ищейки. — Ладно, может, кому-то и пригодится, а за витаминами потом вместе съездим.              — Возможно, ей просто нужно было продать именно это, вот она и подсунула, — пожимает плечами Олеся. — А эти можно скормить Ирусику.              — Если оно подходит, — качает головой из стороны в сторону Ира. — У меня проблемы с ЖКТ, — говорит тихо при взгляде на нахмурившегося Поза. — Хронический гастрит, оно подойдёт при этом?              — М… Ну, это не лечение, конечно, но в качестве вспомогательной профилактики сойдёт, — кивает удовлетворённо Дима. — Что ж вы все такие болезные?              — Гастрит не от стресса случайно обостряется? — между делом интересуется Виктор.              Тишина. Минуту, вторую. Виктор смотрит на Иру, уставившуюся с интересом в свою тарелку, выжидающе, чуть вздёрнув бровь. Охо-хо, кажется, его только что умышленно проигнорировали!              — Мы будем устраивать состязание, Антон? — как ни в чём не бывало интересуется Информиса.              — Если все, кто хочет поучаствовать, чувствуют себя нормально, — улыбается Ире Антон. Косится довольно на насупившегося Виктора. — Арс, ты как вообще, планировал присоединяться к тренировке?              — Я пас, — качает головой Арсений. — У меня сейчас по множеству причин и так сил не хватает, не вижу смысла тратить на тренировку, может, через месяц какой-нибудь…              — Ты там ульту хочешь накопить? — прыскает со смеху Даня.              — Что накопить? — потерянно хмурится Арсений.              — Э, не важно, — неловко усмехается Амброзия, качнув головой. — Ты как вообще? Выглядишь намного лучше.              — Чувствую себя тоже намного лучше, — кивает с мягкой улыбкой Арсений. — Спасибо Диме.              — И мне, и Антону с Даней, что с утра носились как в жопу ужаленные, — тянет Поз, продолжая изучать инструкции американских аналогов знакомых лекарств. — И Адриану за аптеку… А вот этой одарённой аптекарше не спасибо, какой нахуй «Зикам», что она тебе понапродавала! А, нет, зря наехал, нормальный состав, — бормочет задумчиво Поз, засовывая слепо в себя жареную цветную капусту, не отрывая взгляда от инструкции. — Как будто бы не отрабатывал те пять лет в приёмном отделении, вообще ни одного названия не знаю…              — Если хочешь остаться в Штатах, придётся выучить все новые названия, — кивает Антон. — Мне повезло с тем, что меня простуда обходит стороной.              — Ничего удивительного с такой регенерацией, — почти не завистливо тянет Олеся.              — Ты же тоже не болеешь, потому что ты… Кхм, — обрывает себя Ира, тупя взгляд в стол.              — Да, я не болею, но физические повреждения на мне не затягиваются за секунду, — спорит Олеся.              — К слову, о физических повреждениях, — хмурится Дима. — У тебя ведь реально затягиваются раны, царапины за минуту, на глазах исчезают. Да о чём говорить, я до сих пор в ахуе от того, как у тебя позвоночник вырос на глазах, — с широко раскрытыми глазами качает головой Поз. — Да, наша с Даней помощь сыграла свою роль, но… Всё равно чертовски быстро. И при этом у тебя оставались синяки от уколов — как это работает вообще?              — Я тоже об этом думал, — активно кивает Арсений. — То есть рану от режущего удара без шрама тело срастает за минуту, а укольчик — это уже слишком?              — Не знаю я, чего вы прицепились вообще, — бурчит смущённо Антон.              — Мне кажется, это довольно символично, — тянет Олеся, отставляя в сторону пустую тарелку, принимаясь помешивать чай. — Это как будто показывает всю суть человеческой натуры, что на физическом, что на психологическом уровне. Мы можем выдержать действительно ужасающий по силе удар и оправиться, но при этом одно слово, одно незначительное действие может оставить на нашем теле или душе синяк или шрам.              — У тебя сегодня философское настроение? — мягко улыбаясь, спрашивает Ира. — Мне нравится, можно я возьму это высказывание как цитату?              — Ты мне очень польстишь, — мурлычет довольно Олеся.              — Ир, а ты что-то пишешь? — удивлённо спрашивает Антон.              — Ну, не то чтобы что-то конкретное, — смущается Информиса. — Но я подумала, что… Я бы хотела вернуть себе привычную жизнь, а статьи были огромной частью того, что я считала для себя важным. Так что я пишу, но, эм, скорее маленькие очерки, художественные зарисовки с наблюдениями за миром и своим мнением. Решила начать заново, вспомнить основы, — робко улыбается Ира.              — Это замечательно, — искренне поддерживает Антон, активно кивает. — Так держать!              — В политику я, наверное, обратно лезть не хочу, — дёргано улыбаясь Антону в ответ, зажимается Ира. — Точнее… Это прозвучало так, будто я собираюсь игнорировать это, но я не это имела в виду. Я просто… Я не хочу больше писать о том, что происходит наверху, ссылаться на их действия, я тут подумала, что… А вдруг они этим наслаждаются? Что, если их это только подпитывает?              — Как маньяков, которые заигрывают с копами записками? — потерянно хмурится Даня.              — Да, вроде того, — кивает Ира. — Что, если, чем больше журналисты, СМИ на них бурчат, тем больше они делают того, из чего легко раздуть инфоповод? Такой… извращённый нарциссизм. Может, поэтому они и арестовывают, убивают положительных медийных персонажей, будто бы начинают ревновать внимание аудитории.              — Жуть какая, — передёргивает плечами Морена, морщась.              — Да… Как и каждое их действие, как и каждое их высказывание, — тяжело вздыхает Ира. — Жуть… Я больше не хочу писать о том, что они сделали, я хочу писать о хороших людях, о хороших делах и поступках. Я не отрицаю, что ублюдки существуют, я просто не хочу льстить их эго, то и дело упоминая их в статьях, рассказывая о них и их действиях. Хочу писать о хороших людях, о взаимопомощи, о поддержке, любви. Как-то так, — грустно улыбается Ира.              — Звучит круто, Ир, — подбадривает Адриан. — И как будто бы… Это куда более вдохновляюще, чем форсировать в людях злость и обиду на несправедливость.              — Да, — загорается как по щелчку Ира, — в этом и суть. Да, ты понял, — прикрывая глаза, довольно улыбается Информиса.              — И о ком или о какой организации ты бы хотела написать первую полноценную статью? — интересуется любопытствующе Антон. — Или ещё не определилась?              — Определилась, на самом деле достаточно давно, — чуть загораясь румянцем, нерешительно улыбается Ира. — Есть один человек, я наблюдаю за ним достаточно долго, и всё-таки… Написать про него становится навязчивой идеей, — тихо посмеивается Информиса. — И вряд ли он мне откажет, кажется, он вообще за любой движ.              — Мы его знаем? — склоняя голову набок, спрашивает Серёжа.              — О да, очень хорошо, — посмеивается Ира, указывая ладонью на обратную сторону стола.              У Дани взлетают удивлённо брови, оборачивается по сторонам, а потом, глядя Ире в глаза, ещё выше вздёргивая брови, указывает на себя пальцем.              — Да-да, ты, Дань, — смеётся Информиса. — Мне кажется, если бы не твои «выступления» в «Осе», многие бы уже давно сошли с ума. Ты говоришь о тяжёлых вещах, превращая слёзы в смех, это удивительное умение, которое стало естественной частью тебя, так что да, я хотела бы взять у тебя что-то вроде интервью.              — Да будет тоже, — смущённо бормочет Амброзия, тупя взгляд в кружку чая. — Зазнаюсь ещё, приклеюсь к тебе банным листом, не отлепишь потом, — всё-таки расплываясь в усмешке, тянет Даня.              — Ну что уж поделать, если кто-то рождён сиять, — беззлобно закатывая глаза, усмехается Арсений. — Тебе нравится такое внимание, не отпирайся даже.              — Не собирался, — довольно мурлычет Даня.              Кажется, этот обед займёт в сердце Антона отдельное место. Так хорошо и тепло, эти разговоры, шутки, улыбки, Шаста от этого натурально размазывает, давно такого не было. Будто бы снова оказался на новогоднем застолье, странно ощущать атмосферу праздника во всём этом пиздеце, но… Странно, но так хорошо. Наверное, об этом Ира и говорила. Надо греть друг друга, а не форсировать злость постоянными обвинениями и негодующим бурчанием.              