Фатализм

      

✶ ✶ ✶

             Во время проникновения в память Дизонорова Антону всё же стоило обратить своё внимание на скрытую правду истории Адриана. Стоило, ну так, чисто символически, ну хотя бы одним глазком глянуть, ну так… Пиздец как стоило.              Стоило найти правду об Адриане в чужой голове, стоило не подпускать его к Дизонорову и даже, как бы Антону ни было противно от этой мысли, прислушаться к генералу, когда он начал, предупреждая, требовать убрать Ищейку от него подальше, если они все не хотят оказаться в точке, где изменить что-то уже не будет возможным.              Из-за того, что Стас сконцентрировал всё своё внимание на попытках успокоить и вразумить Антона, пока Шеминов тянул время, а Роберт с Блейзер обсуждали возможные лазейки… За Ищейкой никто не следил. Вообще такая тяга к причинению боли, мягко говоря, не здорова, и Антону следовало бы обратить на это внимание с самого начала. Ему не показалось, будто бы Адриан проснулся в лазарете не с той ноги, но то и дело всплывающее в его речи «пытать, а когда пытать, а давайте пытать» напрячь должны были с самого начала.              Антон хотел скидывать эту тягу причинить Дизонорову как можно больше боли на то, что Ищейка наслушался о вреде со стороны генерала его близким. Адриан подслушал про то, как решения и поступки Дизонорова повлияли на жизнь Антона, на жизнь Дани и уж точно срастил всё то, что генерал сделал с Арсением и его семьёй. Но даже на этом моменте всё его рвение пытать казалось несерьёзным, выглядело скорее попыткой запугать Дизонорова, которому, если на что и не насрать, так на свою жизнь. Точка в вопросе произошедшего с Морфеем стала для Адриана последней станцией…              Хотелось бы сказать, что во всём есть свои плюсы. Например, то, что произошло, стоило Адриану остаться без сдерживающих рук и лишних наблюдателей, привело в сознание Антона. Очень быстро привело. Антону стоило заметить перемены в лице, в дыхании, в сердечном ритме Ищейки ещё в тот момент, когда из Дизонорова вырвался первый болезненный вздох от ожога зажигалкой. Антон бы и заметил, если бы не трясся, забившись в угол, от паники.              Шасту хочется торговаться с совестью, заверить себя в том, что он не слышал болезненных вскриков генерала за собственным роем мыслей в голове, но правда проста, пусть и уродлива. Антон хотел слышать, как Дизонорову больно, в серой камере «Трои» это стало единственным успокоительным, пусть и не было им на самом деле, с какой стороны ни рассматривай по-философски этот вопрос.              Каждый выпущенный из чужого рта болезненный вздох, стон, вскрик — что-то менялось в чужом сердечном ритме, в температуре тела. Менялось до тех пор, пока игнорировать не стало невозможным. Отодвинув от себя Стаса, выбравшись из своего безопасного угла, Антон окликнул настороженно нависшего над Дизоноровым Ищейку. Один раз моргнуть — зелёные человеческие глаза сменяются жёлтой радужкой и зрачком-щёлкой. Не зря ведь говорят, что животные видят всякую нечистую жуть… Вот Антон и увидел.              В чуть размывшейся перед глазами Зверя комнате тьма, расползающаяся от Адриана, заполняла всё вокруг себя. С каждым глубоким вдохом Ищейки невидимый человеческим глазом дым становился всё гуще, превращался в тучи, в которых сверкали красными электрическими вспышками молнии. Антон видел такую ауру только у одного существа — у Малеволы. Много времени на осознание Шасту не понадобилось.              Не было никакого отрицания, не было торга со сбитым с толку «ну он же не может быть...», «он ведь нам говорил...». Не было и злости на ложь. Были лишь быстрые и продуманные движения. Отдёрнув Адриана за плечо от Дизонорова, развернув его рывком к себе, что привело к ожогу ладони, Антон увидел их Проблему в лицо. Полностью ставшие серно-жёлтыми глаза впились в Шаста адскими огоньками, из усмехающейся клыкастой пасти вырвались клубы пара.              Настороженно отступая на шаг назад, Антон окликает по имени совсем нерешительно. Ослабленное «Я предупреждал» от Дизонорова, испуганное «Какого хрена?!» от Роберта и примерно то же самое от Стаса. Антон заслоняет их руками, не разрывая взгляда с глубоко вдыхающим Ищейкой. Дизоноров сообщает, что в «Осе» позывной Адриана Сизого, между прочим, не Ищейка, а Адская Гончая. О, спасибо, что сказал так вовремя!              Сращивается всё довольно быстро, всё-таки работа диспетчером сильно прокачала Шасту анализ вводных и их использование. Это не одержимость, это точно демоническая аура, а они не могут вселяться в людей, только духи могут, Малевола любит это повторять. Судя по тому, что эта хрень, этот дым в виде ауры стал настолько большим и густым после вдохов… Демон питается болью, физической болью, потому что никаких эмоций Дизоноров не испытывает. Вывод один: нужно забрать у демона подпитку, дождаться, пока ослабнет, а потом лезть в голову Адриана, потому что сейчас, как бы Антон ни пытался пролезть в башку Ищейки или взять под контроль тело, исход один — никакого эффекта. Как и говорил Поз: демоны — это другое, их не получается взять под контроль, как земные формы жизни.              Разговаривать с Антоном не собираются, а на попытку перекрыть доступ к истязаемому генералу в демоне ожидаемо поднимается уровень агрессивного настроя. Разумеется, по отношению к тому, кто хочет забрать вкусняшку, — к Антону. Шаста бьют в грудь с нечеловеческой (как неожиданно) силой. Встряхивая головой в попытке восстановиться после удара об стену, Антон думает, что кое-какие вещи теперь встали на место. Например, ясно, каким образом Адриан, подорвавшийся на байке, смог не сдохнуть на месте и протянуть до прихода Диминой помощи.              — Если его убьют, мы лишимся свидетеля, Дизоноров должен остаться в живых, — прикрывая Антона от нового удара выстроенным межпространственным полем, шипит Стас. — Это было в его досье?!              — Разумеется, блять, сразу после строчки «обожает ромашковый чай и булочки с корицей»! — сучится Антон, вырываясь из-под защитного купола для ответной атаки. Вмазывает с полного размаху звериной лапой в чужую скулу. Ну, хотя бы отлетает чуть-чуть назад для приличия, а то хер их демонов знает, может, вообще бы не дёрнулся сейчас.              Ломать что-то Адриану, вредить ему в планы Антона не входит, но ему очень хотелось бы выжить, а потому приходится защищаться и жёстко нападать. Чем дольше получится удержать демона от причинения новой боли, тем ближе он будет к разряженной батарейке. Нападая, Антон старается лишь вымотать, но не ранить. Демон такой же миролюбивостью не отличается.              — Он только сильнее становится! — взволнованно вскрикивает Стас. — Не дерись с ним, Шаст, только подпитываешь!              — Легко сказать, — шипит сквозь зубы Антон, вонзаясь когтями в спину пытающегося захватом разломить ему рёбра Адриана. — Я тебя чем-то обидел, Адри? Мало обнимал???              Подхватывая Антона за пояс, Ищейка дёргает тело Шаста вниз, ударяет затылком и спиной об пол, разгневанно рыча, — вопрос был лишним. От вспышки боли у Антона темнеет в глазах, а стоит картинке вновь вернуться, как перед Шастом уже другое: кожа на ставшем в два раза больше теле покраснела до огненно-алого, жёлтые глаза теперь светятся, но мало было этого… У превращающегося на глазах в монстра Адриана выбиваются из-под волос рога. Длинные, закручивающиеся, как у антилопы… Только вот антилопы кажутся Антону по-милому очаровательными, а пытающийся проткнуть его этими самыми рогами Адриан — вообще не разу!              — Ладно, сыграем на равных, — фыркает Шаст, отскакивая назад.              Ещё одна пара обуви и комплект одежды к чёрту, Антону нужно взять в привычку хотя бы разуваться перед полным оборотом. Сейчас, конечно, Шаст об этом совсем не думает, потому что принять звериную форму ему нужно в кратчайшие сроки и времени расшнуровывать кроссовки у него сейчас нет благодаря рвущемуся снова напасть Адриану. В этот раз прыгнувшего в атаку Адриана перехватывают за предплечье крепкие волчьи клыки. Вгрызшись чуть ли не в кость, Антон в обличье зверя отбрасывает с разворота рывком демона в стену.              «Жжётся! Плюй-плюй-плюй!» — кричит паникующе Зверь, во рту и правда жжёт, словно Антон раскусил во рту капсулу с кислотой.              Скуля, Антон со Зверем мотают головой с высунутым языком, сочится из пасти слюна вперемешку с кровью. От языка идёт пар. При виде этой картины Адриан усмехается шире и делает новую глубокую затяжку носом — из спины, срывая остатки несчастной майки, вырываются перепончатые багровые крылья, ладони превращаются в две костлявые, несоразмерные ручищи с острыми когтями. Пиздец.              «Нам нужен план, нам срочно нужен план! Ты же любишь планы!» — тараторит Зверь, пока Антон в звериной шкуре скачет из стороны в сторону, уворачиваясь от ударов когтей.              План им и правда нужен. Чертовски нужен. Если это не одержимость, ведь демоны не могут вселяться в людей, если Адриан просто был латентным демоном всё это время, то что им делать? Влияют ли на демонов так же, как на ведьм, молитвы и кресты? Если бы влияло, в тот день, в домике Ричарда, проведя целый день в доме с кучей распятий, Адриану бы тоже стало херово, а херово было только Олесе. С другой стороны, может, Ищейка не почувствовал слабость, потому что был в то утро одурманен Виктором, а к моменту прихода в сознание со всеми крестами в доме уже разобрались…              Антон, тяжело дыша сквозь рык, пытается проверить опытным путём… Что ж, молитвы, по крайней мере «Отче наш», на Адриана-демона никак не влияют — кажется, только смешат.              Вопрос, может ли быть в их команде на одну мультиэссенцию больше или у Адриана просто демонический психоз, остаётся открытым. На имя Ищейка реагирует, смотрит в глаза, откликается, но в разговор его никак ввязать у Антона не получается. Он осознаёт себя, то есть он понимает, кто он, не спорит, что Адриан — его имя, а значит, наверное, это и есть Адриан. Ну… в каком-то смысле.              Если у демонов, по словам Мэл, есть зависимость силы от фазы луны, может у них есть какая-то подобная зависимость в том, что касается психологического здоровья? Ну типа… Пока солнечно, я миленький, немножко противненький, но вменяемый пророк. РАДУГА НА НЕБЕ?! Пизда вам всем, твари! Нет? Нет у демонов такого?              Нет, тут явно другое, более очевидное, лежащее на поверхности. Пока кое-кто оставался беспристрастным, не получал удовольствия именно от процесса истязания, всё было в порядке. А вот стоило узнать, как тварь в лице Дизонорова похерила жизнь тем, кого Ищейка успел сделать своей семьёй, — всё, крышу снесло. Пытал не для ответов, бил и жёг не для какого-то эффекта, а лишь для собственного удовлетворения, в большой дозе — вот и пожалуйста, вот и снесло крышу.              Это же в каком-то смысле как с наркотическими веществами, которые применяются в качестве лекарств: пока доза выверенная — эффект исключительно положительный, доза больше — уже тяжёлая наркота. И наркотик той части Адриана, что является демоном-ебанатом, явно садизм. А вот чужая боль в качестве подпитки сил — это уже дополнительный эффект, так сказать. Только у обычных наркош — галлюцинации, приходы, чувство эйфории, а у Адриана — превращение в ЭтО.              Выходит, вся агрессия на Антона идёт исключительно по одной причине: Шаст хочет забрать у Адриана дилера в виде Дизонорова, которого ХОЧЕТСЯ пытать; Антон хочет перекрыть кран, через который в кровь Адриана «Демонического Торчка» Сизого подаётся своеобразный амфетамин. Продолжая царапать Ищейку — или в контексте данной ситуации всё-таки уместнее будет: Адскую Гончую — Антон начинает читать лекцию «Наркотики — это зло». Адриану не очень нравится — как неожиданно.              Из-за шума военный, стоявший снаружи камеры на стрёме, прибегает с целым отрядом… И ровно в тот момент, когда открываются двери со стоящими в них военными, Адриан решает бросить Антона в эти самые двери. Ловить своим затылком все вертикальные поверхности Шаст за время этого боя будто бы заново привык, но когда врезается в кучу военных и пролетает дальше, сшибая их словно мяч для боулинга кегли, пугается достаточно сильно.              — Останьтесь в камере! — кричит Антон военным и Стасу с Блейзер.              О способностях здешней охраны Шаст ни черта не знает, убивать Адриана нельзя, а Стас с Блонди слишком вымотаны этим днём, чтобы лезть в сражение. Кроме того, нужно, чтобы кто-то остался с Дизоноровым, чтобы Адриан не прикончил его до того момента, как теоретический суд, о котором говорил Стас, случится. Но это всё же второе по значимости, Шаст больше думает об Адриане, а не каком-то призрачном суде, в который не верит. Нужно вытащить, выманить демоническую Ищейку из камеры, лишить источника дополнительных сил…              — А вот об этом я не подумал, — испуганно усмехается Антон, глядя на сходящую с ставших привычными рук шерсть.              Сила заблокировалась, точно, военный же сказал, что они могут пользоваться способностями только в пределах той камеры. Как назло, план с выманиванием Адриана из камеры сработал, и, как назло, ему от блокировки способностей вне камеры ни холодно, ни жарко: потому что демон — это не способность, это кровь. И это очень интересно, но Антону пизда, Антону надо бежать со всех ног, сверкая своей голой жопой на всю «Трою»!              Удаётся забежать в будку какого-то охранника, удаётся успеть нажать ладонью на кнопку блокировки двери. Охранник, мягко говоря, в шоке. Вот будет комично-трагично, если это его первый день.              — Какого-нибудь халатика не найдётся? Так, чисто по-братски! — дёргаясь от двери, в которую долбится демон, взвизгивает Антон. — Благодарю, — заворачиваясь в медицинский халат, кивает суетливо Шаст. — Тесноват, но всё лучше голой жопы. Как вас зовут? Меня Антон, приятно познакомиться. Я тут посижу часиков хуй знает сколько, вы не обращайте внимание, обычно он лапочка, — по металлической двери с той стороны скрежещут когтями, рыча. — Адриан, давай подышим!              — В жопу! — рыкает с той стороны демонический голос.              — В жопу дышать необязательно, но, если тебя это успокаивает, могу вызвать Поза!              В железную дверь ломиться, скрежеща когтями, начинают в разы усерднее. Антон и его проклятый трижды язык… Так должен быть назван фильм, который снимут про жизнь Шаста посмертно.              — Нет-нет-нет, — тараторит испуганно Антон, видя, как в стене раскрывается красная прореха портала. — Не говори, что тоже так умеешь, Адриан, нельзя НАСТОЛЬКО пиздеть в резюме!              — Привет? — хлопает глазами, склоняя голову набок, высунувшаяся наполовину из портала Малевола. — Милый халатик, — усмехается Мэл, вытягивая за руку из портала Метиду. — О да, запах дома, — прикрывая глаза, блаженно вдыхает Малевола.              — Ты сидела в «Трое»? — изгибает бровь Шаст.              — Я не про место, я про эту лапочку, — смеётся Мэл, указывая мечом на стекло, за которым мечется взбешённый демон. — Это кто? — переводит остриё меча к охраннику.              — Это Кевин, он немой, у него первый рабочий день, — заверяюще кивает Шаст, глядя на так и не вымолвившего ни слова охранника. — Он рассказывал о том, как ему нравится британская культура.              — Если он немой, как он тебе?.. — начинает было Метида, но потом понимает и только глаза закатывает. — Ты что, в моём халате???              — На голое тело, всё по вашим стандартам, — ускоренно кивает Антон, косясь на пытающегося, видимо, расшибиться о непробиваемое стекло будки Адриана. — У нас тут кое-какая проблема…              — Правда? — высоко вздёргивает брови Метида. — Не принимай близко к сердцу, Шаст, но я ненавижу твою команду, — шикает она, тыча пальцем в грудь Антона.              — Зато… вам с нами интересно работать? — с улыбкой тянет Шаст. Метида глубоко вдыхает, прикрыв глаза. — Ладно, кто-то объяснит мне, как ЭТО возможно?              — Его мать дала демону — всё просто, объяснять нечего, — фыркает Малевола. — Я пошла бить ему рожу?              — Он должен выжить, надо привести его в себя, — строго глядя на Мэл, задерживает на месте Антон. — Почему его так накрыло? Не видел, чтобы у тебя случались такие срывы. Или тебя на это время Роберт в серебряном гробу запирает?              — Как ты смешал тему оборотней и вампиров, говоря с демоном, блять? — возмущается Мэл. — Нет у меня таких приходов! Потому что чистокровная, — гордо заявляет Малевола, вздёргивая подбородок. — А что? Думаете, можно разную кровь мешать и ждать хорошего результата?              — Все демоны нацисты или только ты? — дёргает бровью Шаст. — То есть он не демон, то есть только наполовину…              — Варлак, это называется варлак, — тянет с усмешкой Малевола, приближаясь к стеклу, с обратной стороны которого её сверлит взглядом Адская Гончая. — И они образуются в ходе соития не абы какого человека с демоном, а в результате совращения праведниц. Обычно варлаков рождают монашки, которых трахнул какой-нибудь низший суккуб.              — Я хочу понимать, кто он, но давай без таких деталей, — морщится Антон.              — Форма мощная, — задумчиво тянет Малевола. — Какие-то магические силы заметил у него?              — Вот этого самого по себе недостаточно? — окидывая ладонью стоящую за стеклом, здоровую красную демонюгу, едва ли похожую на Адриана, спрашивает Антон. — Его подпитала физическая боль, активировала пытка.              — Не, это классика, нужно что-то поинтересней, — отмахивается Малевола. — Ладно, разомну косточки.              — Не могу залезть в мысли, — хмурится Метида.              — Демоническое взяло верх — не сможешь, — фыркает Малевола. — Телепаты переоценены.              — Только для вашего вида!              — А ещё здесь заблокированы наши способности, док. Блять, тут есть связь? — спохватывается Антон, резко оборачиваясь к охраннику. — Тут есть связь??? Ну же, блять, Кевин, соберись!              — Я-я не Кевин! И я правда тут первый день! — восклицает охранник. — Телефон. Стационарный, — не отрывая взгляда от Адриана за стеклом, тараторит охранник.              — Шаст, — окликает Метида. — Все всё знают, можешь не предупреждать. Сейчас все в безопасности.              — Что?.. Но откуда? — хмурится потерянно Антон.              — Ну погнали, — открывая портал, усмехается Малевола.              — Мэл! Это Адриан.              — Я помню, — кивает Малевола Антону. — Сонару он нравится, м, мне тоже. Да и всё же, пусть и дальняя, но родня, — с улыбкой тянет Мэл, отходя спиной в портал.              Наблюдая за вступившей в бой с Адской Гончей Малеволой через стекло будки, Антон слушает от Метиды последовательный рассказ того, что произошло в его отсутствие. Господи… Антон должен носить Стаса на руках, обязан, блять. И Виктора в жопу поцеловать за такое надо. И Айрапетова, и вообще всех «Магов». Как же проще становится дышать… От отступившей паники у Антона подгибаются ноги, усаживается падением на соседнее с охранником кресло, дышит с закрытыми глазами на раз-два.              — А вот это что-то новенькое! — вскрикивает Мэл, падая в портал и тут же появляясь снова в будке рядом с Антоном и Метидой. — Эта тварь лечится, нанося раны! С учётом человеческой и демонической способности я бы предположила, что он сыночек маркиза Ада Амуна или принца Вассаго, у них был прикол с Просчётом и предсказанием опасности, но теперь я думаю иначе. Исцеляться при ранении другого… Плюс расчёт будущего… И то, и то я видела только у одного говнюка. Готова поставить меч, что его папочка — губернатор Марбас.              — Что нам это даёт, кроме интересного факта? — спрашивает Антон.              — Только то, что я выше него по адскому чину, и эта семейка должна мне подчиняться, — с усмешкой фыркает Малевола, вновь уходя через портал из будки охраны.              Глядя на вышедшую в пятнадцати метрах от Адриана из портала Малеволу, у которой будто бы открылось второе дыхание, Антон надеется, что Мэл помнит о Шастовом «не навреди». С другой стороны, как выяснил сам Шаст во время сражения с демоном, его «не навреди» в бою с Адрианом превращается закономерно в «не навреди МНЕ, пожалуйста, блять!».              — Почему бы тебе не остыть? — усмехается Мэл, закидывая меч на плечо при взгляде на примеряющегося к атаке Адриана. — Забрали вкусняшку, да? Забрали у маленького рогалика конфетку, ути-пути…              Провокационная дразнилка или прозвище «рогалик», но что-то Адриана взбесило в разы сильнее: он рвётся прыжком в атаку уже не просчитывая чужие шаги, не сверяя шансы. Малевола только этого и ждала: прямо перед летящим на неё с когтями Адрианом проваливается в портал, открывшийся под ногами, и сваливается демону на голову, рассекая амарантовым мечом спину. От боли из-за ранения зал перед будкой охранника сотрясает нечеловеческий рёв боли, но её вспышка не мешает Адриану быстро среагировать и ответить. Он ловит Малеволу одной лапой за шею, сдёргивает её с себя, пришибает к полу спиной и тут же бодает с размаху своими рогами в лоб Мэл. Только вот у Малеволы свои рога, именно они встречают напор чужих, жмут в ответ — антилопьи рога Адриана идут трещинами…              — У старого козла крепче рога, слыхал? — раздражённо усмехается Малевола, ударяя дважды своими рогами в рога Адриана. — Мне больше трёх сотен лет, сопляк, а ты когда родился? Вчера? — улыбается широко Мэл, упираясь ногами в грудь хватающегося за обломанные рога Адриана. Один толчок ног — Ищейка вбивается спиной в потолок.              — А говорят в ногах правды нет, — нервно усмехается Антон.              — Что, прости? — растерянно морщится Метида. — Кто так говорит? Что это значит вообще?              — В английском нет такой поговорки? Забейте, — отмахивается Шаст.              Пусть и скуля сквозь сжатые клыки из-за боли в обломанных рогах, но, падая с потолка на Малеволу, Адриан выставляет когти — уже готов к реваншу. Мэл не прикрывается, не блокирует мечом, лишь исчезает через портал в очередной раз, меняя своё местоположение. Тактика понятна: максимально избегать атак, чтобы у Адриана не было ни малейшей возможности восстановиться, излечить свои раны через урон Малеволе. Логично, но почему-то выглядит немного подло.              Во время новой атаки Адриану удаётся выбить из рук Малеволы меч: в последний момент он сместил удар своей лапы и Мэл уклонилась не в ту сторону — меч из адского стекла отлетел в другую часть зала и воткнулся в пол, пробив железо.              — Самое херовое, что ты мог сделать потомственному демону, — взбешённо фыркает Малевола, выпуская из носа пар. — Давай-давай, сладкий, иди сюда, — хлопая себя по коленкам, нарочито сладостным голосом тянет Малевола.              Едва Адриан срывается с места, чтобы настигнуть Мэл, она убегает к мечу, прыгает на него с разбегу, хватаясь за ручку. Малевола прокручивается у меча — Адриан получает коленом в челюсть; Малевола выдёргивает меч из пола — через секунду на груди Адриана появляется новый порез. Шасту очень хочется верить, что Мэл не просрёт момент, когда ударов уже будет достаточно, боится за жизнь Адриана… Ну а что? Это всё ещё их Ищейка! Как было в меме: ну демон и демон, кто из них не без греха. Антон вот вообще оборотень, считай.              Широкий двуручный меч в руках Малеволы делится надвое: теперь в каждой руке по мечу: более тонкому, но не менее опасному. Больше атаковать себя Мэл не позволяет, Адриан банально не успевает даже когтистую ручищу для удара занести — успевает лишь отбиваться от обрушившегося града атак Малеволы, успевает лишь прикрывать лицо и отпрыгивать назад, подальше от бесконечного наступления.              Удар, второй, третий — на плече, бедре и щеке Адской Гончей кровят глубокие порезы. Отпрыгнув назад, на противоположный конец зала, Адриан лишь тяжело дышит, всё больше сгорбливаясь — вымотался. А Малевола вот надвигается на него совсем нехорошо, вошла во вкус, хвостом машет из стороны в сторону раздраконенно… Адриан не выдержит ещё одну серию атак.              — Достаточно! — выбегая из будки охраны, вскрикивает Антон.              Адриан не подлетает к нему, не пытается получить более доступный источник усиливающей боли — он едва ли держится на ногах. Может, обломанные рога, красная кожа и жёлтые глаза ещё никуда не исчезли, но тело стало значительно меньше, ближе к изначальным Адриановым размерам.              — Пора приходить в себя, — просит Антон, осторожно опуская Малеволины руки с мечами. — Я бы мог ссать тебе в уши, что мы примем тебя любым, любим тебя любым, Адриан, но демон, хуярящий всех подряд, даже своих близких, нам в команде не нужен. И Позу, думаю, тоже будет не нужен.              — Ты сама тактичность, Шаст! — громким шёпотом шикает сзади Метида.              — Они пережили нападение «Осы», Метида рассказала мне, они справились, Адриан. Поз вылечил пострадавших, — спокойно продолжает Антон. — Серёжа, Даня, Арс — они справились, они живы, мстить за них не надо, слышишь?              — Поз, Ира, — вырывается отрывисто из Ищейки, бегающего по полу взглядом быстро моргающих от растерянности глаз. — Твоя семья. Оксана.              — Все в безопасности, — выставляя перед собой ладони, медленно сокращая расстояние, успокаивающе шепчет Антон. — Поза с Ирой не было в лазарете, они же ушли, Вивас их отпустил, помнишь? А моих вытащили «Маги». Всё… Всё кончилось, — с трудом веря в собственные слова, тихо договаривает Шаст.              Адриан молча кивает, продолжает бегать жёлтыми глазами по полу… Он выглядит полностью успокоившимся, но цвет кожи и глаз почему-то не меняются.              — Ты не хочешь стать привычным собой? — всё-таки не выдерживает Антон.              — Эм, я не могу, кхм, это пройдёт со временем, — неловко брякает Адриан. — Красный пигмент уйдёт, глаза вернутся позже.              — Ты типа… как будто бы просто морковки пережрал, вот и стал другого цвета, да?              — Можно стать другого цвета от избытка морковки? — потерянно хлопает глазами Адриан.              — Это называется каротинемия, — поправляя очки, кивает Метида. — От переизбытка пигмента бета-каротина, содержащегося в моркови, можно стать оранжевеньким.              — Стоп, но я знаю парочку оранжевых демонов, — встревает Малевола. — Они жрут морковь ящиками?              — Вряд ли, — качает головой Метида, зажимая уголки глаз забравшимися под очки пальцами.              — Но они прямо оранжевые!              — А вы красные, — указывает ладонью на Адриана с Малеволой Метида. — Так что? Одними помидорами питаетесь? Не все пигментации сводятся к рациону пищи!              — Теперь я вообще ничего не понимаю, — хмурится Малевола.              — Я ем много помидоров, — заверяюще кивает Адриан. — Каждый день по миски четыре помидорового салата. Однозначно из-за томатов красный.              — Но я не ем томаты…              — Просто отключите слух, — просит с натянутой улыбкой Антон, кладя ладонь Метиде на плечо. — Я часто так делаю, слыша, о чём и как они говорят в наушниках… Давайте заканчивать тут.              