Они прекрасно видят, понимают пиздецовость ситуации, но это никак не мешает им улыбаться друг другу, смеяться… Вдруг приходит осознание, что, несмотря на малое время вместе, Антон испытывает куда более сильную привязанность к «Пандоре», чем к своим ребятам из «Диско», с которыми провёл два года. Менталитет, общие переживания, одна среда взросления, детства, один язык — это формирует что-то куда более глубокое, что-то семейное.              От пронёсшейся мысли об одном языке Антон спохватывается, смотрит на спокойно чаёвничающую Метиду. Чего это она не участвует в беседе, действительно. Не понимает же ни шиша из их речи, только интонации вылавливает. На секунду Антону даже неловко перед Метидой становится, но она не выглядит растерянной, наоборот, кажется умиротворённой. Наверное, за свою практику научилась многое понимать по одной лишь интонации, взглядам и мимике. Даже без понимания языка Метида выглядит счастливой за них.              — Доел? — чуть приподнимаясь со стула, чтобы заглянуть в миску Арсения, спрашивает Дима. — Отлично, вот это выпей сейчас, — наставляет Позов, вынимая из блистера белую таблетку. — Травить тебя не буду, я клятву давал, пей давай, — буркает на щурящийся взгляд Арсения.              Удивительно, но даже без колкостей и справедливых замечаний о том, что клятва Гиппократа нарушалась Димой уже не раз, Арсений послушно выпивает таблетку. Да, лечиться в его же интересах, но это что? Доверие? У Арсения? Ого, как необычно. Арсений не язвит, не сучится, Антон компенсирует это, пусть и лишь мысленно.              Антон хочет объявить тренировку сразу после чая, но Дима осекает, говорит, что надо подождать час, чтобы еда переварилась, если никто не хочет сблевать во время состязания. Пусть и не очень довольно, но Шаст уступает, соглашаясь. Так и вспоминается это бабушкино «Ну ты молодец, конечно, Антон, наесться перед футболом, а потом удивляться рвоте, это ты молодец, да-а-а». Да, Шаст скучает…              Будто бы стоило одному переживанию уйти, встать со стула с подписью «Самое тревожное», как это место тут же заняла другая мысль. Если трон главного переживания занимала тоска по позвоночнику, а вместе с ним по своей способности, по геройской жизни, то теперь на трон тревоги и тоски воссело скучание по дому, по маме, по бабушке. Теперь ничто не позволяет от этого отвлечься, мысль, которую Антон сдерживал долгое время, всё-таки прорывается на поверхность. Вопросы, что заглушались другими проблемами и страхом, всё-таки лезут в голову.              Что с ними сейчас? Точно ли у них всё в порядке сейчас? Антон знает, Стас сказал ему: у мамы и бабушки нет проблем с «Осой» из-за пропажи (побега) Шаста, их не донимают с обысками и «беседами», их не трогают, потому что он оборвал все связи задолго до того, как покинул страну.              Нормально ли у них там всё с деньгами? Не появился ли в окружении какой-нибудь ненадёжный персонаж? Не вышла ли мама второй раз замуж? Если за нового мужчину, не обижает ли он её и бабушку? А если, если вдруг в семью вернулся папа?              Это всё тревожит очень сильно, но есть вопрос, который сдавливает Антона из раздутого воздушного шарика в помятую резину. Вопрос, от которого в теле всё сжимается холодно и сердце проваливается в пятки. Антон боится об этом думать, но не может не возвращаться к этой мысли, не может не предполагать такой вариант…              Жива ли бабушка? Антон ведь так давно не общался ни с кем из семьи, столько времени ведь прошло, что, если… От этой мысли начинает тошнить, в висках от напряжения болезненно пульсирует, слёзы наворачиваются на глаза. Страшно. До ужаса страшно.              Она-то постоянно говорила, что их всех переживёт, и вообще она хочет увидеть следующий век. Бабушка говорила, что проживёт целую вечность, чтобы достать с того света Стругацких, которых вечно нахваливал дед, чтобы сказать, что они проебались со своим видением двадцать второго века. Бабушка говорила, что должна пережить их всех, потому что она сможет организовать подобающие похороны. Да… Такая вот женщина. «Вот вас в тот мир провожу нормально, а потом сама в гроб лягу. Ха! Не дождётесь, я ещё на концерте Пугачёвой так и не побывала! Весь мир сдохнет, а мы с Аллочкой останемся». Господи… Лишь бы так оно и было.              — Ты куда? — хмуро спрашивает Дима, замечая, что Антон у дверей собирается явно не на пять минут перекура выйти.              — Ты же сказал, что еде нужен час, — хлопая себя по животу, хмыкает Антон. — Хочу прогуляться по лесу, разведать обстановку, — закидывая на плечо рюкзак, кивает Шаст.              — Мне кажется, лучше не ходить по одному, — взволнованно окликает Ира. — Антон, возьми кого-то с собой. Что, если заблудишься?              — С его нюхом? — дёргает бровью Виктор. — Найдёт нас, даже если на другой конец света уйдёт.              — Мг-г-г, — тянет, сморщившись, Арсений. — А сам-то как нас нашёл? — щурится подозрительно на Брагина.              — У меня тоже чуткий нюх, — расплывается в улыбке Виктор. — Как там было в том мультике, ах да, я просто шёл на запах лжи и предательства, — улыбается добродушно, сверля Арсения внимательным взглядом.              — Не оставляйте Брагина с Арсом наедине, — наставляет Антон, обувая шлёпки (другой обуви на его размерчик не нашлось, а свою не взял ведь). — Вик, я готов на сделку с тобой, — переводя взгляд к Виктору, говорит открыто Антон. — При двух условиях. Первое, не еби никому из моих ребят мозги, ни в каком смысле, не трогай их, ясно?              — Допустим, — с загоревшимися глазами активно кивает Брагин. — А второе?              — Не хочу, чтобы в твоей будущей научной работе светилось моё настоящее имя или геройский псевдоним.              — Разумеется, Антон, это и так понятно, — соглашается Виктор.              — О том, чтобы ты нас не сдавал никому, надеюсь, просить отдельно не надо? Надеюсь, это тоже «и так понятно»? — внимательно глядя на Брагина, спрашивает Антон.              — Разумеется.              — Если ты готов на такие условия, то я готов на сделку, — кивает Шаст, открывая дверь. — Как ты говорил, не тороплю, подумай, а я пойду поищу енотиков.              Дверь за ушедшим Антоном закрылась, за столом стоит минутная тишина, которую с раздражённой улыбкой прерывает Арсений:              — Мы ведь все понимаем, что он нам напиздел, так?              — Есть предположения, куда он на самом деле попёрся? — потирая ладони, облизывая пересохшие губы, шёпотом спрашивает Даня.              — Может, кому-то стоит тайком пойти за ним? — так же тихо спрашивает Ира.              — Нет… Не стоит, — с блеклой, тоскливой улыбкой отвечает Адриан, глядя пусто перед собой.              — Ты что-то срастил? — хмурясь, спрашивает Дима. — Не подели?..              — Раз активничать нельзя после еды, может, сыграем в шахматы? — вскакивая из-за стола с тарелкой, убегая к раковине, спрашивает Адриан.              — В шахматы? С тобой? Очень смешно, Адри, — буркает Олеся. — С твоей способностью это будет очень честная партия.              — Я не буду использовать Просчёт! — обещает Ищейка.              — Да-да, я верю тебе, Адри, верю, — с натянутой улыбкой кивает Олеся. — У меня тихий час. Мы с Ирой готовили, мытьё посуды на вас.              Арсений всё ещё смотрит внимательно на Адриана, избегающего зрительного контакта со всеми, щурится подозрительно, допивая чай.              — Он уже доверялся тебе, думаю, будет честно попросить тебя теперь довериться ему, — шепчет Даня, сжимая осторожно плечо. — Шахматы?              — Лучше отработаю час с Метидой, — качает головой Арсений, отпуская ситуацию с ушедшим не пойми куда Антоном. — Доктор Метида, можем сейчас?..              — М! Да-да, как раз хотела предложить, — наскоро отряхивая пальцы от крошек печенья, активно кивает Метида. — Пойдём в кабинет, Арс, идём.              

✶ ✶ ✶

             Идти по лесу в шлёпках — удовольствие сомнительное. Маленькие кусочки сухих веток и иголок то и дело приходится вытряхивать, оттопыривая ноги в сторону, камушки достали колоть пятку. Впрочем, этот дискомфорт ощущается совсем не важным на фоне всех сомнений, переживаний внутри.              Единственное, что Антон слышит, — звуки леса: шумящие от ветра деревья, шорох листьев, щебетание птиц, треск палочек под своими ногами. Единственное, что слышит от себя, — шаги и дыхание, а Зверь молчит. Даже он молчит. Будто бы в опасливом ожидании затих, понимая, что собирается сделать Антон. Боится, волнуется не меньше него. Боится, но не отговаривает, боится, как и Антон, и так же, как он, хочет, чтобы он сделал это.              Где-то Шаст услышал фразу, что надо двигаться вперёд, даже если придуманный следующий шаг пугает. Особенно, если он пугает. Антона этот шаг не пугает, а заставляет сжаться чуть ли не от ужаса. Значит, надо, значит, Антон шагнёт…              Лесная полоса заканчивается, Антон выходит к дороге. Машины проезжают довольно часто, шумят шинами по асфальту, проезжая в разные стороны. Антон не вытягивает руку, не ловит попутку, дойдёт сам — оттягивает момент, чтобы набраться смелости. Это не тот случай, когда говорят, что перед смертью не надышишься, Антон не хочет сравнивать этот шаг со смертью, это шаг, наоборот, к жизни.              И вот виднеется заправка с кафе. Антона интересуют не они, а стоящая рядом с ними телефонная будка. Вдох, выдох, Шаст подходит к висящей на столбе под навесом трубке. Читает инструкцию, вытягивая параллельно с чтением из рюкзака кошелек с кучей монетной мелочи. Звонок по иностранному номеру — Антон закидывает пять монеток, снимает трубку и замирает на несколько мгновений с протянутым к кнопкам пальцем.              Остаётся лишь надеяться, что за всё это время номер не изменился. Он ведь не менялся двадцать лет, что Шаст жил в России, с чего бы ему измениться за десять, что он жил здесь? Десять… Десять лет, боже. Отведённая от кнопок рука сжимает нервно, потирая, задрожавший подбородок, затрясшуюся губу. Десять лет, а цифры до сих пор в памяти выжжены чётко.              Дыхание выровнять, очевидно, не получится, Антон перестаёт пытаться. Он вводит дрожащим пальцем родной номер и, слыша чуть хрипящие гудки, затаивает дыхание. Пальцы свободной от трубки руки ворочают нервно серебристую монету в двадцать пять центов. Гудки всё идут и идут, никто не отвечает. Какой сегодня день недели, может, Антон звонит в рабочее вре… Ёбаный рот, у них же сейчас глубокая ночь!              Антон уже хочет оборвать звонок, обругать себя, приложиться с силой лбом в стенку навеса, но гудки вдруг обрывает шорох. У Антона останавливается сердце.              — Алло? — слышится охриплый со сна голос.              У Антона из глаз слёзы брызжут как по щелчку. Зубы сжались так плотно, не получается выдавить из себя ни звука. Шаст только дышит в трубку, крепко жмурясь, вжимаясь лопатками и затылком в боковую часть навеса.              — Алло, вы слышите? Кто звонит? — повторяет мамин голос, искажающийся каким-то треском, но всё равно остающийся родным, до боли знакомым, бесконечно любимым.              Даже Зверь не может выдавить из себя ни звука, не торопит, не злится, приказывая уже ответить. Затих, застыл в таком же ступоре с колотящимся ускоренно сердцем.              — Антон? — нерешительно и тихо спрашивает мамин голос. — Это?..              — Мам, — вырывается само собой. Дрожаще, едва ли не навзрыд.              — Боже, Антош, это правда ты? — у мамы от звука его голоса, кажется, такие же эмоции. Антон может увидеть навернувшиеся слёзы от одного только звука дыхания.              — Да, привет, мам, прости, что…              — Я так рада тебя слышать!              То ли связь передаёт слова с огромной задержкой, то ли мама решила пропустить всю часть с извинениями. В любом случае Антон расплывается в широкой, немного дрожащей улыбке. Слёзы так и не перестали литься из глаз неконтролируемым потоком.              — Как ты? Как у тебя дела? У тебя всё хорошо? Как твоё здоровье? Где ты сейчас вообще?              Антон рассказывает всё по порядку, всё, что может рассказать, всё, что хочет рассказывать. Про случай с позвоночником умалчивает, не хочет волновать, да и смысла нет, сейчас ведь снова всё хорошо. Антон рассказывает только хорошее, постоянно задавая маме ответные вопросы, обеспокоенные, заботливые.              У мамы всё хорошо, слава богу, так и должно быть. На вопрос о её теперешнем «семейном положении» она заминается, как кажется Антону, смущается, пытается сменить тему. Подбадривая, заверяя, что он большой мальчик и всё понимает, Антон просит не стесняться, не бояться реакции, рассказать. Ответа всё равно не получает, мама просит отсрочку, обещает рассказать попозже и спрашивает тут же, не сможет ли Антон как-нибудь приехать. Тут приходится отмолчаться и сменить тему Шасту…              — Если у тебя проблемы с въездом в страну, — переходя на шёпотом, говорит мама, — может, мне к тебе приехать? Если ты не против, конечно, если хочешь.              — Это было бы замечательно, — оживает мгновенно Антон. В груди что-то вспыхивает искрами бенгальских огней. — Только осторожнее с границей и… Лучше через Стаса и всё же, чуть позже, мам, — приостанавливает себя Антон. Нельзя допустить какой-то глупой ошибки из-за эмоций. — Не могу сказать прямо, но сейчас не лучшее время…              — У тебя какие-то проблемы? — взволнованно спрашивает мама.              — Постоянно. Как и всегда. Ты же меня знаешь, — храбрится, посмеиваясь, Антон. — Не хуже, чем обычно, мам, сегодня вот, несмотря на так себе начало дня, вообще всё отлично, — вовремя докидывая монетки для продления связи, тараторит Шаст. — Прости, что пропал… Столько лет уже прошло, я совсем не заметил, как пролетело время. Я вспоминал, я скучал, правда, я не!..              — Я знаю, Антош, я знаю, — успокаивает с улыбкой мама. — Это ты нас прости… Общение ведь не просто так оборвалось, — тяжело вздыхает, затихая. — Как там… твой молодой человек? Вы там не обручились ещё?              — Э, нет, — неловко прокашливаясь, переминаясь с ноги на ногу, бормочет Антон. — У нас, в общем, не срослось, мам. Мы уже давно разошлись.              — О, вот как, прости, что не знала… Как ты?              — Нормально, мам, нормально, — выдыхая с прикрытыми глазами, шепчет Антон.              — Сейчас… кто-то есть? Ну, я имею в виду…              — Нет, нет, никого нет, — качает головой Шаст. — Отношений нет, только роман с работой, проблемами и психотерапией.              — Боже…              — Я в норме, мам, — твёрже повторяет Антон, улыбаясь. — Не переживай за меня. У меня тяжёлая работа, но мне нравится, мне приходится принимать тяжёлые решения, так что нас всех заставляют ходить к психотерапевту, у меня нет депрессии или чего-то в этом роде.              — Точно? — обеспокоенно спрашивает мама.              — Точно-точно, даже не сомневайся, — заверяет Антон. — Слушай, мам, — тихо вздыхает Шаст, прикрывая глаза. — Я… буквально вчера… Мне вернулось воспоминание из детства, расколовшее воспоминание. То, что случилось с папой…              — Антон, — вздыхает мама. Шаст может увидеть, как она качает головой, прикрыв глаза.              — Я хочу связаться с ним, извиниться, поговорить, — спешит объясниться Антон. — То, что я сделал, это же… Мне так жаль, мне пиздец стыдно и… ой, прости, — спохватывается из-за мата Антон, краснея. — Я хочу перед ним извиниться, — спешит продолжить Шаст. — Я не жду, что он отпустит мне все грехи, но я хочу, мне нужно… понимаешь? — не находя слов, теряясь в эмоциях, слезливо спрашивает Антон.              — Понимаю, Антош, понимаю, — снова тяжело вздыхая, отвечает мама. — У меня не осталось его номера, но я поищу, свяжусь с общим знакомым, узнаю. Через два дня точно найду.              — Спасибо, — гулко сглатывая, жмурясь, кивает отрывисто Антон.              Мелочи осталось не так много…              — Мам, у меня заканчиваются монетки для телефонного автомата, не пугайся, если звонок оборвётся, — предупреждает Антон. — Я… Я хотел ещё спросить, — снова начинает сжимать спазмом голосовые связки, снова сводит челюсть. — Бабушка, — единственное, что удаётся выдавить из себя.              — Хочешь с ней поговорить? — оживлённо спрашивает мама. — Перезвони через две минутки, я её разбужу.              Мама обрывает звонок, а Антон резко присаживается на корточки — от обрушившегося облегчения ноги дрожат и не держат. Жива. Она жива. Боже, спасибо.              «Конечно жива, я вообще не сомневался», — заявляет спесиво Зверь, фыркая.              От этой детской заносчивости, от спесивости, чтобы спрятать то, как Зверь сам трясся секундой ранее от страха, Антон лишь усмехается уголком губ. Да, вся противность и высокомерие, что были в Шасте в детстве, достались Зверю…              «Да-а-а, ну конечно, ты же сам у нас сама приятность и скромность», — огрызается на эти мысли бубнежом Зверь.              