✶ ✶ ✶

      После принесённой сотни извинений рабочему персоналу «Трои» и показанного среднего пальца Дизонорову наконец получается выбраться из защищённой тюрьмы, заскочить домой за целой одеждой (Стас очень попросил) и рвануть к своим. Антону, слава, блять, богу, не приходилось испытывать нечто подобное никогда в жизни: никогда не приходилось бояться за жизнь семьи, никогда не было ситуаций, которые заставляли бы настолько сильно переживать (вообще не то слово), бояться за жизнь команды, а его команды, что «Сорвиголовы», среди которых был он сам, что «Диско», которых Шаст курировал, на минуточку, два года, не подвергались такой опасности за всё время супергеройской службы. Сотни, а то и тысячи вылазок на задания, множество из которых были действительно рисковыми, опасными для жизни — и всё равно Антон всегда мог удержать себя в состоянии трезвого ума, а тут такое…              Сейчас, вернувшись через портал Малеволы в офис СДС, в лазарет, Антон едва ли держится на ногах от облегчения. Шаст не из тех, кто при любом удобном случае, при любой эмоциональной вспышке лезет обниматься, но сейчас не может себя сдержать, обнимает всех оставшихся без присмотра пандоровцев. Одного за другим и только после этого чувствует, что сердце на месте. Хотя, ладно, ещё не до конца на месте, нужно увидеться с мамой и бабушкой, с Окс, найти их… Да, пришедший в себя Виктор заверяет, что в штаб-квартире МАГ, под защитой и наблюдением организации семье Антона ничего не угрожает, но он всё равно должен увидеть своими глазами.              — Отправляйся к ним, Шаст, мы никуда не денемся, — с мягкой улыбкой подбадривает Даня. — Теперь всё будет хорошо.              — Если не считать этого, — тянет, чуть морщась, Арсений, окидывая ладонью Адриана. — У него что, ещё больше задница стала?              — Он выглядит так, будто перележал в солярии, глаза жёлтые, как у гепатитника, из башки торчат рога, а ты смотришь на его жопу??? — разводит руками Амброзия.              — Да за такой жопой ничего и не разглядишь толком, она мне обзор на остальное закрывает…              — Господи боже, — кривится Даня, качая головой. — Долго он будет в таком виде?              — Сказал нужно пару дней, чтобы стать привычным нам человеком, — вздыхает Антон. — И лучше бы никому рядом с ним не травмироваться, не дразнить ему нюх своей болью.              — И поэтому… ты притащил его в лазарет? — дёргает бровью Арсений.              — Бля, твою мать, — спохватывается испуганно Шаст.              Как бы филигранно Антон ни пытался слить Ищейку из лазарета, какие бы отмазы ни придумывал, Адриан уходить напрочь отказался. Мол, здесь собралась вся команда, все, кто ему дорог… На половине этой речи Адриан сращивает, что к чему, и с натянутой улыбкой обещает Антону больше не превращаться в Князя Ада и не крушить всё вокруг, ломая шеи. О, ну да, теперь Шасту намно-о-ого легче, он верит, верит. Разумеется, блять.              — На слово больше вообще ни в чём не поверю тебе, ясно? — тыча пальцем в грудь, шикает Антон.              — Почему? — наигранно удивлённо вскидывает брови Ищейка. — Разве я тебе где-то соврал? Или просто обижаешься из-за того, что я напал? Что такое? В чём дело, босс?              — Шею сверну, — шепчет Антон, встряхивая улыбающегося широко Адриана за плечи. — Раз Поз всех вылечил, ступайте домой. Ко мне домой, — спешит сказать Шаст. — Закажите еду, поужинаем вместе, я разберусь с парой тройкой дел и вернусь к вам с пивом.              — О-о-о, это разговор, — широко улыбается, взбадриваясь, Даня. — Но ещё не все очнулись.              — Яннису уж точно ничего не угрожает, — качает головой Олеся. — Да и… Ладно, он вас прикрывал, пострадал, защищая, так уж и быть, он один из нас.              — Только сейчас им стал? — смешливо дёргает бровью Антон.              — Угу, — деловито кивает Морена.              — Вот чёрт, — подскакивает едва севший на койку Амброзия. — Он говорил, что должен забрать дочку со школы. Твою же мать… Эй, Пиэси! Почему Пиэси, кстати? Что это значит вообще?              — С латыни это значит «давление», — кивает рассудительно Арсений.              — Нахрена тебе знание латыни? — потерянно спрашивает Антон, наклоняясь чуть вперёд, чтобы заглянуть в глаза Арса.              — Почему бы и нет? — пожимает плечами Арсений. — Но почему «давление»?..              — Эта кликуха со злодейской жизни, — усмехается тихо Сонар. — Он давил телекинезом к земле… расплющивал своих врагов. Буквально.              — Круть, — коротко качнув головой, искренне восхищается шёпотом Фламбе.              — Но Шаста не расплющил, — подмечает Арсений.              — Расплющил бы, если бы Зверь не залез ему в голову, — кривится Антон. — Хотя он сильно медлил… Думаю, у него та же слабость, что у Дани: не мог в полную силу атаковать зверюшку.              — Не скулил бы ты жалобно, прижав уши, я бы не вышел из боя так рано! — возмущается, краснея, Амброзия.              — Это была манипуляция, — тянет Арсений. — Боже, Дань, ты не понял? Серьёзно? — смеётся Арс, глядя на резко насупившегося при взгляде на Антона Амброзию. — Н-да… Тебя развели как…              — Бла-бла-бла, ничего не слышу! — зажимая ладонями уши, фырчит Даня. — Всё. Дайте номер школы и имя его дочки, мы с Серёжей заберём её и приведём сюда.              — Никто не даст тебе чужого ребёнка! — всплёскивает руками Ира.              — Точно… Его могут дать тебе, — расплывается в улыбке Даня. — Ты ведь уже отдохнула, да?              — Я пожалею об этом, — вздыхает Ира, перевоплощаясь на глазах с помощью усиления Дани в Янниса.              — Скажи что-нибудь на Яннисовском, — широко улыбаясь, просит Антон.              — М-м-м, — тянет Ира, начинает петь разные ноты, настраивая голос, чтобы был похожим на чужой. — Тада-да-а-а… О! Достроился голос, — прокуренным басом говорит Информиса в обличье Янниса. — Что-то на его языке? Хм… Почему ты не отдыхаешь, рыжий? Тебе врач сказал отдыхать, — басит Ира, грозя на смеющегося Амброзию пальцем. — А ты пошёл нахуй, бесишь, — показывает средний палец Антону. — Всё, что мне нужно для счастья — тишина и пиво.              — О-о-очень похоже, — со смехом кивает Антон.              — Как смешно, — надуто буркает проснувшийся Яннис.              — Ой, — вырывается из Иры, тут же преврающейся в саму себя. — Прости, мы хотели… Просто ты не просыпался, а твоя дочка…              — Твою мать! — молниеносно выпрыгивает из кровати Яннис. — Твою мать! — повторяет, сверившись с часами.              — Приходи вечером ко мне на пиво! — вслед кричит Антон. — Не прыгай из окна, Янни!              — Так быстрее!              Антон подлетает испуганно к окну, из которого сиганул вниз Яннис, видит, как в последнюю секунду до столкновения с землёй загораются красным полем ноги — Яннис словил себя же телекинезом и побежал в сторону остановки со всей мочи. Сумасшедший… Отлично вписывается в «Пандору».              — Я бы мог его подкинуть на байке, — перекатываясь с пятки на носок, тянет Адриан.              — Я бы тебя сейчас к школам не подпускал, ты не в том виде, — скептично оглядывая Ищейку с головы до ног, хмыкает Дима. — Я смогу это вылечить? — изгибает вопросительно бровь, переводя взгляд к Антону.              — Генетику, блять? Поз…              — Я тебе таким не нравлюсь? — смотрит на Диму побитым щеночком Адриан.              — Мне не нравится, что ты впадаешь из-за этого в психоз, — отрезает Поз, рассекая воздух ладонью.              — Я больше не буду…              — Я тебя умоляю, — вздыхает Дима, поднимая глаза к потолку.              Антон прячет в поджатых губах улыбку, держит себя из последних сил, чтобы не выпустить эмоции от наблюдения за этой картиной привычным для себя образом: то есть язвительными подъёбами. Он прекрасно видит, что для Поза важна лишь сохранность, целостность Адриана как физически, так и морально. Он волнуется, что Ищейка может стать третьей мультиэссенцией в команде, расколоться на две личности; боится, что во время нового психоза кто-нибудь Адриана всё-таки прихлопнет. Такая вот ворчливая забота, суровая любовь… Ну как тут не съязвить?              Благо, открыть рот Антон не успевает по причине вернувшегося в лазарет Стаса.              — Ох, и почему я думал, что не увижу вас всех до сих пор здесь, когда вернусь? — тяжело вздыхает Стас. — Ваши документы оформляются, иск «Маги» подали, Блонди я отправил домой, она едва на ногах стоит от усталости. Что ещё?.. Ах да, Шаст, Виктор уже связался со своими, ждёт тебя у курилки, там на парковке стоит самолёт… Не удивляйся и ничего не спрашивай, — монотонно от усталости просит Шеминов, поднимая ладонь. — Я бы полетел с тобой, тоже хотел бы увидеться с Майей и бабушкой Натой, но, думаю, лучше мне сразу начать улаживать вопрос документов и для них. Встретиться успеем, а чем раньше я подам бумажки, тем быстрее они получат все нужные документы в Америке.              — Стас, — грустно улыбаясь, окликает Антон. — Бумажки никуда не денутся. И с мамой и бабушкой встретишься позже. Иди тоже домой отсыпаться, я, конечно, не старший менеджер, но кто-то должен отправить тебя отдыхать, как ты отправил Блонди, — мягко сжимая плечо Стаса, говорит Шаст. — Серьёзно. Вали отдыхать. Либо сам пойдёшь домой и ляжешь к себе в кровать, либо я залезу тебе в голову, усыплю прямо здесь и сейчас, и будешь спать в лазарете, — кивая вбок, на койки, усмехается тихо Антон. — Ну так?              — Даже если пойду домой и лягу в кровать, от мысли, сколько всего я должен сделать, уснуть не смогу, — вздыхает Стас, присаживаясь на край койки. Разувается и заползает под покрывало, удобно устраиваясь на подушке. — Отрубай меня нахуй.              — Как скажешь, дорогой, — прыскает со смеху Шаст. — И ещё одна животинка под моим контролем, — улыбается Антон, нависая над Стасом. — Ты сам привлёк эти шутки, ты придумал мне псевдоним.              «Только не снова», — не пойми, к чему фыркает Зверь.              — Я дал тебе этот псевдоним не из-за того, что ты берёшь животных и людей под контроль, Шаст, — бормочет Стас, прикрывая глаза, чувствуя подступающую, навеянную Антоном сонливость. — Я назвал тебя Звериным королём, потому что ты должен держать в узде внутреннего Зверя… Я же уже объяснял…              При взгляде на отрубившегося Стаса у Антона вытягивается от удивления лицо. Он не помнит ничего такого, у него нет воспоминания, где Стас говорил бы что-то такое и… Воспоминание разблокировано. Антон помнит. Помнит, как Стас ему это сказал на второй неделе работы на СДС, когда из-за неуправляемости Зверя у Шаста сменялся один курирующий диспетчер за другим.              «Ты должен контролировать эту личность, Шаст! Она тебе жизнь портит, понимаешь? — разводя руками, бесился Шеминов. — Не позволяй ей похерить всё! Он портит твою работу, твою репутацию, твою жизнь, твой отдых, твою личную жизнь! Хватит. Я перезаписываю тебя в базе героев, прямо сейчас, блять. Никакой ни «Зверь», Зверь остался в «Осе», там ему было самое место. В СДС будет герой Звериный король, потому что ты должен стать королём для этой эгоистичной паскуды», — шикнул Стас, тыча Антону в грудь.              Так вот, почему Зверь его недолюбливает… Вот почему видит в Стасе врага, вот откуда это отвращение к Шеминову, невзирая на всё хорошее, что он сделал для Антона!              — Тебе не стоило принимать эти слова сугубо на свой счёт, — шепчет себе под нос Антон, отходя к окну. — Он говорил не только о тебе, как об отдельной субличности, он говорил о нас целиком… О нашем эгоизме, о нашей гордыне, о нашей злости… Он говорил о нас двоих, потому что… Никакие мы не «двое».              В голове с минуту стоит непривычная тишина, а затем мысли заполняет один лишь звук — долгий, облегчённый выдох, который растворяется постепенно в сознании. Странное чувство собственной неполноты, существовавшее в Антоне всю его сознательную жизнь, рассеивается, исчезает. Будто бы по щелчку пальцев в Антоне стало вдвое меньше комплексов и внутренней неуверенности. Это значит?..              — Зверь?..              Тишина. Никто не отвечает. От понимания на глазах наворачиваются слёзы, Антон зажмуривает их с силой, прерывисто вздыхая.              — Всё в порядке? — шёпотом спрашивает подошедший сбоку Серёжа, осторожно касаясь плеча.              — Впервые за долгое время, — промаргиваясь от выступивших слёз, улыбается Шаст. — Или за целую вечность, — договаривает шёпотом на вздохе. — Кажется, я только что перестал быть мультиэссенцией…              — Личности соединились? Зверь исчез??? — вытягиваясь по струнке, спрашивает Даня.              — Исчез? С чего бы? Он же прямо перед тобой стоит, — смешливо фыркает Шаст. — И Зверь, и Антон, — тянет с довольной улыбкой, перекатываясь с пятки на носок, спрятав руки за спиной. — Как и всегда.              — Хм. Анторь. Или… Звентон, — примеряется Арсений, поднимая щурящийся взгляд к потолку. — Звертон? Антерь?              — Чем ты вообще занимаешься? — буркает Антон.              — Шастерь? Звастун? О, Звастун мне нравится! — заходится смехом Арсений, глядя на качающего головой, сощурившись, Антона. — Поздравляю, Шаст, — отсмеявшись, говорит Арс с мягкой улыбкой.              — Лучше продолжай злорадствовать, это менее жутко, чем когда ты любезный, — морщится Антон. Арсений закатывает глаза — один-один. — Так, выходит, у меня на один вопрос больше для обсуждения с Виктором, — кивает сам себе, возвращаясь к делам насущным. — Идите ко мне, эм, так… Блять, — с резко округлившимися глазами хватается за голову Антон. — Твою мать, нет-нет-нет.              — А я уже почти поверил в хэппи-энд, — жмурится Арсений. — Что у нас в этот раз?..              — Ключи! Ключи от квартиры! Они были в кармане шорт, твою же мать!              — Ты просрал ключи в тюрьме? — вздыхает тяжело Даня.              — Доктор Метида, свяжитесь с Кевином, — умоляет Шаст, ловя Метиду за плечи. — Ключи были в шортах, а они порвались, когда я принимал звериную форму, они остались где-то в ошмётках шортов. Нужно сказать Кевину, чтобы поискал.              — Его не Кевин зовут, — вздыхает Метида.              — Да ну, быть не может, он вылитый Кевин!              — Что это значит вообще??? — разводит руками Софи. — Так, ладно, не отвечай. Я попрошу оставить твои ключи в будке охраны, но заберу их в следующий визит…              — Как я домой попаду? Их как домой впустить? — дёргает рукой в сторону «Пандоры» Шаст.              — Ну вообще-то… — пытается вставить слово Арсений, поднимая палец, но Шаст его не слушает. Всё пытается заставить Метиду вернуть его ключи сегодня же. — Шаст… — новая попытка окликнуть, такая же безрезультатная.              — У нас в команде есть Ира, способная изменить форму пальца под разъём замка, — тянет Даня шёпотом, — у нас есть Арс, способный создать из тени что угодно, какой угодно формы… У нас есть Олеся, которая может закинуть по воздуху через балкон или заставить какого-то духа открыть изнутри… Адриан, умеющий взламывать замки…              — Но да, ему нужно, чтобы ему принесли ключи, — усмехается тихо Арс. — Мне кажется, он тоже устал за сегодня, мозги не варят совершенно, — хмыкает Арсений, наблюдая с Амброзией за ругающимся с Метидой Антоном со стороны. — Скажем ему или…              — Не, он смешно бесится, а ещё хочу увидеть предел терпения Метиды, — со смешком шепчет Даня, склоняясь ближе к Арсению. — Он же наш диспетчер… Ёптыть…              — Может, он думает, что вообще-вообще без сил остались? — предполагает Арс.              — Но Ира же прямо у него на глазах в Янниса превратилась.              — Справедливо, — хмыкает с улыбкой Арсений, пожимая плечами. — Перенервничал за день.              — А кто не перенервничал, пиздец, а не день, — передёргивает плечами Даня. — Я думал, мы…              — Не выживем? — спокойно договаривает Арсений, переводя взгляд к запнувшемуся Амброзии. — Главное, что ты ошибся, — подбивая подбадривающе плечом, улыбается Арс. — Шаст! Мы сможем зайти в дом и без ключа, отстань ты от неё!              — А, точно… Но мне же нужен будет ключ потом!              — Попросишь у консьержки новый, она же знает тебя в лицо! — не выдерживает Метида, переходя на повышенный тон. — Отцепись уже от меня, — выпячивая на Шаста глаза, шикает Софи. — Что ты впился в меня пиявкой!              — Вообще-то им нужно время, чтобы сделать новый ключ, — продолжает Антон. — А вы сами сказали, что бываете в «Трое»!..              Вспыхивают малиновым глаза Метиды, но тут же погасают. Антон расплывается в довольной улыбке, отступая.              — Хотел меня вывести, — спокойно, но с ощутимым холодом говорит доктор Метида.              — Только вам меня выводить можно? — мурлычет пакостно Шаст.              — Зачем было?..              — Хотел посмотреть на ваше психическое состояние, товарищ психиатр, — пожимает плечами Антон. — И оно идёт трещинами. Приходите тоже выпить. Если брезгуете пивом, возьму вам вино. Вам с Виктором, — улыбается широко Шаст. — Идёт? В качестве извинения и компенсации всего нанесённого вашей психике ущерба за эти пару дней.              — Хочешь искупить похищение, изоляцию в небезопасной обстановке… бутылкой вина?              — Да? — с надеждой тянет Антон. — И буду покупать вам кексики на обеденном перерыве. Договор?              — После всей этой истории мне хочется уйти из СДС, — тяжело вздыхает Метида, уводя взгляд в сторону. — Но у меня, видимо, есть момент сформировавшейся нездоровой привязанности, — морщась, заключает Софи. — Да и ещё столько не закрытых проблем в головах подопечных…              — Уходить с концами необязательно, можно взять отпуск, — предлагает заботливо Даня. — Серьёзно, док, я бы на вашем месте взял. И на подольше.              — Подумаю об этом, — устало улыбаясь, кивает Метида. — А сегодня просто расслаблюсь за бокалом вина. Ты пообещал мне не только вино, Шаст. Виктора тоже с вином принесёшь, мне нужна компания.              — Как скажете, он уж точно не будет против, — довольно мурлычет Антон. — Ладно, так… Вы идите все ко мне, а мне нужно… Бля-я-я, какой же пиздец… Я рад, что с ними всё в порядке, но я не готовил себя морально к этой встрече.              — Теперь, когда страх за их жизнь и безопасность отступил, возвращаются страхи более привычные, в этом нет ничего необычного или странного, — кивает Метида. — Ты можешь попросить перенести встречу на…              — Что? Нет, не могу, — фыркает Шаст, качая головой. — Как это будет для них выглядеть? Их чуть не убили, а я такой: «Подождите месяц-другой, я пока не готов посмотреть вам в глаза»? Нет, простите, я не согласен, не думаю, что я «могу попросить перенести эту встречу». Да и… Мне нужно увидеть своими глазами, что они в порядке.              Метида понимающе кивает и после не пытается отговорить или дать Антону лазейку для побега, лишь поддерживает и вдыхает в Шаста храбрость. Странно, конечно, что для встречи с мамой и бабушкой Антону нужна прямо-таки храбрость, но… Нет, нужна.              Под хор пандоровских голосов, желающих удачи, Антон покидает лазарет.              Глядя на Виктора, сидящего в курилке-беседке, Антон начинает сомневаться в том, что у них действительно всё закончилось хорошо. Брагин хмурый до жути, видеть его ссутуленным, а не вытянутым в идеальной осанке по планочке — непривычно и странно.              Своё настроение Виктор объясняет тем, что вся эта ситуация вообще случилась. Он не понимает, откуда в Антоне с его «ну главное же, что всё хорошо кончилось» столько оптимизма, а может, всё дело в том, что это для Антона и команды уже «кончилось», а для Виктора с МАГ всё только начинается. Суды, следствия, разбирательства, сбор свидетельств и доказательств, вердикт, наказание. Виктор хочет, чтобы каждый, кто был к этому причастен, даже те, кто просто знал, были наказаны по высшим меркам МАГ, но, как вывести на чистую воду сотни людей в «Осе», понятия не имеет. Казалось бы, запусти просто в офис ОСА Айрапетова — и дело с концом, да вот только это не по какому-то там уставу. Виктор говорит, что обожает все законы «Магов», пока они работают на руку, но в моменты, когда начинают мешать, ненавидит лютой ненавистью.              — Наверняка Дизоноров может выдать всех, кто был с ним заодно, — предлагает в качестве варианта решения Антон. — Не нужно опрашивать всю «Осу», пусть Андрей поговорит лишь с генералом Дизоноровым.              — Это суд тоже не одобрит, — морщится Виктор. — Любое влияние на сознание участвующих в судебном процессе расценивается как вероятная подмена фактов.              — Но ведь!..              — Я знаю, Антон, — тяжело вздыхает Брагин. — Я знаю, как работает способность моего коллеги, вся МАГ знает, но суд — это другое. Весь процесс, согласно уставу, должен вестись без применения способностей, влияющих на сознание любой из сторон судебного процесса. Поправка от две тысячи первого года… После случая, когда невиновный признал свою вину из-за некоего побочного эффекта проникновения судьи Льюиса в его сознание для подтверждения показаний. Наши способности имеют ряд непредсказуемых осложняющий обстоятельств, мы не можем никак вычислить, как на кого-то повлияет проникновение в сознание, попытка телепатии, особенно если мы говорим о людях со способностями. Такой контакт может плохо обернуться для любой из сторон. Когда-нибудь слышали об эффекте застрявшего в чужой голове? А об эффекте смешения памяти? У Софи бесконечно опасная работа, любезный, цените её, — улыбается Виктор, выпрямляясь и разминая спину, заводя плечи назад.              — Ты ведь тоже лезешь в чужие головы, — хмурится Антон.              — Только в проверенные, — качает головой Виктор. — Разумеется, без подробностей, но я знал о том, что доктор Брэйнхарт работает с тобой очень давно, а значит телепатический контакт с тобой — уже проверенная, протоптанная тропинка.              — А Адриан?..              — Я не лез ему в голову. Для того эффекта, м, который я на него оказал своей способностью, достаточно лишь коснуться сознания, проникать необязательно, — качает головой Виктор. — В голову Ищейки я бы не полез даже под угрозой расстрела.              — Почему это? — усмехается уголком губ Антон.              — Ну теперь-то вы не можете не знать или не замечать, — поднимая высоко брови, тянет Виктор. — Он демон. Пусть и наполовину, но этого достаточно, чтобы доставить телепату бесконечное множество проблем. Трудно пробиться в сознание, если вообще возможно, а пока пробиваешься, сам своё сознание травмируешь… Да, я бы не хотел расшибаться вдребезги из любопытства: что же там в этой рогатой голове сидит.              — Но иногда соблазн появляется, — улыбается Шаст, склоняя голову набок.              — Иногда, лишь изредка, любезный, — с поджатыми губами улыбается как-то по-кошачьи Брагин.              — Мне рассказали, как ты защищал наших… Что у тебя за способность вообще? Или более правильным вопросом будет: сколько, блять, у тебя их вообще?              — Способностей? Одна, — пожимая плечами, хмыкает Виктор.              — Мне-то не пизди…              — Я не понимаю, о чём вы говорите, Антон Андреевич, — улыбается шире Брагин. — Вы хорошо себя чувствуете? Столько стресса в один день… Представить себе не могу, в каком состоянии, должно быть, ваша психика…              — Мы слились со Зверем.              — Что? — резко обрывает себя от ехидства Виктор, смотря удивлённо на Антона.              Шаст пересказывает вкратце, Брагин почему-то не выглядит довольным, наоборот, супится и даже, кажется, дуется из-за чего-то.              — Я надеялся, что обратное слияние произойдёт во время сеанса со мной, но уж ладно, как есть, — буркает Виктор. — Рад за вас, Антон.              — Да что-то непохоже, — прыскает со смеху Шаст. — Слушай, Вик, это исследование ведь ебать тяжёлое, одним мной ты бы в нём не ограничился в любом случае. Если бы ты написал диссертацию об одной восстановленной мультиэссенции, там, в научных верхах у вас, наверняка бы сказали, что это совпадение или исключение, случайность и всякое такое, — тянет, улыбаясь, Антон, машет от себя ладонью, игнорируя щурящийся взгляд Брагина. — Тебе нужно несколько случаев, несколько подопытных. У нас как раз есть ещё двое… Как говорится: один раз — случайность, два раза — совпадение, три — закономерность. Соедини обратно личности Сонара и Сорокопута — ебать прославишься.              — Дмитрий ещё ладно, допустим, но Сонар…              — Он вовсе не дурак, — качает головой Шаст, закуривая, присев рядом с Виктором. — Да, тупит временами, моральные ориентиры фактически на нуле, но в вопросах серьёзных он голова. В нём много боли, Виктор, пиздец много, я это нюхом чую, — горько усмехается Антон, вздыхает, прикрыв глаза. — Ему нужна помощь. Разве тебе не нравятся испытания?              — Берёте меня на слабо? Серьёзно? — возмущается Виктор. Антон смотрит прямо, даже не пытаясь скрыть лёгкой насмешки. — Хорошо. Но не потому что вы берёте меня на слабо, а потому что вы правы: мне нужно три описанных случая, иначе исследование будет считаться недостоверным, — вскидывая подбородок, важно заявляет Брагин.              — Разуме-е-ется, конечно-конечно, — с улыбкой, жмурясь, кивает Антон. — Слушай, Вик… — теряя усмешку с издёвкой, вздыхает тихо, — спасибо тебе. Без тебя всё могло кончиться совсем по-другому…              — Я успел справиться лишь с тремя, потом меня отключили. Они справились с этим побольше меня, Антон.              — Убрал троих, предупредил наших, благодаря чему они не были застигнуты врасплох, — загибает пальцы Шаст. — И твои порталы… К слову, куда они вели? — резко хмурится Антон. — Куда они их перебросили?              — В следственный изолятор МАГ, разумеется.              — Ох, ну тогда отлично, — кивает Шаст. — Ты выручил их в моменте, передал информацию, благодаря чему защитили мою семью, а теперь играешь не последнюю роль в ведении судебного процесса. Спасибо, — с большим напором шепчет Антон.              — Ваша благодарность принята, Антон, — мягко улыбается Брагин.              — Приходи ко мне сегодня вечером, будем пить пиво, возьму вино для аристократов вроде тебя…              — Боюсь, у меня сейчас нет времени на светские мероприятия, прошу меня…              — Там, кстати, будет Метида, если тебе интересно, конечно…              — Какой, говорите, у вас адрес? — хлопает ресницами Виктор.              От тихого смеха Антон себя не сдерживает, даже надобности в этом не видит. Говорит Виктору только то, что напишет ему в мессенджере, а затем сразу же решает вернуть Виктора к делу. И Виктора, и себя.              Усевшись в салоне самолёта, Антон не может перестать дёргать нервно ногой. Он надеется, что смотрящий время от времени на прыгающее вверх-вниз колено Виктор скинет всё на мандраж перед встречей, только на него, но… Брагин сращивает, улыбается поджатыми губами и, глядя Антону в глаза, тянет с едва скрытой насмешкой: «Летать боитесь, Антон Андреевич?». Ничего он не боится! Ну да, вцепился чуть ли не звериными когтями в подлокотники, ну дёргает ногой, он просто из-за встречи переживает, самолёт тут не причём!              Виктор говорит, что им лететь полтора часа, штаб-квартира «Магов», в которую были перенесены близкие Антона, в Сан-Франциско, а на время полёта лучше бы Антону себя морально разгрузить. Или же наоборот подготовить себя морально к встрече. Виктор предлагает свои «услуги» и в том, и в другом, говорит, может Антона усыпить на этот часок, чтобы отдохнул, может обсудить с ним встречу с семьёй, может поговорить с Антоном о пережитом страхе за жизнь родных и пандоровцев. Этакий три в одном, блять, всё-то он может, посмотрите-ка на него.              Чтобы Виктор его усыплял, Антон точно не хочет. Говорить о пережитом ужасе? Да как-нибудь позже, с Метидой, когда эмоции будут выпущены после попойки с «Пандорой». Попросить Виктора подготовить к встрече с мамой и бабушкой? Да что тут готовить… Надо просто ебашить вперёд, а на месте всё образуется — со звонком ведь так же было. Вместо всех видов терапии и релакса Антон, замечая под столиком, стоящим между их с Виктором кресел, сложенную шахматную доску, предлагает сыграть пару-тройку партий. Брагин таким исходом явно недоволен, но не спорит, достаёт шахматы без комментариев.              — Я в последний раз играл примерно… лет двенадцать назад, так что пожалей меня на первых партиях, — просит Антон, расставляя белые фигуры. Ну, где какая должна стоять, помнит до сих пор прекрасно.              — Не думал, что вы из тех, кто принимает поддавки, — хмыкает Виктор.              — Только на первой партии, — щурясь на Брагина, фыркает Шаст.              — Разумеется, — с усмешкой закатывает глаза Виктор.              Если до конца перелёта Антон ни разу не сможет поставить Брагину хотя бы шах, они из самолёта не выйдут. До момента, пока Шасту не получится победить уже и с матом. «Разумеется», — передразнивает кривляющимся бубнежом чужой ответ Антон. «Разумеется», блять.              — Уверены, что хотите сыграть? Чувствую в вас нездоровый азарт с нотками раздражения, — тянет с улыбкой Виктор. — Стоит ли?..              — Разумеется, — бубнит Антон, кривляясь.              Брагин с него лишь смеётся.              

✶ ✶ ✶

      — Всё, Антон, достаточно, — шикает Виктор, захлопывая доску со сложенными фигурами. — Это уже нездорово! Выходите из самолёта, подышите.              — Последнюю партию, — настаивает Шаст.              — Нет, — сухо, чуть ли не по буквам чеканит Брагин, пронизывая Антона глазами. — На выход. Не оттягивайте момент, который неизбежен.              — А если я сделаю так? — на макушке строящего щенячьи глазки Антона выпрыгивают звериные уши, прижимающиеся жалостливо к макушке. Виктор только бровью дёргает.              — Не знаю, для кого это представление, но рыжих тут нет, так что не унижайтесь, — с надменной усмешкой хмыкает Брагин, вставая с кресла.              — Ты такой чёрствый, — трагично вздыхает Антон, увязываясь хвостиком за выходящим из самолёта Виктором. И полюбоваться бы с высоты птичьего полёта, с этой крыши на Сан-Франциско, но Виктора доставать Антону кажется более интересным. Единственное, чем Брагин отвечает — стряхиванием воображаемой пыли с рукавов своего пальто. — Чёрствый и холодный, — тянет Шаст. — Тебе ведь говорили об этом?              — Не представляете даже, сколько раз, — равнодушно пожимает плечами Брагин. — Моя работа с необходимой вам эмоциональной чувствительностью была бы невозможна. Не говоря о том, как бы я не подходил для работы в МАГ, если бы меня можно было сбить с планов светскими развлечениями.              — Светскими, Господи, ты реально используешь это слово в речи, — фырчит со смеху Антон, качая головой. — Сколько тебе лет вообще? Нет, бля, Вик, серьёзно. Сколько тебе?              — Сто восемьдесят девять, — с тяжким вздохом отвечает Брагин.              — А говорят, шутить не умеешь, — подбивая снова вздыхающего Виктора локтем, усмехается Антон. Что-то он невесёлый от слова «совсем». — Это же… шутка, да? — нервно усмехается Шаст. Новый тяжёлый вздох с прикрытыми глазами. — Виктор… К какой расе ты вообще?..              — Я хочу тишины, — тянет Брагин, морщась и мотая от себя ладонью в сторону Антона, будто бы он — лишь надоедливая мошка.              — Ты не человек, да? Блять, стоило догадаться. Какой человек стал бы одеваться как персонаж, вылезший из нуарного детектива?              — Прошу прощения? — возмущается Виктор, резко оборачиваясь к Шасту.              — И говорить так же, — смеётся Антон. — Ну и кто ты у нас? Дух в человеческом теле? Демон? Может, ангельская братия? Инопланетянин типа Феномачо?              — Ох, — вздыхает от безнадёги Брагин, поднимая глаза к солнечному небу Сан-Франциско. Но даже святой, в честь которого назван этот город, не слышит его молитв…              — Может, тоже полукровка кого-то с кем-то? — не унимается Антон. — Варлак? Нефилим? Или что-то более узконаправленное… Как бы человек, переставший быть человеком…              — Может, уже пойдём?              — Ведьмак? — высоко вздёргивая брови, усмехается Шаст. Виктор смотрит из-под нахмуренных бровей остро. — Ведьма-а-ак, — тянет довольно Антон. — Значит, у тебя и правда одна способность: телепатия. А все эти волшебные штучки — приобретённая магия, которой ты обучился. Ты же в курсе, что вы расходуете на эти трюки энергию собственного тела и души?              — Серьёзно? — раздражается Виктор. — Будете рассказывать о рисках ведьмачьей работы человеку, который существует в этом уже почти два века?              — И правда, — трагично вздыхает Антон. — Для тебя мы, наверное, сплошные говорящие младенцы. Ну, с твоим-то жизненным опытом, я имею в виду… А у вас бывают шабаши?              — Я не хочу больше ничего от вас сегодня слышать, — отрезает Виктор, ускоряя шаг, чтобы наконец уже спуститься с крыши здания в штаб-квартиру. — Вот поэтому я ненавижу быть рядом с Андреем, он всё знает, а вопросы у него никогда не кончаются! И вы такой же, — шикает Виктор, резко оборачиваясь к Антону, тычет пальцем ему в грудь.              Антон напуган чужой злостью. Очень-очень. До едва ли спрятанной улыбки и сдерживаемого смешка напуган.              — Господи… Я правильно отнял? Ты родился в 1837-ом??? — всё-таки Шаст сыплется со смеху. — Твою же мать, Виктор… Что думаешь об Октябрьской революции?              — Бессмысленная трата человеческих жизней, — шикает Виктор.              — О, ну конечно, ты же наверняка был на стороне царской аристократии, — фыркает смешливо Антон, закатывая глаза. — Корешился с Романовыми?              — Предпочитал общество семьи Юсуповых, — надуто бурчит Виктор, сбегая быстро по лестнице.              — Бля, мне стоило догадаться ещё в тот момент, когда услышал твоё отчество. Харитонович. Где сейчас вообще найдёшь человека с отчеством Харитонович? Боже, Вик, с тобой можно о таком количестве интересных вещей поговорить, ты столько рассказать можешь, но вместо этого мы обсуждали мои отношения с отцом — это же нелепо!              — Вам просто хочется избегать болезненных для вас тем любой ценой, — бурчит Виктор.              — Какое время за эти два века стало любимым?              — Сложно ответить, но последние десять минут стали самым нелюбимым временем этих двух веков точно! — всплёскивает руками Брагин. Антон не знает, как перестать с него смеяться.              — Ладно, ладно, Вик, — ловя за плечо, миролюбиво улыбается Шаст. — Не обижайся, это круто, правда. Ты комплексуешь из-за этого, что ли? Малеволе, вон, вообще за три сотни лет.              — Она демон, это другое, — буркает Виктор.              — Ты хорошо сохранился, какие витаминки пьёшь? Из чего зелья варишь?              — Если бы вас не ждали три ни в чём неповинных женщины, я бы придушил вас прямо здесь, — бесится Виктор. — Всё, вперёд! — командует Брагин, распахивая перед Антоном дверь квартиры.              Что ж, этот разговор (?) с Виктором значительно сбросил Антону напряжение, сейчас даже почти спокойно от мысли, что они вот-вот увидятся с… А нет, нихера не спокойно.              Штаб-квартира «Магов» от обычной не отличается ровным счётом ничем, Антон не знает, должна ли она в целом отличаться, но он почему-то ожидал увидеть что-то вроде тайной лаборатории, офиса с кучей сенсорных экранов по всем стенам, учёных, бегающих с бумажками, и спецагентов в чёрных плащах. На деле же видит самую обычную квартиру с минималистичным ремонтом, уже по прихожей ясны небольшие общий размер и количество комнат. Если не смотреть в окно, можно и забыть, что находишься в одном из самых оживлённых американских городов.              На звук открывшейся двери в прихожую выбегает уже знакомый Андрей, а с ним ещё какой-то мужчина из «Магов». На обеспокоенные вопросы об остальных, Виктор морщится, говорит, что всё писал ведь, зачем эти устные формальности, все живы, в порядке, зачем столько вопросов? На вопрос о комфорте перелёта Виктору явно с трудом удаётся не закатить глаза, изо рта Брагина вырывается: «Не хочу сейчас с тобой, Андрей», а через секунду, убегая за надувшимся Айрапетовым, Виктор рассыпается в извинениях и попытках объяснить, что он имел в виду. Да уж, наверное, способность Андрея, пассивная её часть, действительно значительно херит обычное общение.              — Прошу следовать за мной, — кивая Антону, говорит незнакомый «маг».              Шасту не особо интересно, как его зовут, кто он при МАГ, чем занимается, что делает здесь, — это сейчас не имеет абсолютно никакого значения. Все мысли сводятся лишь к одному: сейчас он встретится с семьёй. Сейчас увидит, как сильно постарели за десять лет мама с бабушкой и, наверное, сразу же расплачется, полезши к ним обниматься. Вдох… Выдох.              Безымянный агент открывает дверь комнаты, у которой они остановились, не сразу, вглядывается в глаза Антона, будто бы ждёт нового кивка, как сигнала готовности. Может, тоже какой-нибудь эмпат-телепат, а может, все эмоции у Антона на лице написаны. В любом случае, опять же, это сейчас не важно, Шаст кивает, и дверь наконец открывают перед ним. Тихо, медленно, незаметно, а от того вошедших в комнату замечают не сразу.              Привалившись плечом к дверному проёму, Антон расплывается в дрожащей улыбке. Всё-таки слёзы накатывают, а коленки начинают дрожать. «Маг» не торопит, сжимает коротко плечо Антона и после нового молчаливого кивка уходит в сторону комнаты, куда убежали Виктор и Андрей. А Антон остаётся стоять в дверях, боясь пошевелиться, издать лишний звук.              По ним и не скажешь сейчас, что им что-то угрожало, не скажешь, что они напуганы и всё их существование сведено к моменту, когда им скажут: «Всё, опасность миновала, можно жить дальше». Наверное, даже предполагать, что кто-то из этой троицы будет сидеть и трястись, было глупостью со стороны Антона. Он ведь их всех знает. Оксана работала и копом, и героиней при СДС, она ранена опасностью близким, но, когда опасность угрожает непосредственно ей, она становится тем самым Ледяным рыцарем, холодным и непрошибаемым. Что-то Шасту подсказывает, что, оказавшись в этой квартире с семьёй Антона, именно Оксана и приводила в чувства здесь присутствующих. Ну… Точнее, маму Шаста, бабушка скорее пыталась тут устроить бунт и пойти спасать всех своими руками. Да, Антон их знает.              В последний раз, когда Антон видел бабушку, она ещё подкрашивала волосы, сейчас же каждая волосинка белая, вся голова — благородная седина, а вот морщин, как кажется Антону, не так уж и прибавилось, а может, они просто не мешают узнавать родные черты лица. У мамы волосы отросли, отпустила длину, красится и одевается так же: не слишком строго, сохраняя около офисный стиль, но блузки носит всё ещё в узор из цветочков. А вот бабушкин стиль стал более бабушкинским, на памяти Шаста она ещё избегала вязаных жилеточек и очков на ниточке.              Видеть их сейчас само по себе сокровенное и родное, видеть, как они общаются с Оксаной, будто бы знали её всю жизнь… Это слишком, сейчас для Антона слишком. Приходится задержать дыхание, чтобы не выдать себя судорожным вздохом. Это представлялось не раз, странно, наверное, о таком думать и уж тем более мечтать, но Антону так хотелось, чтобы его семья однажды познакомилась с найденной, названой младшей сестрой. Сдерживаемое дыхание и рвущиеся наружу эмоции создают внутри грудной клетки Антона парадокс — он сейчас взорвётся изнутри.              Обсуждение работы в СДС обрывается, когда мама затихает на полуслове. Антон видит, как она хмурится, а потом принюхивается — вот и всё, обнаружили. Стоит маме «нащупать» знакомый запах, повернуть резко голову в сторону Шаста, как Антон едва ли сознание от испуга не теряет. Надо взять себя в руки, боже.              — Долго не чувствовала запах, теряешь хватку с возрастом? — расплывается в беззлобной улыбке Антон, делая два быстрых шага навстречу подорвавшейся с диванчика маме.              Если Антон продолжит сдерживать слёзы, они его попросту задушат, спазмы в гортани уже причиняют физическую боль — Шаст перестаёт себя сдерживать. Он, словно большая хмурая тучка, проливается на мамино плечо ливнем, сжимает крепче кольцом своих рук мамины плечи. Ей приходится его успокаивать — это так нелепо, ведь именно они чуть не отдали жизни, они были в опасности, но при том же это так… правильно, тепло по-родному. Точно ли Антону за тридцать? Да ему, вроде как, от силы двенадцать — всегда в этих руках.              Сейчас Шаст начинает понимать Адриана, потому что от каждого маминого «всё хорошо», «всё будет хорошо» плакать хочется лишь в разы сильнее. Кажется, только-только начал успокаиваться, и вот новое «всё хорошо, тише, Антош» — и всё, пизда, по новой, блять.              Разумеется, вечно это продолжаться не может, хотя Антон уже начинает верить в то, что плакать будет до разрыва сердца. Объятия с бабушкой вызывают новую волну плача, но заканчиваются довольно быстро, заканчиваются бабушкиным профессиональным щипком в бок с ворчливым «у меня уже старые кости, куда ты давишь с такой силой, дурень!». И от этого щипка будто бы среди кучи грозовых туч резко пробивается луч солнца.              Окончательно приводит в чувства окутавший лицо и шею приятный мороз. Глядя заплаканными глазами на подбадривающе улыбающуюся Окс (сама едва ли не плачет!), выдыхает облачко пара, вместе с которым из груди будто бы выходят все сжигающие изнутри переживания и боль.              — Если бы я не позвонил…              — Если бы у бабушки был хуй, она была бы дедушкой, не начинай мне тут, — буркает бабушка.              — Надо запомнить, — удивлённым шёпотом бормочет Оксана, у которой поползли на лоб брови.              — Мы так рады тебя видеть, — с улыбкой шепчет мама, гладя Антона по щекам. — Ты так возмужал…              — Да? — скептчино тянет бабушка. Нацепливает на нос очки, начиная демонстративно разглядывать Антона. — А мне кажется, только мешки под глазами выросли, но если ты про это и говорила…              — Мама, — буркает недовольно мама на бабушку. — Такой ты у нас красавец вырос.              — Ты говоришь так, будто в последний раз его рожу протокольную лет двадцать пять назад видела, — фырчит бабушка. Мама с тяжёлым вздохом закатывает глаза.              — Вы в порядке? — быстро протирая лицо ладонями, спрашивает Антон.              — Да, Антош, в полном, — успокаивает мама.              — Я борщ не доварила, — буркает бабушка.              — Она побила агента МАГ черпаком, — зажимая пальцами уголки зажмуренных глаз, вздыхает мама.              — А нечего неожиданно у людей дома появляться!              — Нас забрали из дома, с бабушкой целая война была, — обречённо улыбается мама Антону. — Она не хотела никуда идти, пока не увидит удостоверение…              — Это мог быть мошенник!              — Почему ты не думала об этом, когда отдала две пенсии настоящему мошеннику? — дёргает бровью мама.              — Он собирал средства на реставрацию церкви святого Петра!              — Ну разумеется, — страдальчески вздыхает мама, поднимая глаза к потолку. — Мы в порядке, Тош, в порядке, ты лучше расскажи, как сам? Как там твоя команда?              — Все целы, — заверяет Антон, бережно сжимая мамины ладони. — Они справились, Виктор, один из «Магов», очень помог, успел их предупредить.              — Тот, что и нас спрятать передал? — хмурится задумчиво мама. — Никогда бы не подумала, что что-то изменит моё мнение насчёт этой организации…              — У нас были какие-то проблемы с «Магами»???              — У меня на работе, — нехотя признаётся мама, — как-то со своими проверками перевернули всё вверх дном. Искали доказательства какой-то там коррупционной сделки. Ради бога, если это их работа, но их методы тогда показались мне… Впрочем, это всё уже не важно, — встряхивает головой мама. — Наверное, нельзя судить всю организацию по одному отряду.              — В семье не без урода, ага, — хмыкает бабушка. — И всё-таки не ешь ты нормально, чего щуплый такой?              — Не щуплый я, ну, ба, ну блин, — бурчит придушенно от смущения Антон, пытаясь вывернуться из ощупывающих рук бабушки.              — И всё-таки… Так вырос, — со слезящимися глазами вздыхает прерывисто мама.              — Опять за своё, — закатывает глаза бабушка. — Где вырос??? Где вырос-то? Уменьшился в тазе и талии на сантиметров десять! Тебе нельзя быть щуплым, Антон, оборот тогда более болезненный, врач же тебе всё объяснял.              Сумев всё-таки перевести тему от обхвата бёдер и талии на более безопасную, Антон усаживает маму с бабушкой обратно на диванчик, усмехается нервно на смешливое Оксанино «она такая ворчливая», о да, Шаст знает. Как знает и то, что за этой ворчливостью скрывается лишь забота обо всех близких сразу.              Стоит Окс убежать в поисках чая, бабушка с мамой тут же нападают на Антона с вопросами и словами об Оксане. Ой, какая хорошая девочка. Тоже щуплая, откармливать надо, а то сама как сосулька, которую переломить можно легко. Ой, ты же всегда о сестрёнке мечтал, как мило, Антош. Мужа сестрёнке хорошего найти надо, чтобы откармливал… А может, уж жену тогда? У Антона от трепетных маминых замечаний и бабушкиного заботливо-ворчливого бухтения начинает кружится голова — он не успевает толком отвечать, как уже слушает новое.              Слава богу, Окс возвращается с чаем довольно быстро. Ну как с чаем, Оксана возвращается с Виктором, а вот он уже с чаем: приносит на подносе чайничек с парой чашек и мисочкой конфет. Брагин хочет ретироваться после вопроса, всё ли в порядке, но, как Антон и думал, бабушка сбежать Виктору не позволяет. Начинаются вопросы: что дальше, куда их теперь, как им тут быть, что делать, кого-чего — по лицу Брагина идёт бегущая строка «Боже, пожалуйста, забери меня к себе, я устал от этого мира и его обитателей».              — Я всё уточню у своих коллег и вернусь к вам со всеми ответами, — откланявшись, обещает Виктор и молниеносно выскальзывает из гостиной.              — Не поверю, что он сам не знал половины ответов, просто говорить не захотел, — фыркает бабушка. — Ваше поколение не выносит разговоров с нашим.              — Даже не знаю, почему, — вырывается шёпотом из мамы.              — Технически он не принадлежит ни к какому из здесь присутствующих поколений, — расплывается в улыбке Антон. — Он ведьмак, ему почти два века отроду.              — Виктору? — громким шёпотом с загоревшимися любопытно глазами спрашивает Окс, наклоняясь ближе к Антону.              — Ага, прикинь? 1837-ого года рождения, — шепчет с широкой улыбкой Антон. — Ба должна с ним на «вы» общаться. Или… Ба, а какого ты года? Может, я ошибаюсь в вашей разнице в возрасте?              Со звонким смехом Шаст ловко перехватывает налету подушку, запущенную бабушкой ему в лицо.              — Вырос он, — фыркает бабушка. — Мужики после шестнадцати вообще не растут, вечные мальчишки. И с этим Виктором, небось, так же.              — Разумеется, — с улыбкой тянет Антон. — Не знаю, что там побежал узнавать Вик, но часть ответов знаю я. В Россию я вам вернуться не дам, нет, ба, к чёрту твой борщ! — взмахивает ладонями Антон, перебивая. У бабушки от возмущения падает челюсть. Не вставная, слава богу. — Всё, останетесь жить тут, там небезопасно.              — А тут, по-твоему, безопасно? — возмущается бабушка. — Тут продают оружие, — шёпотом, будто бы это нельзя говорить вслух, говорит ба. — Я не хочу оказаться с простреленным задом после похода в магазин!              — Да твой зад даже самый большой калибр бы не пробил, — бормочет мама, растирая ладонью лицо.              — Давайте обсудим это спокойно, — с нескрытой надеждой, немного с отчаянием просит Антон.              — На каком месте Лос-Анджелес по преступности в штате? — спрашивает мама. Ну вот, статист есть статист…              — На 75-ом из восьмидесяти пяти, — натянуто улыбается Оксана, ёрзая по диванчику. Шаст смотрит на неё удивлённо. На 75-ом по Калифорнии? Это невозможно, Антон видит этот город каждый день, это же Готэм на Земле, не может быть Эл-Эй на 75-ом месте по преступности в Калифорнии, это какой пиздец в других городах тогда???              — На 75-ом, — тянет мама, щурясь на нервно сжавшуюся Оксану, — с конца?              — Да, — чуть ли не писком вырывается из Оксаны под этим взглядом.              — То есть на десятом месте по Калифорнии! — всплёскивает руками мама. — Какой средний показатель на полгода?              — Семьсот двадцать три преступления… Насильственного характера. За этот месяц уже насчитано 126 преступлений на почве ненависти…              — Ты зачем ей всё это говоришь? — дёргаясь, тараторит Антон.              — За последние двадцать пять лет два преступления на почве ненависти к инвалидам, сорок семь — на почве этнической ненависти, сто сорок девять — на почве расовой ненависти, восемьдесят девять — на почве религиозной ненависти, сто пять — из-за ненависти к представителям ЛГБТ, но зато ни одного зафиксированного преступления на почве гендерной ненависти, — пытается как-то спасти ситуацию Оксана.              — После этой статистики кажется, что россияне более толерантные, чем американцы, — тянет мама, переводя удивлённый взгляд к Антону.              — Это за двадцать пять лет! Да и к тому же… У нас вообще ведётся такая статистика?              — Она везде ведётся, — нервно пожимает плечами Оксана. — Вопрос, насколько чисто. В Калифорнии есть один городок, бесконечно тихое место, Роллинг-Хиллс, буквально в трёх часах езды от Эл-Эй, но ближе к природе, дальше от сумасшедшего Лос-Анджелеса.              — Который по соседству с Торрансом? — чуть хмурясь, спрашивает Шаст.              — Да, рядом с ответственной зоной Роберта, — активно кивает Оксана. — Полтора часа от Торранса. В общем, если искать что-то, похожее по тишине и безопасности на… Стоп, вы же из Питера? — резко хмурится Оксана. — В центре Питера ведь под сорок пять баллов, всего на пять баллов меньше…              — Но там нет людей с оружием! — возмущается бабушка.              — Да, но там было дохрена людей со способностями, которые постоянно пытались устроить нападение или диверсию, и плевать, кто окажется рядом в этот момент, — отмахивается Антон. — Только вот в Эл-Эй проблема решается быстро, а дома от «Осы» ещё ответа дождись. Серьёзно, ба, это не обсуждается. Они были готовы убить вас, я не могу позволить…              — Но «Маги» ведь уже решают с «Осой» всё, так?              Антон размеренно вздыхает, пытаясь продумать, с какой стороны ему подступиться, чтобы достучаться. Дров в костёр подбрасывает ещё и тот факт, что по маминому лицу с лёгкостью читается такое же нежелание переезжать в другую страну.              — Я ведь попросил пока ничего не решать, — тяжело вздыхая, говорит вернувшийся в комнату Виктор. — Если в ходе следствия окажется, что вся эта операция и скрытая суть программы «Пандора» были известны лишь одному генералу и узкому кругу посвящённых, то возвращение в страну не будет представлять никакой угрозы, Антон.              — Прости, Вик, но я в это не верю, — морщась, качает головой Шаст.              — Понимаю, — медленно кивает Брагин, — но, если уважаемые не захотят, вы же не можете заставить их силой сменить место жительства. Давайте пока отложим этот разговор, чтобы не форсировать эмоции. Если окажется, что это всё было махинациями лишь Дизонорова с группой его приближённых, то Майе с Натальей выбирать, Антон. Если будут найдены доказательства, что весь генеральский состав «Осы» имел доступ к информации…              — Если будут найдены доказательства, — кривится Антон. — Виктор, ты себя слышишь? Ты сам сказал, что суд не позволит!..              — Это вам даст знать не суд, не следственный комитет МАГ, — качает головой Виктор. — Знали остальные генералы о делах Дизонорова или он скрывал всё и от них — ключевой вопрос в решении дальнейшего перемещения вашей семьи. Поскольку ошибку здесь допустить нельзя… Я проверю всё самолично.              — Ты же говорил, что нельзя, — потерянно хмурится Шаст.              — Суду и следственному комитету, — кивает Виктор. — Я намеренно вышел из комиссии и из числа свидетелей, всей информацией, которой я владею, ровно так же может поделиться доктор Метида, кому нужны повторяющиеся показания, это как одни и те же фигурки в коллекции — абсолютно бесполезны. Лучше бы мне поговорить с генералами «Осы», они ведь ждут от меня оценку программы обмена, причина заявиться к ним имеется, — тянет Виктор, разглядывая с интересом висящий на стене пейзаж. — Будут присутствовать все генералы и капитаны отрядов, из которых были забраны члены «Пандоры», я успею проверить все их головы, Андрей сделал о-о-очень длинную презентацию.              — Разве так можно?..              — А кто узнает? — поворачиваясь к Шасту, улыбается Брагин. — Если, разумеется, кто-то из здесь присутствующих не хочет сделать свою жизнь в тысячи раз тяжелее из собственного понимания «правильного». Тогда, конечно, заложите меня «Магам», мой коллега в соседней комнате, — улыбается Виктор, складывая руки за спиной. Разумеется, никто его не сдаст.              — Я готов тебя расцеловать, Вик, — разводя руки в обнимательном жесте, медленно надвигается на Брагина Антон. — Я всегда знал: чем старше мужчина, тем…              — Прекратите, Антон, я могу передумать! — краснея, выворачивается из-под рук Шаста Виктор. — Всё, — дёргая поочередно рукава пальто, хмыкает с важным лицом Брагин. — Я дам вам знать, когда у меня будет ответ о надёжности и безопасности оставшегося генеральского состава «Осы», а пока подумайте о двух других вариантах перемещения. Можете остаться до получения мной ответов здесь, в штаб-квартире, — тянет Виктор, — либо же могу дать распоряжение лётчику, чтобы подбросил вас в Лос-Анджелес и побудете пару дней с Антоном. В диспетчерских апартаментах СДС, насколько я знаю, есть несколько свободных квартир.              — Полетели, — подбивает Антон. — Покажу вам свою квартиру, свою команду… Кошек! — радостно припрыгивая на месте Шаст, держа за руку и маму, и бабушку.              — Ну, кошек можно, — заключает бабушка.              Мама лишь кивает, широко улыбаясь.              

✶ ✶ ✶

      Знакомить маму и бабушку с «Пандорой» — мероприятия настолько же интересное, насколько спорное. Знакомить с кошками куда проще: Беллона сразу же признаёт бабушку, как признала сразу же Арсения, а Аррия быстро признаёт маму, как быстро признала Даню… Да ну… Не может же быть, чтобы Виктор в своей параллели Дани с мамой и Арса с бабушкой оказался прав, — Антон не хочет об этом думать.              Шаст едва ли сдерживает смех, замечая, как при виде мамы и бабушки пандоровцы начали прятать пиво и пачки сигарет. Может, они правда все те ещё дети? Антон же говорит маме с бабушкой прямо: они все сегодня едва ли не встретились со смертью, так что выпивать сегодня, празднуя и танцуя, стоит каждому, даже маме с бабушкой.              Конечно, у бабушки было много вопросов по поводу того, что ключей от собственной квартиры у Шаста нет, а открывают ему изнутри чужие люди. Ну, во-первых, не такие уж и чужие, а во-вторых… После рассказа о потерянных ключах бабушка ещё долго злорадствовала с усмешкой на тему того, что Антон так и не научился раздеваться перед оборотом в зверя… Нет, а как она себе это представляет! Посреди напряжённой ситуации, за секунду до пиздеца, в уже начавшемся сражении Антон просит минутку, отбегает в сторону, чтобы сбросить одёжку??? Да, жалко, конечно, всей той одежды за всю жизнь, что Шаст угробил, обернувшись в звериную форму, но что уж поделать.              Маму утягивают в разговор Олеся и Ира, расспрашивают о её способностях. Кажется, они там начали исследование на тему того, как на генетическом уровне Шаст получил свои силы. У мамы звериные инстинкты и нюх, у папы — оборот в большого волка, откуда ещё взялось управление животными? Может, от какого-нибудь пра-пра-прадеда, кто ж разберёт теперь. Несмотря на то, что этот разговор с мамой затеяли лишь Ира с Олесей, слушателями пригрелись ушами к этому обсуждению все.              Антону тоже интересно послушать, но его из гостиной затягивает в спальню за руку бабушка, спрашивает шёпотом, выглядывая из щёлки приоткрытой двери, что там за чёрт с ними сидит. Какой ещё?.. О! Только Антон хочет сказать, что Адриан у них демон-полукровка, только начинает говорить, как резко вспоминает, кому вообще собрался это говорить. Нет-нет, нельзя, чтобы ба тут начала обряд по изгнанию нечистых!              Начатое «де...», меняя курс на полпути, Антон превращает в «де-е-евушка, да, он трансгендерная девушка». Объяснить бабушке, что такое трансгендер будет проще, чем оттаскивать её от их полудемона, когда она начнёт его брызгать освещенной вручную водой. На вопрос «какой это цвет вашего радужного флага?», едва-едва удерживая в себе хохот, Антон с важной моськой говорит «красный», бабушка кивает, бурча себе под нос, что по нему видно, что красный. Да уж, лучше бы Адриану быстрее вернуть обычный цвет кожи… Хорошо ещё, что за это время рога спрятались.              После этого разговора Антон подходит к Адриану, пытающемуся доказать что-то Фоме Позу, и просит не говорить, что в нём демонская кровь. Если, конечно, он не хочет, чтобы бабушка начала тут экзорцизм. Заметно надувшись, хоть и согласившись, Адриан продолжает спорить о чём-то с Димой, сидящим бок к боку.              Так-так, а где же?.. Ну вот почему его вечно нет в общей куче? Почему Антону его вечно искать надо? Дима с Адрианом на виду, ведут свой шутливый спор на диване. Мама с Олесей и Ирой говорит на кухне, а Даня с Серёжей слушают, иногда ввязываясь в разговор. Бабушка сюсюкается в кресле с кошками. Виктор уже вовсю мурлычет о чём-то с Метидой. А где, мать его, теневой ушлёпок?              К бегающему сощуренным взглядом по дому Антону подходит Амброзия и как бы невзначай бросает «он на балконе», после чего тут же уходит к Диме с Адрианом. Надеясь на то, что Арсений там просто курит, а не впадает в очередной подвид подавленного настроения, затравив самого себя своими философскими рассуждениями, Антон уходит в спальню, а из неё уже на балкон.              — Там никто не дерётся, никакого варварства, — хмыкает тихо Антон, захлопывая за собой балконную дверь.              — И я очень этому рад, — с расслабленной улыбкой тянет Арсений, выпуская из губ облако дыма. Стоит, опираясь локтями на ограждение балкона, стряхивает лениво пепел с сигареты, то и дело заглядывая вниз. Видимо, проверяет, не подслушивает ли Роберт.              — Как ты? — проводя рукой по согнутой спине, останавливаясь рядом, спрашивает Шаст.              — Вполне себе ничего, — потираясь виском о бок Антона, шепчет Арсений. — А ты как?              — После такого дня надо… даже не знаю, что надо, — коротко усмехается Антон, принимая протянутую сигарету. Затягивается глубоко и тут же отдаёт обратно Арсению. — Это не первый день, когда мне казалось, что я вот-вот лишусь всего, но… К этому нельзя привыкнуть. Каждый раз под «всё» что-то разное, но оно всё важное, всё из этого «всё» для тебя действительно всё. Ну… Бля, понимаешь?              — Да, — кивает Арс, и Антон облегчённо выдыхает, потому что не смог бы объяснить это лучше.              — Спина, геройская служба, отношения с тем мудаком, гордость, дом, родной город, семья, друзья… Стоит хотя бы чему-то из этого исчезнуть и будет ощущаться так, что ты лишился всего. Наверное, я держался лишь потому, что вовремя сумел замещать одно потерянное другим приобретённым. Геройскую службу — диспетчерской, дом в Питере — домом здесь, связь с бабушкой и мамой — связью с Окс и Энцо. А сейчас у меня снова есть всё… И у меня не получается поверить в то, что это всё происходит на самом деле, — втыкаясь пустым взглядом горизонт, вздыхает тихо Шаст.              — Дай себе время, — мягко улыбается Арсений, касаясь щеки.              Антон к этому прикосновению ластится, жмуря глаза. Снова эмоции начинают создавать парадокс внутри грудной клетки, снова хотят его взорвать, но внешние ощущения, ощущения извне в виде прикосновений Арса позволяют сосредоточиться на себе, не дают беспокойному потоку внутри превратиться в разносящую вьюгу.              — Это и правда помогает, — грустно улыбается Антон. — Касания, поглаживания, ну…              — А то, я же говорил, — тихо посмеивается Арсений, забираясь пальцами одной руки в волосы, взъерошивает осторожно. — Виктор сказал мне, что будет дальше… Кажется, для «Пандоры» эта история закончилась, теперь это история «Магов».              — Да… Когда ты успел поговорить с Виктором? — потерянно усмехаясь, спрашивает Шаст, резко поднимая к Арсению глаза.              — Ладно, я не то чтобы говорил с ним, — закатывает глаза, улыбаясь, Арсений. — Я подслушал его разговор с Метидой, он ей рассказывал, а я просто… стоял рядом.              — Ну да, — качая головой, посмеивается Шаст. — Дай ещё затяжечку.              — Забирай, у меня это уже вторая, не лезет, — отдавая половину сигареты с концами, пожимает плечами Арс. — Как они?.. Не пострадали?              — Не, они в порядке, там больше агенты МАГ пострадали, — смеётся тихо Антон. — Ба отпиздила одного черпаком: якобы слишком неожиданно появился. Они в порядке, я бы даже сказал, что слишком с учётом ситуации, но боюсь сглазить. Они сильные.              — Неудивительно, — тянет с улыбкой Арс, — воспитывать кого-то вроде тебя: у них должны быть стальные нервы.              — Ха-а-а, — саркастично пропевает Антон. — Взял ключ от одних свободных апартаментов, внёс плату на ближайшую неделю… Они не хотят оставаться в Америке.              — Это было ожидаемо, Шаст, — вздыхает Арсений, поворачиваясь к Антону, опирается на ограждение балкона боком. — Думаю, в большей степени всё упирается в бабушку. Возраст уже не молодой, знания языка нет, все подружки-старушки остались в России, квартира, привычная среда — с чего ей хотеть переезжать сюда? — коротко дёргая ладонью в сторону вида на город, хмыкает Арс. — А мама будет держаться бабушки, потому что кто-то же должен за ней приглядывать, ведь… как я и сказал, возраст уже не молодой.              — Да, я всё это понимаю, — качает головой Антон, тяжело вздыхая. — Я бы и не стал их дёргать, если бы это не было вопросом их безопасности.              — Разве? — заглядывая в глаза, мягко улыбается Арсений. — Не врёшь сейчас? Самому себе, Шаст. Если Виктор узнает, что всё это дерьмо было делом рук лишь Дизонорова с кучкой послушных придурков, если МАГ нацепит на твою семью какое-нибудь право неприкосновенности, ты бы с лёгкостью принял их отъезд обратно? Или всё-таки ты бы хотел, чтобы они остались по ещё-ё-ё одной причине? М?              — Нет, ну, разумеется, я бы хотел быть с ними поближе друг к другу, чтобы мы могли видеться, когда захочется, — смущаясь, бормочет Антон себе под нос.              — Ага, то-то и оно, — улыбается Арсений. — Если всё наладится, если за этим всем действительно стояла лишь одна конкретная группа людей, то ты сможешь и сам возвращаться в Россию, когда захочешь их увидеть. Я не говорю, что «Оса» вдруг станет пацифистичной организацией с максимальной любовью и заботой к своим агентам, но по крайней мере твоей жизни ничего больше угрожать не будет.              — Я не настолько доверчив, — нервно ведёт плечом Антон. — Я уехал по множеству причин, но одна из главных… Я не чувствовал себя там в безопасности, Арс. Я понимал, что не делаю ничего херового, просто живу чуть ли не заповедями Библии, транслирую их и за это же могу быть засаженным за решётку. Я не хотел убивать, не хотел оставаться в стороне, хотел защищать братьев меньших и всякая такая херня, и я не мог не думать, что за это, за то, что я считаю хорошим, правильным делом, за мной однажды не придут. Это начинало перерастать в паранойю, — тяжело вздыхает Антон, опуская взгляд. — Быть за мир, быть против насилия и войны, верить в любовь и всё такое — разве не этому нас учили с детства? А потом это вдруг стало экстремизмом, и я… Мне было банально страшно быть там собой. Быть честным. Быть добрым и поддерживающим. Либо ты становишься злым — становишься своим для них, либо притворяешься злым — и становишься чужим для себя. Я так не мог. Не могу до сих пор.              — Мне жаль, что мир превратился в это, Антон, — грустно улыбается Арсений. — Но я рад, что такие люди, как ты, не превращаются в дерьмо вместе с этим миром за компанию.              — Оу… Это… Очень приятные слова, Арс, — удивлённо улыбаясь, говорит Антон.              — Обращайся, — легко пожимает плечами Арсений. Со стороны квартиры доносится музыка, пока тихо. Пока. — Пойдём, видимо, они решили начать вечеринку.              — Подожди, — отбросив окурок в пепельницу, ловит за руку Шаст. — Засосёмся?              Арсений показательно фыркает, закатывая глаза, но главное: он улыбается.              — Мне кажется, — тянет с улыбкой Антон, притягивая вплотную к себе за талию, — между нами проскочила какая-то искра.              — О, тебе многое кажется, Шаст, — состраивая сочувствующую физиономию, нарочито трагично вздыхает Арсений. — Метида не диагностировала тебе нарциссическое расстройство?              — Да, но это было давно, аж позавчера, — шутит в ответ Антон, закатывая глаза. — Мне стоит… пригласить тебя на ужин?              — Терпеть не могу конфетно-букетный период, — фыркает Арсений.              — А я думал, это любимый этап в отношениях у всех, — высоко вздёргивая брови, тянет недоверчиво Шаст.              — Слишком много нервов, у меня уже не тот возраст, — с весёлым прищуром качает головой Арсений. — Помочь тебе найти кого-нибудь помоложе?              — Нет, меня вполне устраивает теперешний вариант, — паясничает Антон, потираясь кончиком носа об Арсову переносицу, прикрыв на это мгновение глаза. — Ты красивый…              — В закатном освещении? По четвергам? Или?..              — Всегда.              — Всегда странно слышать о чужой красоте от красивых людей, — возвращает комплимент бумерангом Арсений. — Слушай, Шаст… — теряя улыбку, вздыхает тихо, отстраняется на шаг, выпутавшись из рук Антона.              — О нет, не говори, что нам надо расстаться, ещё до начала отношений.              — Послушай, — щипая за бок, буркает Арсений. — Ты мне нравишься, правда. Даже… не представляешь, как сильно, — бормочет, заметно смущаясь. — Но мне нужно знать, что ты всё понимаешь, потому что мне иногда кажется, что ты… не то чтобы даже не понимаешь, а будто бы не хочешь понимать, потому что не хочешь об этом думать…              — А если прямо и глядя в глаза? — без претензии, наоборот, с поддержкой и мягкой улыбкой просит Антон.              — Ладно, — глубоко вдыхая, переводя взгляд к глазам Антона, шепчет Арсений. — Пойдём по порядку… Во-первых, вся ситуация с твоим позвоночником, со спиной, — просевшим, засипевшим голосом выдавливает из себя Арс.              — Я понимаю, кто был к этому причастен, как понимаю и то, кто спас мне жизнь, — твёрдо отвечает Антон. — Я думал, мы уже это обсудили, Арс. Спасибо тебе. Что бы там я ни наговорил в тот день, когда ты колол мне обезбол, сейчас я… Пиздец как счастлив, что дожил до этого дня, до этого момента, — разводя руки в стороны, заверяет Шаст. — Может, это кажется жестоким обменом, но я бы не стал ничего менять в своей жизни… Только благодаря тому, что я стал диспетчером, я встретился с вами, только благодаря вам и встречам, знакомствам, что принесла «Пандора», воссоединил свои личности, вернул общение с семьёй, нашёл тебя в конце концов, — с улыбкой договаривает Антон. — Не хочу звучать как фаталист, но… Два года на уколах, в корсете, с ЛФК — да, это всё того стоило, я не жалею. На тебя не злюсь, да и на это нет причин, ты меня спас.              Арсений медленно кивает, переваривая услышанное. Видимо, у них сейчас самый крупный разбор полётов в том, что касается личных взаимоотношений. Арс выглядит бесконечно взволнованным, а Шаст почему-то спокоен донельзя.              — Ладно, дальше, — гулко сглатывая, кивает Арсений. — Я единственный в команде, кто знал обо всём с самого начала и…              — У тебя был чип в сердце, не забыл? — дёргает бровью Антон. — И прослушка. Ты бы мог попытаться предупредить меня сразу запиской на салфетке, но я бы скорее всего подумал, что ты прикалываешься или бредишь. Ты знал, и ты в итоге с этим и… разобрался. Поставил наши жизни превыше всего. Блять, Арс, ты этот разбор затеял, чтобы я тут тебя нахваливал? — приободряет усмешкой Антон, подпихивая Арсения в бок локтем. — Ты загоняешься по поводу моей травмы, но, если бы не ты, я был бы вообще мёртв. Ты загоняешься по поводу жизни «Пандоры», но именно благодаря твоему бунту они все живы. Какие к тебе вообще вопросы?              — Ещё ты должен понимать, что сразу же, с первых дней, я начал к тебе клеиться не из-за реальной симпатии, а лишь для того, чтобы втереться в доверие, — буркает недовольно Арсений.              — Ай! А вот это уже больно, вот это я не прощу, — наигранно возмущается Антон, Арсений выглядит как обиженный ребёнок. Вот-вот скинет Шаста с балкона. — Ну, я тоже флиртовал с каждым вторым из «Пандоры» с начала программы обмена, но я ж не всерьёз, просто манера общения такая, — пожимает плечами Антон. — Я думал тогда, что у тебя так же, так что я не рассчитывал на то, что у тебя ко мне была любовь с первого взгляда. Хотя ко мне могла бы быть, — трагично вздыхает Шаст, зачёсывая пятернёй чёлку. Арсений негодующей качает головой, щурясь на него. — С моей стороны что-то типа флирта тоже бывало инструментом манипуляции, так что мы квиты, Арс. Вопросы о прошлом улажены, так что… Может, поговорим о том, что у нас сейчас? Или ты до сих пор втираешься мне в доверие? — усмехаясь, вздёргивает брови Антон.              — О том, что у нас сейчас, — тянет Арсений, переводя взгляд к балконной двери у Шаста за спиной. — Не знаю, что насчёт «нас», но у тебя сейчас разговор с мамой, она уже вторую минуту там топчется. Но если ты хочешь «засосаться» прямо у неё на глазах…              — Блять, — выругивается себе под нос Шаст. — Мы ещё вернёмся к этому разговору, — обещает он Арсению, который только ладони поднимает в якобы сдающемся жесте. — Мам? Что-то случилось? — выпрыгивая из балкона в спальню, обеспокоенно спрашивает Антон.              — Нет-нет, всё хорошо, — успокаивает мама, то и дело косясь с любопытством на оставшегося на балконе Арсения. — Мы с бабушкой пойдём в свой номер, уже очень поздно…              — Поздно? — потерянно хмурится Антон. — Ещё же шесть… А, часовые пояса, — щёлкает пальцами Шаст, кивая.              — Часовые пояса, — с улыбкой повторяет мама.              Антон провожает маму с бабушкой до их апартаментов, помогает им там освоиться. Вовремя убегает от читаемого уже по взгляду вопроса от мамы, вместо этого отвечает бабушке, что не злые у него кошки, просто порода такая! У мэйн-кунов всегда недовольно-злые морды, но они на самом деле очень ласковые!              Антон помогает маме и бабушке застелить кровати, принеся постельное из своей квартиры. Сам за собой не замечает, как заваривает бабушке кружку чая, а маме наливает стакан воды и оставляет у кроватей… Будто бы мышечная память спустя десять лет сработала — лишь бы снова не расплакаться.              — Я очень рада тебя видеть, — сквозь зевок повторяет мама, гладя по макушке Антона, устроившегося на коленях у кровати, прилёгшего на постель одной только головой. — Если нам всё-таки можно будет вернуться домой, мы с бабушкой очень бы хотели, Антош… Ты не обидишься на нас за это?              — Нет, мам, нет, — успокаивает трепетно Антон. — Мне уже вставили с этим мозги на место, я правда… Я бы очень хотел, чтобы мы остались рядом, как можно ближе друг к другу, ну, географически, но держать вас в чужой стране, если вам можно будет вернуться домой, это уже какой-то садизм получается, — тяжело вздыхает Шаст.              — С этими мыслями я в очередной раз поражаюсь, какой ты у нас смелый, — улыбается мама, прикрывая глаза. — Я не могу себе представить жизнь в другой стране… Другой язык, другая культура, другие люди, а ты так легко в своё время…              — Только кажется, что легко, — грустно усмехается Шаст. — Я очень скучал по дому, по вам с ба. Первое время была дикая ломка по бабушкиной стряпне, знаешь? Иногда начинал скучать даже по недовольным лицам, по привычно недовольным лицам, а не по здешним. Звучит, наверное, как какой-то расизм, но у нас разное недовольство, разная, прости мой французский, заёбанность от жизни.              Мама приглушенно смеётся, гладит большим пальцем по внешней стороне сжатой ладони Антона.              — Если Виктор подтвердит, что вы там будете в безопасности, если всё-таки решите вернуться домой, мы со Стасом будем навещать вас. Он хотел встретиться с вами, но я его усыпил, он слишком много на себя берёт, я боюсь, чтоб он не выгорел. Я присмотрю за ним, — обещает шёпотом Антон, прижимаясь лбом к замочку из своих и маминых пальцев. — Он достаточно заботился обо мне, теперь моя очередь ему помогать.              — Не говори так, будто бы до этого момента ты ему не помогал.              — Помогал, конечно, но сейчас надо прям ух как помочь, — тихо посмеивается Антон. — Ты говорила, что расскажешь при личной встрече, как там у тебя на личном фронте.              — А ты по телефону говорил, что у тебя сейчас никого нет, — с хитрой улыбкой, приоткрывая один глаз, отбивает мама.              — Э, ну… На тот момент не было, — смущается Антон. — Да и сейчас, эм, ну… Мы, вроде как, только вот сейчас, на балконе, поговорили с ним об этом и… Ну, наверное, можно сказать, что мы в отношениях. Наверное, — растерянно хмурится Антон.              — Он же… не водит тебя за нос какими-то обещаниями и?..              — Нет, боже, нет, никто никому ничего не обещал, — качает головой Шаст. — Просто не было времени разобраться, и это даже не отмаза, мам, у нас реально было, — Антон прерывается на тяжёлый вздох, качает понуро головой, — происшествие за происшествием. Ещё недавно он был в предсмертном состоянии, точнее, э, дважды даже был в предсмертном состоянии, — морщится Антон. — После встречи с призрачным кораблём и после массового убийства… Это очень сложно объяснить, — качает головой Шаст, пересекаясь взглядом с распахнувшимися мамиными глазами. — Если начинать пересказывать то, что произошло за последний месяц, может показаться, что мы все сошли с ума, словили, хах, коллективный психоз, но главное, что словили его на одной волне, так что… Да… Так что там у тебя с личной жизнью?              — Явно слишком скучно по сравнению с вашей, — нервно усмехается мама. — Ну… Я начала последнее время выбираться на свидания, но что-то у меня ничего не клеится… Да и вообще начинаю очень разочаровываться в этом всём. Может, было бы проще, если бы я чего-то не замечала, но я не могу закрывать глаза на ложь и измены.              — Почувствовала что-то? — внимательно щурится Антон.              — У одного мужчины при каждом втором ответе сбивался сердечный ритм, и потеть начинал, явно врал, от двоих других учуяла женские духи — явно либо женатые, либо уже в отношениях. И откуда такие только берутся…              — Прости, если прозвучу как наивный ребёнок, который верит в сказки, но, мам, кхм, а ты не думала попробовать… Ну…              Судя по тому, как мама на него смотрит, она подумала явно о чём-то не том. Может, подумала, что Антон ей предлагает присоединиться к славному радужному комьюнити? Он вообще не об этом, не рекомендовал маме искать женщину!              — Не хочешь попытаться сойтись обратно с папой? — сипящим от волнения голосом скороговоркой проговаривает Антон. — Не хочешь? — спрашивает совсем уж жалобно. — Папа был хорошим… Если бы не я…              — Нет, Антон, нет, не надо, — спешит перебить мама. — Не упрощай всё таким образом… Всё куда сложнее. Дело не в той ситуации, а в том, как мы с бабушкой на неё отреагировали. Он был прав, а мы… Мы слишком слепо пытались тебя оправдать, выгородили бы и перед Богом, и перед Дьяволом, а Андрей был просто человеком, — грустно улыбается Майя. — Он был прав, но мы не захотел его слушать…              — О чём ты? — хмурится непонимающе Антон.              — Раз его ты не слушал, а мы не хотели признавать проблему… Он хотел, чтобы ты прошёл что-то вроде курса исправительной реабилитации. Для нас с бабушкой это тогда прозвучало жутко, прозвучало так, будто бы он тебя в какой-то концлагерь хочет сдать, но на деле заведения, которые занимаются подобным, исключительно образовательно-медицинского характера, с тобой бы там работали педагоги и психотерапевты. Может, если бы мы его послушали, вторая личность бы не откололась… Но мы его не послушали, мы все обидели его, — тяжело вздыхает мама, — на тебя он за неспособность слушать не злился, ребёнок ведь, но вот когда не послушали ещё мы с мамой… Хочется сказать, что мужское эго — очень уязвимая вещь, но тут кто угодно бы обиделся. Он пытался научить тебя правильному, пытался тебе помочь, а мы всей семьёй сделали из него врага.              Антон ничего не отвечает, только бегает хмурым задумчивым взглядом по стене позади маминой спины. В целом Антону не приходится напрягаться, чтобы понять каждую из сторон. Заведение, о котором говорит завуалированно мама, наверняка числилось под названием «Какой-то там интернат», а слово «интернат» в моменте для и так напуганных ситуацией мамы и бабушки из уст папы прозвучало так, будто бы он хочет избавиться от Антона, скинуть его а-ля в детский дом.              Антон может понять и маму с бабушкой, и папу. Может, это и правда бы Антону помогло, характер вряд ли бы изменило, но ту часть Шаста, что и стала в последствии Зверем, успокоило бы, усмирило. Если бы всё пошло по этому сценарию, Антон-ребёнок, наверное, сделал бы из отца врага окончательно… От мысли, что папу, сколько он ни пытался сделать правильно, как нужно, все вокруг делали врагом и монстром, на глаза наворачиваются слёзы.              — Ты взяла его номер? — спрашивает тихо Антон.              — Да, да, там на бумажке в сумке, — бормочет мама, привставая на локтях.              — Я сам, а ты отдыхай, спокойной ночи, — поднимаясь на ноги, качает головой Антон.              — Если ты собираешься звонить ему прямо сейчас…              — Собираюсь, — твёрдо кивает Антон.              — Я должна помочь тебе, — начинает было мама, но теряется из-за вырвавшегося из Шаста горького смешка.              — Не надо, уже ведь не маленький, — тоскливо улыбается Антон. — Все разборки в личном в конце концов сводятся к тому, что эти самые разборки по-нормальному устроить не смогли в нужное время. Я в то время ни себя, ни вас не понимал почти что, а сейчас понимаю и себя, и вас, так что я сам, мам.              При взгляде на него мама улыбается грустно, во взгляде — кажущаяся Антону неуместной гордость, буквально читается в этом взгляде «всё-таки как вырос». От этой гордости в слезящихся глазах Антону неловко, потому что это ведь не какой-то подвиг, не героический поступок — это извинения, которые Шаст должен был давно принести; это лишь взятие ответственности, которая давно дышала Антону в спину, пусть он даже не помнил, что вообще сделал.              