Наверное, две минуты уже прошли. Антон набирает номер по новой, с мамой всё прошло более, чем просто хорошо, в Антоне будто бы новый источник энергии открылся, а вот что будет сейчас?.. Может, бабушка этот источник сейчас быстренько закупорит…              — Алло? — окликает Шаст, слыша шорох снятой трубки. — Алло, меня слышно?              — Ах ты ж пиздюк курчавый! — вскрикивает скрипящий от старости голос.              Из Антона вырывается звонкий смех.              — Привет, ба-а-а.              — Чукча ты пропащая, живой, а я уже панихиду по тебе отпела!              — Мам! — слышится возмущённый голос мамы.              — Спасибо, бабуль, — посмеивается Антон, сжимая крепче трубку. — Я так рад тебя слышать, я так волновался, что… — Антон затихает, прерывисто вздыхая.              — Чё ты там волновался? Договаривай-договаривай, ссыкушка кучерявая, — ворчливо, но с улыбкой, тарабанит бабушкин голос. — Тоже панихиду по мне отпел уже?              — Не, я не знаю, как… Прости?..              — Во! Поэтому я и говорю, что я должна сдохнуть последней, Май, вы даже отпеть не сможете нормально! — возмущается бабушка. — Тебя там не загребли баптисты?              — Нет, бабуль, нет, — срывается на хохот сквозь слёзы Антон.              — Смотри мне! Ты крещёный, Антон.              — Мама, да хватит уже, — ворчит чуть приглушённо мамин голос. — Антон, у тебя больше не выскакивают уши с хвостом в ненужный момент???              — Нет, давно уже нет, мам! — вспыхивая щеками, восклицает смущённо Шаст.              — У тебя там проблемы? — скрипуче спрашивает бабушка.              — Нет, нет, я просто соскучился очень сильно, — тараторит заверительно Антон. — Как твоё здоровье?              — А что, по-твоему, должно быть с моим здоровьем? Отличное у меня здоровье!              — Она ныряла зимой на крещение, бабушка — последний в мире человек, за здоровье которого стоит волноваться, — тепло посмеивается мама.              — Я рад, даже не представляете, как рад, — шепчет Антон, зажмуривая глаза.              — Как у меня здоровье, спрашивает, будто не знает, кто его голыми руками из драк с мальчишками вытаскивал, — всё не успокаивается, продолжает бурчать бабушка. — Забыл, как каша дома пахнет, посмотри на него, Май. За тридцать уже в этом году перевалило, а всё тот же мальчишка.              — За тридцать… — глухо повторяет мама, и от этой интонации Антона снова начинают душить слёзы.              — Помнишь притчу о блудном сыне, Антон? — с нажимом спрашивает бабушка.              Ага, «Домой, Уолтер». Антон бы с радостью, но не может…              — Мы договорились, что мы приедем к Антону в гости, но попозже спланируем поездку, — спешит сказать мама.              — Антон, давай хватит с этой дуростью, я тебе постелю, приезжай давай.              — Да нельзя ему, ну мам, ну что ты вот, — бурчит мама.              — Как будет возможность связаться со Стасом, всё спланируем, — обещает Антон. — Сам приехать обратно, в Россию, не смогу, ба, так что не стели, — грустно улыбается Шаст.              — Как будет возможность связаться… Разве вы со Стасиком не каждый день видитесь? — потерянно спрашивает бабушка.              — Э, да, он просто, ну, в отпуск свалил на позапрошлой неделе, скоро вернётся уже.              — Я слышу, когда ты мне врёшь, Антон! — возмущается бабушка. — Что там у вас творится?              — Ты не хочешь, чтобы я отвечал честно на этот вопрос, бабуль, поверь мне, — глухо усмехается Шаст. — Всё сложно, но все в безопасности, теперь в безопасности, — тихо, едва слышно добавляет Антон. — Всё хорошо, не переживайте за меня, у меня, наоборот, за последнее время много хорошего случилось. Были кое-какие проблемы со спиной, вылечил её наконец вот. Тоже взял отпуск, на который меня Стас уже два года упрашивал. Отдыхаю сейчас, на природе, за городом, в общем…              — Ты в бегах, что ли??? — спрашивает громко бабушка. Блять, и вот с чего он решил, что за десять лет бабушка утратила свои ясновидящие бабушкинские способности. — Так, Антон, всё, я покупаю тебе билет и стелю…              — Ба-а-а, не надо мне стелить! — хнычет Антон. — У меня всё хорошо, правда. Если бы я был в куче проблем, если бы тонул тут в дерьме, разве бы нашлось время наконец связаться?              — Ты мне тут поюли давай, — хмыкает бабушка. — Ладно… Ладно… Чтоб звонил регулярно, понятно?              — Понятно, — с дрожащей улыбкой обещает Антон. Тянется в кошелек за новой монетой, но не находит нужного номинала. — Вот чёрт, у меня закончились нужные для автомата монетки, ба, мам, у меня тут меньше тридцати секунд осталось, сейчас оборвётся. Созвонимся через неделю, я по вам очень скучаю, люблю вас, — тараторит торопливо Антон, впиваясь взглядом в идущий к нулю таймер.              — Мы тебя тоже! — восклицает мама. — Береги себя! Ты же хорошо кушаешь, Антош? Кушай хорошо! Номер я найду!              — Скажешь адрес, пошлю тебе закаток, — вставляет бабушка.              — Боже, через океан? — охает мама.              — Не забывай проверяться на блошек, я помню, как ты подхватил их однажды, проверяйся.              — Мама!              Звонок обрывается. Повесив трубку, Антон приглушённо смеётся в ладонь. Проверяться на блошек, чёрт, да, это надо после оборота в звериную форму… Антон чувствует, как начинает чесаться за ухом, от одного только воспоминания об упомянутом бабушкой случае. Бр-р-р!              По дороге обратно в лес, к домику Ричарда, Антона то и дело прорывает то на тихий счастливый смех, то на придушенный плач. Но теперь слёзы другие — они лечат, а не терзают. После этих слёз становится легче, вместе с ними на лице остаётся улыбка, после них получается сделать самый глубокий за годы вдох и выдох, с которым приходит вселенское облегчение.              К дому Антон возвращается в потасканном состоянии, с какой стороны ни взгляни. И эмоции ещё не улеглись, шатают его настроение из стороны в сторону, и шорты вымазал, врезавшись в дерево, и ноги грязнющие, и лицо с глазами всё ещё от слёз распухшее. Да уж, наверное, лучше пока не показываться никому на глаза, прошмыгнуть быстро в ванную, отметившись, что вернулся. Так Антон и делает, надеется, что никто не успел увидеть лицо — он очень старательно его отворачивал. Голосу тоже старался придать спокойный тон.              Антон вымывает тщательно душиком ноги, потом вымывает руки с мылом и, снова и снова набирая в лодочку из ладоней ледяную воду, ныряет в неё лицом. Сзади слышится стук в дверь, Антон говорит громко: «Да-да, я скоро выйду!», но с той стороны, видимо, услышали только начало фразы и приняли его за разрешение войти. Блять, ладно, не суть…              Косясь через зеркало на зашедшего в ванную Адриана, прижавшегося спиной к закрытой двери, Антон продолжает умываться.              — Как прошло? — тихо спрашивает Ищейка.              — Хах… Всё-то ты знаешь, — расплывается в усталой улыбке Антон. — Это не просчёт, Адри, это уже предсказание.              — Одно и то же, — нерешительно пожимает плечами Адриан. — Ну так?.. Нормально? Получилось?              — Куда лучше, чем нормально, — прерывисто вздыхает Антон, зарываясь лицом в махровое полотенце. — Спасибо за беспокойство, всё прошло отлично, правда. Лучше, чем я мог себе представить. Только… успокоиться надо теперь, это было тяжело. У меня кончились сигареты…              — Я привёз там целых три блока, бери, не стесняйся, — с мягкой, немного грустной улыбкой говорит Адриан. — Хочешь… Обсудить? Хотя, наверное, для этого тут есть Метида, эм, как-то не очень хорошо прозвучало. Я имел в виду, что ты, наверное, предпочтёшь обсудить это с Метидой, а не то что единственная ценность Метиды в…              — Я понял, Адриан, — успокаивающе улыбается Антон. — А ты… Если у тебя прямо-таки расстройство, ну, тревожное, если у тебя это диагностировано, ты вообще лечишься как-то?              — М? Ну, смотря, что называть лечением, — уводя взгляд в сторону, тянет Ищейка.              — Короче, не лечишься, — тяжело вздыхает Антон. — Тебя тоже отправлять к доку силком?              — Если к Позу, то я только с радостью, — расплывается в ухмылочке Адриан. Антон смотрит прямо, только бровью дёргает — Адриан сдувается. — Не хочу я к мозгоправу…              — Все поначалу не хотят, — пожимает плечами Шаст. — Как-то не встречал я людей, которые при просьбе пойти к психтеру кричали: «Да, я как раз мечтал об этом всю жизнь!». Но в любом случае надо, Адри.              — Надо ли?..              — Адриан, — многозначительно заглядывая в глаза, с натиском окликает Антон.              — Метиды на нас всех не хватит, — буркает Ищейка, передёргивая плечами. — Давай побережём её силы на Арсения, — с надеждой просит Адриан.              — У Метиды в обычный рабочий день от десяти до двадцати героев в кабинете сменяется.              — Не отстанешь, да? Не отверчусь? — недовольно вздыхает Адриан.              — А у самого мотивации, желания себе помочь нет? Хотя о чём я спрашиваю у камикадзе.              — Не самоубийца я! Вообще ни!..              — Докажи, — пронизывая взглядом, перебивает Антон. — Слабо? — дёргает бровью насмешливо.              — Проще простого, — щурясь, шикает Ищейка.              — Забились, — хлопая Адриана по плечу, хмыкает Антон.              Стоит только выйти из ванны, как сразу же натыкается на Арсения с Олесей и Даней, они о чём-то говорили, попивая чай, но, едва увидели Шаста, притихли. Антон только кивает им, спеша отвести взгляд, отвернуть лицо, наверное, в этом уже нет никакого смысла. Вот почему ускоренный метаболизм не может ему ускорить избавление от опухлости лица и век после слёз?              — Поговорил с мамой и бабушкой, у них всё в порядке, — всё же решает не бегать, а сказать, как есть, чтобы избавиться от неловкости. — Всё в порядке, — повторяет заверяюще Антон, видя, что волнение в чужих глазах только возросло. — Правда. Мы собираемся устраивать тренировку? — дёргает бровью, меняя тему.              — А ты уверен, что тебе сейчас стоит?.. — осторожно спрашивает Даня.              — Боже, что со мной будет, — фыркает Антон, закатывая глаза.              — Стоит перенести на завтра, — подключается пришедший за Антоном следом Адриан.              — А я согласна с Шастом, надоело откладывать, — фыркает Морена.              — Лесь, — с тяжким вздохом негодующе качает головой Адриан. — Дайте ему передохнуть, у него сейчас душа не на месте.              — Именно поэтому и стоит помахать кулаками сейчас, — давяще говорит Олеся, стоя на своём. — Вобьём душу на место, — подмигивая Антону, усмехается Морена.              — Спасибо, — искренне благодарит Шаст. Ему и правда сейчас именно это нужно, ничто не приводит чувства в порядок быстрее драки.              — Варварство, — вырывается тихо из сморщившегося Арсения.              Смешливо закатывая глаза, Антон в ответ только фыркает, говорит, что будет ждать всех на улице, перейдёт пока в кустиках в звериную форму, раздевшись. Пусть все, кто хочет поучаствовать, выходят на улицу.              Желающих начистить Антону рожу… поражающе много. Нет, Шаст точно их ничем не обидел??? Настрой «Пандоры» как-то настораживает. Зверю же кристаллически похуй, кому чистить рожу, только потягивается, выгибая спину к земле, зевает протяжно, клацая клыкастой пастью.              — Обозначим кое-какие правила, — настороженно окидывая взглядом Зверя, тянет Даня. — Это тренировочный бой, никого до смерти и инвалидности не месим, это же понятно, да?              — А чего ты так нервничаешь, лисичка? — раскатисто мурлычет Зверь.              — Мы с Виктором Харитоновичем проследим за тем, чтобы никто не нарушил это правило, — заверяет доктор Метида, курящая с Брагиным на крыльце.              Даня кивает в благодарность Метиде, косится опасливо на Зверя. Зря волнуется, он-то уж точно не в той группе людей, которым Зверь бы навредил, Антон это чувствует, успокаивается сам. Больше всего волноваться надо за Адриана, потому что Зверь с ним в чём-то конкурирует, испытывает при взгляде на него нездоровый, злой азарт.              — Мы просто посмотрим, — выдыхает облако дыма Поз, стоит жёлтым глазам Зверя переметнуться к кучке людей сбоку от крыльца.              Среди простых зрителей, тех, кто отказался от боя, кроме Поза, находятся ещё Серёжа и Арсений. Что ж, ладно… То, что Сорокопут отказался в этом участвовать — к лучшему, с Морфеем бой был бы слишком коротким и скучным: усыпил бы Зверя и всё, вот и всё веселье. А вот отказ от состязания от Арсения… Обидно, жаль, Зверь бы с ним потягался. Да и темнеть как раз начало…              Метида с Виктором в судьях; Арсений, Морфей и Позов в зрителях, а с кем тогда придётся тягаться? Амброзия, Информиса, Морена, Ищейка — что ж, тоже сойдёт, хоть косточки размять успеет, пока они не свалятся с ног.              — Принижать способности оппонентов ещё до начала боя — губительная тактика, — хмыкает Адриан. Может, он тоже телепат? Латентный.              — Я не принижаю, я здраво оцениваю, — незаинтересованно урчит Зверь, почёсывая задней лапой за ухом. Комары проснулись, надо быстрее тут заканчивать.              — Вы ждёте какого-то сигнала? — спрашивает Метида. — Можете начинать тренировку.              Нужна ли какая-то тактика? Антон внутри головы возмущается, что тактика вообще-то нужна всегда, — Зверь спесиво отмахивается. Тактика нужна против кого-то вроде Стихии, а это… Ме, так себе.              В жёлтой радужке отражаются загоревшиеся вокруг запястий Дани золотые браслеты света, такие же браслеты оплетаются вокруг запястий Иры, Адриана и Олеси.              «Четыре усиленных героя, тебе повезло, что Арс не вышел драться, если бы было пять героев одновременно...» — звучит занудствующий голос Антона в голове. Да-да, очень интересно, бла-бла-бла, тактика, бла-бла-бла, досье, бла-бла-бла, сильные-слабые стороны.              Зверь порывается прыжком к Адриану — в этот раз Ищейке хватает времени уклониться, отскочить, но у гравитации тоже есть своя скорость, и пока Адриан приземляется после прыжка назад, Зверь тянется молниеносно лапой к чужой ноге. Шерсть вокруг запястья обжигает бирюзовым огнём, два духа перекрывают Зверю путь к Ищейке.              — Правда, что все животные боятся огня? — смешливо дёргает бровью Морена, перекатывая на ладони шар бирюзового пламени.              Сквозь сжатые в оскале клыки вырывается азартный рык. Отталкиваясь с силой от земли, занося когтистую лапу для удара, Зверь бросается на взлетевшую на метр с земли Морену. Обжигает лапы о загробное пламя, но это не важно, главное, что Зверь успел вцепиться когтями в подол платья. Сжав ткань, тянет резко вниз, валя Олесю наземь. Закончить серию ударов не даёт прилетевшая в затылок бита.              Зверь воет, скулит болезненно, откатываясь вбок, поднимает резко взгляд. Выставляя вперёд ладони вместе с битой, Даня начинает рассыпаться в извинениях, и это только сильнее бесит. Зверь вгрызается в выставленную биту клыками, рычит на орущего от испуга Амброзию. Бесит, пиздец бесит, что он боится не Зверя, боится не за себя, боится за Антона. Ощущается так, будто бы Зверя не воспринимают всерьёз!              — Да в пизду, блять, я не могу бить животных! — вскрикивает Даня, отскакивая на несколько шагов назад. — Он же буквально как собака выглядит, какое чистить рожи!              — Если бы на меня в подворотне выбежала такая собачка, я бы не бросал биту! — взвизгивает Адриан, успевая проскочить под ринувшимся за Даней Зверем, подхватывает с травы биту и наносит удар по ребру.              — Он скулит! Он скулит, блять, я не могу! У него ушки прижались!              — Даня, соберись, блять! — приказывает ором Олеся.              Арсений прекрасно понимает. Даню. Он бы тоже не смог долго находиться в бою, наносить удары, даже зная, что любое повреждение срастётся за секунды, когда Антон выглядит как пёс. Да, пёс-волк, смешанный со львом, размером с парочку медведей… Но всё же. Зверюшка же. Впрочем, Адриана Арсений тоже понимает, когда на тебя такая зверюшка несётся, сверкая адским пламенем в глазах, скаля зубы, истекая слюной, оружие само в руки залезет.              Арсений вытягивается, глядя заинтересованно на интересный, действительно продуманный ход Информисы. В отличие от остальных, действующих пока исключительно грубой силой, Ира решила сыграть на эмоциях. Зверь на бегу резко тормозит, зарываясь лапами в землю, смотрит непонимающе на взявшуюся из неоткуда Оксану. Только вот стоит Зверю принюхаться, как он всё понимает, бросается на побежавшую от него прочь Иру в образе Оксаны. Это не прокатило, интересно, что Информиса придумает следующим. А пока Арсению приходится наблюдать опять за чередой грубых ударов и подсечек.              Адриан пытается подрассчитать, как обдурить Зверя, чтобы его следующий прыжок пришёлся мордой, например, в дерево. Только вот этот малоприятный мохнатый, видимо, был прав: его Просчёт не имеет никакого смысла в бою с противником, превосходящим по скорости. Пока Адриан просчитает, куда рванётся Зверь, тот уже десять раз рванёт, куда хочет. Пока Адриан просчитает, какой удар может оказаться выигрышным, Зверь своей пастью оказывается на расстоянии вытянутой руки от головы Ищейки. Приходится просто делать, не думая, способность Адриана в этой тренировке оказывается лишь замедляющим фактором.              — Зверь, не смей! — осекает Метида, видя поднявшуюся в небо тучу из ворон. — Животных не использовать!              — Такого правила не было! — рыкает раздражённо. — Чё он записывает там?! — вскидывается на задние лапы, замечая, что Виктор помечает что-то в записной книжке. — Не было такого правила, это её косяк, что она не проговорила! — возмущается Зверь, передёргивая ушами.              — На сколько лет оцените ментальный возраст, Софи? — интересуется Виктор, прикладывая кончик ручки к губам.              — На лет восемь-десять, — качает головой из стороны в сторону Метида. — Где-то так.              — Согласен, — кивает Брагин, что-то записывая.              — Кому это восемь-десять?! — рыкает Зверь, делая резкий шаг вперёд.              И тут же валится мордой в землю.              — Ой-й-й, ты отвлёкся, да? — мурлычет с самодовольной усмешкой нависший над головой Адриан. — Лапка запуталась?              — Придушу! — рыкает Зверь, порываясь лапами достать довольную физиономию Ищейки.              Опять спотыкается! Да что там вообще?!.. Вокруг задних лап оплелась бирюзовой лентой призрачная верёвка, конец которой держат крепко в четыре руки Морена и Даня. Это нечестно… Им можно ставить подножки, а птицы это уже слишком?!              «Тебе и правда лет восемь от силы, — страдальчески вздыхает Антон. — Всё? Набегался? Напрыгался? Теперь послушаешь план?».              Выругиваясь сквозь зубы, ещё попытавшись побрыкаться, вырваться, Зверь до последнего шлёт Антона нахер. Справится без его помощи, всегда справлялся. Даня с Мореной кое-как удерживают задние лапы, но вырваться силой не дают придавившие сверху Адриан и Информиса, перевоплотившаяся в какого-то здоровяка. Чем дольше Зверь возится, тем больше давящей силы на него оказывают, Морена призывает новых духов для обездвиживания.              Если бы Метида не запретила использовать животных, Зверь победил бы в два счёта! Ладно, тогда использует помощь другого животного…              — Говори уже, — сипит Зверь, пытаясь выбраться, но безуспешно, в ногах, в задних лапах большая часть силы, а их полностью обездвижили.              «О, неужели, — тянет язвительно Антон. — Первым делом освободим ноги, избавимся от духов и ослабим Олесю. Повторяй за мной: Отче наш...».              — О Господи, — скулит от безысходности Зверь. — Да блять, ладно, ладно!              — Они общаются, хорошо, — с довольной улыбкой бормочет кивающий лихорадочно Брагин. Арсений только вздыхает тяжело, ну вот не хочет он, чтобы Шаст заключал сделку с этим… С этим.              Слышать молитву из уст Зверя не просто странно, у Арсения от наблюдения за этим ломается что-то в голове, будто бы трещит по швам какой-то шаблон. От молитвы Олеся начинает выть, призрачная лента рассеивается, духи исчезают. А, так это Антон там Зверю подсказывает, а Арсений уж подумал, что Зверь вдруг уверовал. Пряча улыбку в вороте куртки, Арсений теперь следит за боем заинтересованно. Теперь это будет про тактику, теперь есть азарт.              Ослабленная внезапной молитвой Олеся в приступе головокружения приседает обессиленно на землю, прикрывая ладонями лицо. Освобождёнными ногами Зверь отталкивается от земли, вырываясь из хватки навалившихся Адриана и Информисы, скидывает их с себя теперь с лёгкостью. Хочется продолжить серию грубых атак, но Антон командует делать по-своему… Ладно, Зверь доверится, всё-таки это ведь работа Антона: курировать настоящих героев голосом в наушнике.              «Следующим выведи из боя Даню, — командует Антон. — Нет, не замахивайся! По-другому, — в голосе Шаста звучит хитрая усмешка. — Делай, как говорю».              Арсений вскидывает поражённо брови, смотрит во все глаза на прижавшегося грудью к земле, замершего перед Даней Зверя. Он строит щенячьи глазки, скулит побитым хорошим пёсиком, крепко прижимая к макушке уши. Амброзия не выдерживает, вскидывает резко руки вверх, выпуская из пальцев биту с громким «В пизду, я пас!». Золотые браслеты гаснут у запястий всех остающихся в игре, а Даня отбегает к крыльцу, сдавшись. Зверь расплывается в довольном оскале.              — Ты серьёзно? — неверяще спрашивает Арсений, окидывая взглядом с головы до ног.              — Не могу я, ты его видел? — взвывает Даня, оттягивая с силой волосы у лба.              — М-да уж, Дань…              Зверь ходит кругами рядом с вжавшимися спина в спину Адрианом и Ирой, в его рыке слышится хищное самодовольство. Ира делает следующий шаг — из Арсения вырывается смешок, вот это неплохо! Во-первых, поражает, насколько у Иры хорошая память на лица, во-вторых, Арсения восхищает её смелость, потому что… Превратиться в маму Антона? После уже неудавшейся попытки с Окс? Вот уж у кого кишка не тонка.              Что Зверь, что Антон теряются в одинаковой степени. Зверь спотыкается, путаясь в собственных лапах, Шаст шокированно, резко замолкает, теряя мысль. Откуда Информиса знает, как выглядит их мама??? Откуда она взяла образец внеш… Фотография в квартире! Из Зверя вырывается обречённый рык.              Даже с пониманием того, что это лишь обманка, с пониманием того, что это Ира, а не мама, у Зверя лапа не поднимается. А как? Как можно? Нет, на Оксану тоже нельзя было поднимать лапу, но это, это другое! Зверю бы вспылить из-за такого подлого хода, взбеситься бы и ринуться в атаку, но только продолжает ходить кругами.              Замешательство Зверя при виде маминого лица выигрывает время: в себя приходит выведенная временно из игры Морена. Стоит только Олесиному духу отвлечь Зверя атакой, как Адриан спешит это нападение поддержать, напрыгивает со спины, вжимается своими ногами в гривистую шею, пытается душить, но это ощущается… странно. Будто бы Зверя просто хотели оседлать. В любом случае эта нелепая из-за несоразмерности попытка нападения Зверя раздражает, он грохается на спину, принимаясь кататься по траве, пытаясь скинуть Адриана с себя.              — Как-то это всё несерьёзно, — качает головой Арсений, тихо посмеиваясь.              — Зверь до сих пор никому серьёзно не навредил, и на том спасибо, — блекло усмехается Позов. — Ты как? Хуже не становится?              — Твоими стараниями… — улыбается мягко Арс.              — От-це-пись! — рычит раздражённо Зверь, махая головой из стороны в сторону, прыгая туда-сюда, вскакивая на дерево, делая что угодно, лишь бы от него отцепилась эта кареглазая беда! — Я откушу тебе голову, как только скину с себя!              — Значит, у меня новая мотивация не отцепливаться от тебя! — взвизгивает Адриан, потягиваясь выше.              Зверь взвывает болезненно, рычит зло, начиная дёргаться из стороны в сторону активнее. Арсений щурит глаза, пытаясь понять, что там Адриан вытворил, что взбесил в разы сильнее… Да ладно…              — Он вцепился зубами ему в ухо или мне кажется? — тускло улыбается Арсений.              — Адриан — странный ухОжёр, — ехидно смеётся Даня, принимая от Поза пачку сигарет. — Адриан, сжимай зубы сильнее!              — Откусит Шасту ухо, — буркает Арсений.              — Ничё, новое вырастет, — усмехается Дима. — Адри, давай!              «Перестань метаться! — приказывает Антон, и Зверь хочет возразить, что зубы в ухе не способствуют спокойствию, но Шаст продолжает: — Не пытайся его смахнуть и не долби его о деревья, блять! — вскрикивает Антон, когда Зверь принимается прыгать спиной на деревья, ударяя Ищейку о стволы. — Не хватало только нового сломанного позвоночника, и башку его не трогай, настрадался уже!».              — Скажи мне, что делать, а не чего не делать! — взбешённо рыкает Зверь, отпрыгивая от Олесиных духов и огненных шаров.              «Я думаю, не торопи меня! — возмущается Антон. — Адриан… Ничего в голову не лезет, врать или манипулировать бессмысленно, тёмная эмпатия нас моментально раскроет. Силой больше, чем уже приложились, нельзя. Выносливость у него хоть куда… Эй, есть идея».              На Иру, принявшую вид Антоновой мамы, Зверь не нападает, вообще обходит её за пять метров, от Олесиных атак отбивается и рвётся напасть снова, но прицепившийся репейником к холке Адриан вгрызается сильнее в ухо и оттягивает назад. Это правда выглядит несерьёзно, но такое зрелище, забавное, даже смешит. Арсений будто бы наблюдает за дракой мелких братьев.              Чуть хмурясь, Арсений провожает вдруг поплётшегося к углу дома Зверя взглядом. Так… Нельзя ему утащить Адриана от свидетелей и контролирующих бой, кто знает, что там, в этой волчье-львиной башке сидит вообще.              — Эй, Адр-р-р-ри, посмотри, — высовывая показательно один коготь, тянет мурчаще Зверь.              Адриан выпускает из зубов мохнатое ухо, выглядывает из-за макушки и замирает испуганно с заледеневшим сердцем. Коготь замер в миллиметре, в опасной близости к лакированной поверхности жёлтого байка.              — Всегда хотел оставить автограф на чьей-то машине, — постукивая когтем по байку, нарочито мечтательно вздыхает Зверь. — Давай распишусь коготочком.              — Нет-нет-нет, не надо, — умоляет Адриан.              — Да ла-а-адно, мне не сложно, — мурлычет Зверь, втыкаясь когтем в лак.              Адриан спрыгивает с него сам, сваливается кубарем к ногам, спеша отбить как-то когтистую лапу от байка. Вот тут-то Зверь его и ловит, прибивает лапой к земле и разевает над Адриановой побледневшей физиономией пасть.              — М, ладно, я не голоден, оставлю на следующий раз, — постукивая лапой Адриана по груди, рычит довольно Зверь. — Ты выбыл, Дворняжка.              И мало вот ему этого, мало шутки, которая чуть не довела Адриана до инфаркта, мало этого уничижительного «Дворняжка», он ещё и рыть землю рядом с Адрианом задними лапами начинает, как бы прикапывая его.              Дальше несложно. С Олесей и её духами Зверь бы разобрался давно, если бы ничего не отвлекало. С оставшимся девичьим дуэтом разбирается быстро. Олесю, вновь попытавшуюся взлететь, успевает словить зубами за ногу и отбрасывает к Диме, как бы «подлечи проигравшую сразу». Ира, оставшаяся одна на поле боя, кажется, чисто из приличия или упрямства ещё какое-то время пытается продержаться. Создаёт астральных двойников, но сама форму больше не меняет — исчерпала свой лимит за день. Видя, что Зверь расправляется с двойниками слишком просто, Информиса вскидывает руки над головой, сдаваясь.              Вот. И. Всё.              Может, Зверь их ПЕРЕоценил? Что-то он не чувствует, что размял косточки достаточно. Самая серьёзная физическая нагрузка — давление на кровеносную систему из-за больших размеров полного оборота. Ну ладно, так уж и быть, Ищейка тоже заставил побрыкаться.              — Что ты там говорил про недооценивание оппонентов? — расплываясь в самодовольном оскале, тянет Зверь, подбивает надувшегося Адриана мордой в плечо. Адриан от этого чуть не валится, а Зверь заходится гиенным смехом.              — Кажется, ты остался неудовлетворённым, — хмыкает Арсений, разглядывая внимательно Зверя.              — Хочешь удовлетворить? — мурлычат в ответ.              Арсений переводит спокойный взгляд к напрягшейся Метиде, возвращает глаза к Зверю. Арс всё ещё считает это варварством, но если речь о поединке один на один, с учётом того, что Антон будет курировать действия Зверя… Интригует.              — Ничего не обещаю, но попробовать можно, — улыбается Зверю Арсений.              — Какое самомнение, — раскатисто смеётся Зверь.              С земли, с собственной тени на Зверя вздымается чёрная волна, которая, окатывая холодом, отбрасывает назад с такой силой, что он прокатывается кувырком до тормозящего, врезавшись в спину, дерева. Теперь шутить не хочется… Глядя на откинувшего на крыльцо снятую куртку, выходящего на поляну босиком Арсения, Зверь загорается искренней заинтересованностью в бое.              «Это неожиданно, — шепчет настороженно Антон. — С ним максимально осторожно. У Арса бойцовский опыт на совершенно другом уровне, это не стандартная боевая подготовка «Осы», он наёмный убийца, Зверь. Следи. За каждым. Шагом».              За чьим шагом: своим или Арсовым — Антон не уточнил, видимо, следить нужно и за тем, и за другим. Зверь и не думал не следить, он видит, чувствует: Арсений — это совсем другое. Эти медленные, выверенные и при этом беззвучные шаги, пронизывающий расчётливым холодом, неморгающий взгляд… Это хищник. От Арсения пахнет кровью и солёной водой — Арсений пахнет по-акульи. И лучше бы Зверю не капать кровью.              Выровнявшись на лапах, Зверь не спешит нападать, не рвётся прыгать на Арсения с открытой пастью. Лишь кружит по поляне следом за присматривающимся, изучающим его Арсом. Из пасти вырывается раскатистый, урчащий рык, из Арсения — хитрая улыбка, от которой поднимается в крови уровень адреналина, зажигая каждую вену в теле, распаляя мышцы до последней.              Так чувствуется опасность, так ощущается страх. Последний, при встрече с кем Зверь его чувствовал, была Стихия. Что ж, в этих глазах не меньше льда, чем в руках Оксаны. Пора нападать, нельзя дать изучить себя.              Зверь, отталкиваясь задними лапами от земли, прыгает на Арсения резко и быстро, хлёстко и точно. Арсений, секунду назад находившийся прямо перед ним, оказывается за спиной — Зверь приземляется неуклюже на передние лапы, чуть не таранит мордой землю, но спешит обернуться прыжком, лицом к Арсению. Как? Как он так быстро переместился?              Воспоминание, всплывшее в сознании, отвечает на этот вопрос:       «Я могу создавать что-то вроде потоков темноты, которые подкидывают меня быстрее, ускоряют».       «Ты типа как сёрфер, только не на воде, а на волнах тьмы?»       «Что-то в этом роде, — улыбается Арсений. — И без доски, просто в обуви».              Зверь зыркает быстро на ноги Арса, видит, как сгустившаяся под босыми стопами тьма переливается маленькими волнами, держа в сантиметре от поверхности земли. Решая действовать на опережение, Зверь снова атакует, в этот раз двумя передними лапами, как бы сгребая когтями в охапку, чтобы, в какую бы сторону Арсений ни попытался ускользнуть на волнах тени, лапы успели бы его зацепить.              Арсений снова застаёт Зверя врасплох, ускользает от удара ни в одну из предполагаемых сторон. Зверь отскакивает назад, задирая морду вверх, смотрит на возвысившегося над ним на дымящемся чёрным пьедестале из мрака. Передёргивая раздражённо ушами, рыча, Зверь готовится к прыжку, глядя на смотрящего насмешливо, сверху-вниз Арсения.              — И меня ты сравнивал с ребёнком, — тянет с улыбкой Арс, уклоняясь от прыжка Зверя, спрыгивая с теневой волны на землю. — Нравится играть только тогда, когда легко побеждаешь, да? — мурлычет пакостно Арсений. Заходится звонким смехом, взбегая по материализующимся в тени ступенькам вверх, уклоняясь от нового прыжка.              Куда прыгать на опережение, Зверь не понимает, потому что ступеньки из тени, волны из тьмы появляются в последнюю секунду под ногами Арсения, Зверь не видит заранее, куда решит двигаться Тэнебра. Это и правда бесит…              На очередной попытке достать носящегося по воздуху с помощью тени Арсения Зверя обрывают первой ответной атакой. Не оторвавшемуся с запланированным прыжком от земли Зверю приходится резко вжаться в траву, прижав уши. Над головой свистят дымящиеся мраком метательные ножи, вонзаются в землю, тут же растворяясь. Что-то подсказывает Зверю, что словить такой кинжал глазом будет, мягко говоря, неприятно…              — Нет, ну это несерьёзно, Антон, подключай уже голову, — злорадствует Арсений, обрывая каждую попытку напасть собственной атакой.              О какой голове речь! Зверь едва ли успевает уклоняться, отпрыгивать, уже забыл, когда у него в последний раз получилось оторваться от земли в прыжке. Арсений каждым своим действием будто бы шепчет злорадное «сидеть», не давая двинуться туда, куда Зверю нужно для атаки. Он чувствует себя так, словно не сражается, а поддаётся чужой дрессировке! Ещё пару десятков таких выпадов и он от одного взмаха чужой ладони сядет на землю и заулыбается с высунутым из пасти языком, блять!              «Света становится всё меньше, с каждой минутой всё больше темнеет, а значит, у нас остаётся всё меньше шансов, — бормочет взволнованно Антон. — Я бы попросил тебя призвать светлячков, но нам их понадобится целый рой, нихуя не выйдет. Я даже не уверен, что они тут водятся».              Пока Антон уныло бурчит что-то о вероятно бесполезных тактиках, Зверю приходится прыгать из стороны в сторону, уклоняясь от ставших бесконечными атак Арсения. То летят в морду пять метко запущенных метательных ножей, то бьёт прямо перед носом плеть из мрака, заставляя резко сменить направление, то вновь поднимается из собственной тени волна темноты, которая откидывает сумевшего приблизиться к Арсению Зверя обратно на десять шагов. «Держи дистанцию, Шаст, уважай моё личное пространство, я просил», — язвительно посмеивается Арсений, а у Зверя уже зубы чешутся от невыносимого желания вцепиться в ногу.              «Неожиданные атаки его пугают, попытайся сделать следующую атаку максимально неожиданной», — вздыхает Антон.              — А я ж до этого предупреждал его! — взвинченно выпаливает Зверь. — Спрашивал, многоуважаемый Арсений, не против ли вы скромного моего нападения! — рыкает взбешённо, уворачиваясь от нового удара плети перед носом. От резкого торможения заносит по инерции и у Зверя задница оказывается впереди головы, кувырок через себя, морда грохается об землю, заставляя дёсны под болезненно стукнувшимися зубами кровоточить.              — Шаст, — теряя настрой, обеспокоенно окликает Арсений. — Спина в порядке? Нет, это отвратительные игры…              — Если начал уставать, то так и скажи, — рыкает Зверь, подрываясь на лапы.              Удаётся рывком подобраться к Арсению так близко, как не удавалось за весь этот бой. Пара сантиметров и клыки наконец схватятся за бледную кожу плеча — и!.. И не выходит. Тело на лету резко схватило, оплело что-то, задержав на месте. Зверь бегает испуганным взглядом по обездвижившим тело дымящимся отросткам из мрака. Многочисленные тёмные ленты оплелись вокруг тела, сжали, зашнуровав Зверя, как новогодний подарок, только бантика, блять, не хватает.              — Тебе стоит думать о своём здоровье, — шикает шёпотом Арсений, зыркая раздражённо в глаза.              — Кому из нас, нас тут двое, — рыкает обиженно Зверь. Всё он «Антон-Антон, Антон-Антон», Антон вообще-то сейчас за кулисами, хоть бы раз к нему обратился!              Зверь резко вытягивает шею, пытаясь цапнуть за нос или… или хотя бы сделать вид, что вот-вот цапнет, потому что вгрызаться в нос Арсения ему на самом деле не хочется почему-то. Как там сказал Антон при первой встрече?.. Милый носик, да? Опять Антон!              Зверь снова клацает клыками в опасной близости от лица Арсения. И в этот раз Арсу будто не хватает терпения, теперь и вокруг морды оплетаются сжимающиеся чёрные, дымящиеся мраком ленты. Зверь дышит тяжело со стиснутой пастью, из волчьих ноздрей вырываются клубы пара, зрачки — полностью раскрытые круги, смотрят непрерывно. Их с Антоном раздражал ошейник, но намордник! Намордник, блять?!              Зверь косится испуганно на странное движение, замеченное боковым зрением. Вокруг них со всех сторон поднимаются стены из мрака. Зачем он поднимает стены? Зачем закрывает их от свидетелей, что собрался делать? Зверь начинает брыкаться в панике, попытки вырваться из хватки лент становятся более хаотичными, напуганными.              — Нет, — тихо говорит Арсений, смотря в глаза замершего Зверя с грустью. — Нет, Антон, вас тут не двое. Только ты.              Зверь затаивает дыхание, замирая, когда холодные губы Арсения касаются кончика волчьего носа. Один раз моргают жёлтые глаза и тут же становятся зелёными. В голове что-то перещёлкивает, ощущения становятся более чёткими. Антон чувствует, как Арсений прижимается лбом к мохнатому лбу, достаточно ярко. Так, как чувствовал бы, если бы тело Зверя… принадлежало ему.              Нерешительная, боязливая попытка — Антон тянется лапой вперёд, и та действительно слушается его. ЕГО.              — Ты что сделал? — теряя животный оборот, оторопело спрашивает Антон.              — Видимо, удовлетворил тебя, — играет бровями Арсений, ставя Шаста на ноги, прикрывает его наготу тенью. — Чёрный уровень, ну-ну, — смешливо закатывает глаза Арсений. — А столько гонора.              — Я могу продолжить бой, — ведётся на очевиднейшую провокацию Антон. — Я могу продолжить сражение, ты не победил!              — У-у-у, Антон, не капризничай, — заходится смехом Арсений.              Шаст хочет продолжить препираться, но замечает, что темнее становится с каждой секундой, причём темнеет слишком быстро. Вздёрнув голову вверх, смотрит непонимающе на то, как стены из густой тени срастаются в купол.              — Арс-с? Ты что делаешь? Это зачем? — переминаясь нервно с ноги на ногу, спрашивает взволнованно Антон.              Купол замыкается окончательно. Всё погружается в абсолютный мрак, в котором не виднеется ни единого отблеска света, ни одного просвечивающего сантиметра в этой стене нет. Антон держится крепко пальцами за Арсову руку, он не шевелится, ничего не отвечает. Это всё вообще-то пиздец как пугает, Антон же говорил, что боится темноты!              — Ладно, блять, хорошо, хорошо, ты победил, я сдаюсь, — тараторит Антон. — Верни свет. Арс!              Из-за купола глухо доносится требовательный крик Метиды, гул слившихся в один голосов, нарастающее волнение. В теле Арсения не ощущается дрожи и напряжения, наоборот, он впервые чувствуется полностью расслабившимся. И это хорошо, конечно, но Антону страшно, и молчание Арсения не успокаивает…              В холоде сгустившегося под куполом мрака прикосновение к щеке обжигает, Антон замирает, сильнее вцепливаясь в Арсовы плечи. Начинает беспокоиться, бояться, что эта тьма воздвигнута Арсением для незаметного самоубийства, но забывает об этом думать уже через секунду, чувствуя обжигающий, мягкий жар на своих губах. Вновь вспыхивают в груди бенгальские огни, снова превращается в лаву кровь. Слепо, на ощупь Антон ловит ладонями холодные щёки, вжимается крепче в губы поцелуем, сгорая в моменте. От всего огня внутри, от вспыхнувшего в душе света этот тёмный купол должен был уже десять раз рассеяться.              Антон бы никогда не подумал, никогда бы не сказал навскидку, что Арсений из людей, которые целуются нежно. Антон бы никогда не предположил, что Арсений из людей, чьи руки могут касаться настолько бережно. От ласковых, едва ощутимых движений губ, от приятного поглаживания по щеке у Антона мечутся беспокойным роем бабочки в животе.              О темноте, о страхе перед ней Антон как-то и забыл в моменте, внутри стало слишком светло, чтобы обращать внимание на мрак снаружи. Где-то на задворках сознания он понимал, что это не может длиться вечность, но хотел бы, чтобы продлилось хотя бы на несколько тысячных от вечности дольше. Арсений плавно отстраняет от себя, упирая осторожно ладони в грудь. Отходит на шаг назад, отводя от своих плеч Антоновы руки.              Купол из темноты рассеивается довольно быстро, Арсений отмахивается от требовательных вопросов Метиды, отдаёт Антону свою куртку и молча уходит в дом. Вот так, без единого слова, не смотря никому в глаза. Не поехидствовав над Шастовым поражением, не похваставшись своей победой. Тихо и как-то тоскливо незаметно, плавно, как заканчивается лёгкий летний дождь.              Антон так не может, не получается позволить себе отмахнуться от всех вопросов, любопытных взглядов, заинтересованных уточнений. Дали в кустах одеться обратно в свою одежду и на том спасибо, а дальше всё не унимаются с расспросами. Говоря сразу со всеми на кухне за чаем, Антон не отрывает взгляда от двери спальни.              — Ладно, ладно, всё, я пиздец устал, — бормочет Шаст, кое-как выбираясь из-за стола. — Всем спокойной ночи. Виктор в дозорных.              — Если вам так будет спокойнее, — беспечно хмыкает Брагин, пожимая плечами.              — Вот уж точно не будет, — огрызается недовольно Адриан, но это, как и начинающуюся перепалку, Антон слышит уже приглушённо, из-за прикрытой двери спальни.              Он подходит к кровати, переодевается в спальную майку и забирается под одеяло, стараясь при этом издать как можно меньше звуков. Потому что Арсений не пошевелился, не повернулся, не подал звука, когда Антон зашёл. Шаст решил, что он спит, хотел уже оставить разговор на завтра, просто улёгся поудобнее в кровати и прикрыл глаза…              Шорох одеяла, пыхтящее дыхание, как у ежа, Арсений в одно движение придвигается ближе, вжимается боком, а затем и вовсе забирается повыше, укладываясь щекой у Антона на груди, обнимая одной рукой за пояс. Антон видит только верхушку алеющего уха, улыбается робко, никак не комментирует. Разговоры и правда стоит отложить на завтра.              — Спокойной ночи, Арс, — шепчет Антон, оставляя поцелуй на макушке.              — Спокойной, Антон…