Поцеловав маму в лоб, пожелав ещё раз спокойной ночи, Антон выходит из спальни, натыкается прямо возле двери на бабушку… Подслушивала, значит? Ну, не то чтобы необычно-непривычно.              — Сладких снов, ба, — чмокая бабушку в макушку, прощается Антон.              — Ты и правда вырос.              Слышать эти слова от бабушки — совсем другое по сравнению с ними же от мамы. У Антона врастают в пол ноги, ускоряется сердце. Лишь бы не расплакаться, лишь бы не расплакаться, лишь бы…              — Ба-а-а, — тянет на рваном вздохе Антон, протягивая руки в обнимательном жесте.              — Господи, помилуй, и зачем ляпнула, — бурчит бабушка, хлопая достаточно жёстко Антона по спине. Будто бы помогает Шасту не с силами собраться, а выкашлять ставший поперёк горла кусок еды.              Кое-как отлипнув от бабушки, ещё раз пожелав спокойной ночи, Антон уходит из квартиры, спускается в лифте на первый этаж и просит консьержку соединить по защищённой линии по «вот этому» номеру, протягивая бумажку из маминой сумки. Сумка… Успела взять с собой в критической ситуации сумку… С другой стороны, Антон удивлён, что бабушка не взяла свой недоваренный борщ.              — Блять, опять поздно звоню, — бормочет Шаст, подсчитывая в уме время. Хотя, если папа до сих пор работает в ночные смены, то может и не спать.              — Да? — крайне недоверчиво тянут с того конца. Так, судя по бодрому голосу, и правда не спал! Антон и не думал, что помнит его голос так чётко…              — Привет, — прочистив горло, но всё равно хрипяще здоровается Шаст.              Привет? Может, стоило сказать «здравствуйте»? Ага, «добрый вечер, сэр!», как в американских военных семьях, блять, ну-ну.              — Э, привет? — потерянно откликается папа. Не узнал. А, ну да, блять, как бы он узнал, когда он в последний раз голос Антона слышал? Ещё до того, как он ломаться начал. — Вы не ошиблись номером?              — Надеюсь, нет, — вздыхает Шаст. — Я… даже не знаю, с чего начать, не знаю, как это сказать…              — А, я понял, кто-то из моих близких попал в аварию и мне срочно надо перевести деньги, да? Или у меня проблемы с законом? Или что там у вас ещё в запасе? — недовольно бурчит папин голос.              — Вы не выплатили алименты, — не сдерживает себя от ехидной шуточки Антон.              — Господи…              — Нет, стой, не бросай трубку, пап! — вырывается изо рта быстрее, чем Антон успевает подумать. С того конца слышится лишь сбившееся дыхание, затем секунда тоскливого затишья и серое «всего доброго». — Пожалуйста, послушай, — тараторит Шаст, чувствуя, как свело спазмом голосовые связки. — Прости, глупая шутка, несвоевременная, прости, это правда я… Ну, Антон. Не знаю, что сказать, чтобы ты поверил, что тебя не разводят…              Вообще-то Антон знает, что сказать, но то ли в моменте совсем теряется, то ли ещё не готов говорить о таком с первых минут разговора. А папа вместо тысячи разумных вопросов, благодаря которым можно было удостовериться в личности звонящего спрашивает, как покажется чужому человеку, полную бессмыслицу… Антону тоже поначалу кажется бессмыслицей.              — Чем обработаешь рану?              Первый приходящий в голову ответ — даже не ответ, а уточняющий вопрос: «Кому?». Если самому себе, то Шасту не нужно, она затянется сама на глазах. Это типа проверка на способности? Знает ли звонящий, что Антону не нужно обрабатывать раны? Или имелось в виду чем обработать рану другому человеку? Перекись, йод, зелёнка? К чему этот вопрос? В детстве не приходилось обрабатывать раны и в доктора с больным они с папой не играли…              Чем обработаешь рану? Чем бы Антон обработал кому-то из семьи? Ох, блять, о нет!              — Теперь уже точно не солью! — вырывается из Антона бесконечно виновато. — Я не специально тогда, я просто не правильно понимал выражение «сыпать соль на рану»! Принял слишком буквально, у меня не было цели сделать тебе больно тогда, ты же помнишь, как я извинялся!              Антону было лет пять-шесть, они гуляли с папой по лесу. Шаст забрался на слишком высокое дерево, и папа ловил слишком сильно поверившего в себя Антона, когда он прыгнул на землю прямо с верхушки. В попытке словить и минимизировать урон от падения пострадал сам, Антона словил, но содрал себе колено до мяса.              Когда вернулись домой, а сидящий с промытой раной папа сидел с книгой, Антон убежал на кухню за солью, потому что в голове прочно сидело выражение «сыпать соль на рану», и сидело это выражение в памяти Антона почему-то как инструкция, почему-то он думал, что это обеззараживает рану, ну и… Сыпанул ложку соли прямо папе в открытую рану. От того, как он завопил тогда, как шипел от щиплющей боли, Антон чуть не поседел в свои пять-шесть.              — У меня, видимо, по жизни проблемы с поговорками, — бубнит Антон, потирая зажмуренные глаза. Вот уж о чём он бы точно не хотел вспоминать лишний раз. — Я явно половину из них неправильно понимаю, а сейчас вообще часто путаюсь в них. Я правда не хотел сделать тебе ещё больнее, я думал «сыпать соль на рану» — это всё равно что «положите подорожник на царапину», я думал это инструкция!              — Ага, и поэтому же называл всех соглашающихся с тобой мальчишек врагами, потому что «друг спорит, а враг поддакивает», — смеётся охрипло папа. — Я рад тебя слышать… Наверное, рад, — тяжело вздыхает, голос снова становится бесконечно уставшим. — Что-то случилось?..              — Вообще-то очень много чего, но, если ты к тому, что я звоню тебе по причине чьей-то смерти, для приглашения на похороны, то нет, ничего такого, — успокаивает Антон. — Эм… Не знаю, с чего начать, как ты?              — Всё по-старому, живу той же моралью: тише едешь — дальше будешь, и нет, Тох, «тише» имеется в виду «осторожно», а не «молча», — снова посмеивается папа. Антон почти не дуется на уже и позабывшиеся, старые шутки про непонимание поговорок. — Ты сам как? Как твоя спина?              — Да вылечил уже, всё… Откуда ты знаешь? — резко осекается Антон. Хмурятся резко брови над зажмурившимися глазами, вдох-выдох. — Стас?              — Что-то знаю от Стаса, что-то от бабушки, ну, от моей мамы, ей рассказывала бабушка Ната, — даже не пытается играться в шпиона папа. — Прости, если тебе не нравится это, но у меня не получалось… Я хотел знать.              Если честно, это начинает немного бесить, Антон чувствует несправедливость. Все-то хотели знать, что там, как там у него, все-то рады его слышать и видеть, но почему, сука, почему никто не вышел с ним на связь первым? Одна часть Антона говорит ему, что этот вопрос ставит его в детскую позицию, что он злится на родителей, которые отправили его в свободное плавание, хотя так-то он уже был взрослым самостоятельным человеком.              Другая часть всё равно начинает обижаться, что Антон — единственный, кто решился выйти на связь первым, будто бы только ему это на самом деле надо было. Эту часть себя надо побыстрее заткнуть. Антон сам оттолкнул всех близких от себя, разве ему было бы лучше, если бы они продолжали к нему лезть после открытой просьбы отъебаться?              — Злишься? — тихо спрашивает папин голос.              — На всё целиком, но больше всего, наверное, всё-таки на себя, — вздыхает Шаст. — То есть о становлении мультиэссенцией ты знаешь, так?              — Стас рассказывал, — тяжело вздыхает папа, — да, знаю. Этого я боялся, этого и пытался… Но это уж точно не твоя вина, не важно.              — Я бы поспорил. И насчёт того, что моей вины не было, и о том, что это не важно, — качает головой Антон. — Мама буквально только что рассказала, нам всем стоило тебя слушать.              — А мне стоило больше говорить, — горько усмехается папа, — но уже как есть. Стой, вы снова общаетесь? С Майей, ну, с мамой.              — С недавнего времени, — улыбается Шаст. — И с тобой вот тоже. У меня акт коммуникационной благотворительности.              — Всё такой же вредный, — фыркает папа, Антон видит, как он закатывает глаза. — Значит… Теперь могу узнавать всё от тебя, без сломанного телефона? Или благотворительная акция у нас временная?              — До конца недели, потом я планирую сбежать в Канаду.              — Господи…              — Пап, — с мягкой улыбкой окликает Антон. — Есть новости, которые ты точно ещё не успел узнать от… Нет, я в ахуе, когда он успел? Балаболка Шеминов, просто пиздец, — бурчит недовольно Шаст. — Ой, прости за мат. А вообще… За мат извиняться не буду, он слишком глубоко врос в мою лексику, а ты всегда был более лояльным к таким вещам, так что лучше извиниться за другое.              Больше всего Антона сейчас сбивает с толку наблюдение за собой: он не волнуется, ему не страшно и не сложно. Он серьёзно относится к этому разговору, к своему проступку, к папе в конце концов. Так почему не волнуется? Может, любые извинения кажутся сложными лишь до тех пор, пока ты пытаешься найти оправдания и выставить себя невиновным? Пока не признаёшь вину и ответственность, а когда полностью берёшь их на себя, извинения ощущаются не испытанием, а облегчающей исповедью.              — Не важно, сколько мне было, скидывать на то, что ребёнок — глупо, я ведь всё понимал, дело не в том, что мелкий, а в том, что говнюк…              — Мелкий говнюк, — горько усмехается папа.              — Да, мелкий говнюк, — грустно улыбается Антон. — Мне жаль, пап, правда жаль. Воспоминание вернулось, и я… Блять, — шипит сквозь зубы, зажимая пальцами уголки глаз. — Мне дико стыдно за себя, мне пиздец как жалко тебя, чувствую себя виноватым и из-за того, что навредил тебе, и из-за того, что не понимал, что делаю кошкам херово, и из-за того, что вы с мамой из-за всего этого разошлись…              — Вот только прямо-таки всё на себя не бери, герой наш, — с тёплой улыбкой, беззлобно подшучивает папа. Кажется, у него всё и правда по-старому, поддерживает немножко подъёбисто уж точно так же, как раньше. — Я всё-таки склонен верить в то, что мы все виноваты… Все взрослые, недовоспитали, недообъяснили, но что-то недоделали как семья точно. Спасибо за эти слова, Антон, я услышал, но и ты меня услышь, я тебя в этой истории виноватым никогда не видел, не делал. Я не скажу, что тебя прощаю, потому что я никогда на тебя в обиде и не был.              — Даже самую-самую малость?              — Как ты сказал про злость? Вот и у меня с обидой так же. Я обижаюсь скорее на ситуацию, на обстоятельства, на то, что почему-то меня никто не стал слушать… Но стоит мне начать думать, как моё «обижаюсь на всех» превращается в «ну, их понять можно...».              — Ты слишком добрый, — грустно улыбается Шаст. — Всегда был слишком добрым. Знаешь, я два года работал супергеройским диспетчером, я теперь фактически коуч. Давай тебе твёрдости подбавим, что думаешь?              — Ну вот, сначала прикинулся мошенником, потом про благотворительные акции, теперь продать мне что-то пытаешься, — посмеивается папа. — Не знаю, Тох, горбатого могила исправит… Мне стоит сделать ремарку с верным значением этой пословицы? Я не призываю меня хоронить, а то мало ли…              — Да-да, очень смешно, — фырчит Антон. Почему-то подлавливает себя на мысли, что папа с Позом чем-то похожи. — Я для себя пришёл к выводу, что вся эта ситуация обернулась так плачевно лишь потому, что в моменте никто ни с кем не смог нормально поговорить.              — Так все плачевные ситуации поэтому и становятся плачевными, — вздыхает папа. — Да уж…              — Что думаешь о встрече для разбора старых полётов? Я, конечно, рад, что ты принял дзен, всех оправдал, всех понял и ни на кого почти не обижаешься, но может всё-таки…              — Хочешь посадить нас за одним столом и заставить говорить о прошлом? — нервно усмехается папа. — Это вряд ли хорошо закончится… Если собираешься посадить с нами за стол бабушку Наташу, то мы скорее там передушим друг друга все…              — Бабушка ценит, когда люди берут ситуацию в свои руки и начинают что-то делать. Покажи ей, что ты настроен решительно. А и ещё, я хочу, чтобы ты позвал маму на свидание.              Судя по звуку, папа чем-то подавился.              Вот задумывается сейчас Шаст и понять не может: а как вообще эти два человека начали встречаться, как поженились? Потому что что мама, что папа, какими Антон их знает, бесконечно нерешительные, слишком мягкие, а такие решения… Кто давал пинков им под зад, чтобы они действовали? Бабушки. Разумеется.              — Я понял, я говорю не с теми об этом, — фыркает Антон.              — Что ты имеешь в виду? — сипит папа, судя по звукам, ударяя себя кулаком в грудную клетку, всё откашляться не может.              — Ты там откашляйся сначала, — бурчит Шаст. — В общем, я рад тебя слышать, вполне возможно в будущем увидимся спустя вечность, а по поводу мамы ты подумай, не подумаешь сам — подумаю я, ты меня знаешь, — тянет Антон отнюдь (не) угрожающе. — Стаса я отрубил, так что никто тебе ничего лишнего не сольёт. Единственный, кто ответит тебе на все вопросы — мама, она, кстати, в Америке. Как так получилось? Ой, прости, не могу сказать, и Стас в отключке, а бабушке ты звонить не захочешь…              — Я не давал согласие на коучинг, тем более такой, — едва ли не хнычет в трубке папин голос. — Что там у вас происходит? Что случилось?              — Мама тебе завтра позвонит, всё расскажет, будь на связи, — обещает Шаст.              — Антон, что случилось???              — Связь плохая, прерывается, ш-ш-ш, о нет, инопланетяне перехватывают волну, ш-ш-ш! Меня затягивает в столп света летающей тарелки, пока, пап, люблю-целую, ш-ш-ш!              — Антон!              Шаст вешает трубку. Нет, он не наступает на те же грабли, не мучает отца, ему просто нужно заставить кое-кого начать что-то делать. И нет, не потому что в Антоне тоже взыграла обида: всё-то он знал, всё-то Стас ему рассказывал, ни в чём он Антона не винит, а позвонить и поговорить было, видимо, вселенски сложно. Дело не в обидах и не в желании помучить родного человека — Антон ведь правду сказал, что многому научился за годы работы диспетчером. Учился методам он, к сожалению или счастью, у Энцо, так что вся работа строится на сплошных манипуляциях… Но это не важно!              Сплачивать команду или сплачивать семью — какая разница? В личном ощущении разница, конечно, огромная, но вот в сути самого процесса — на самом деле разницы никакой почти и нет. Те же проблемы — те же методы и решения. Тот же Антон. Кнут и пряник? Нет, язвительно-ехидное подстёгивание и наблюдение за действиями. Подталкивать к сближению с командой Арсения и подталкивать к разговору с мамой и бабушкой папу — ощущается абсолютно одинаково… Ну так и с чего бы Антону менять методы или себя?              Интересно, что даже при колоссальном изменении каких-то важных мыслей и убеждений, человек в корне остаётся всё тем же собой. Просто более счастливым и в большей степени свободным. От своих же мыслей и убеждений свободным.              При подходе к собственной квартире, едва выйдя из лифта, Антон уже слышит музыку. С семьёй Антон в каком-то смысле разобрался: с некоторыми вопросами разобрался, для решения других забросил крючок и осталось только выждать — ну а сейчас можно позволить себе провести обещанный «Пандоре» совместный вечер за пивом.              — Мы уже хотели искать тебя, твоя лапша почти остыла, — затягивая Антона в квартиру, прикрывая за ним дверь, тянет Ира. — А у меня случился первый поцелуй, — сообщает она крайне довольно Шасту по секрету. — Немного странно, что он случился сразу с двумя и при этом с девушками, — бормочет смущённо Ира, — но в целом мне очень понравилось.              — Ещё бы тебе не понравилось, — прыскает со смеху Шаст, легонько толкая смеющуюся Иру локтем в бок. — Как это вообще?.. И с кем???              — Мы играли в бутылочку, Олеся крутила, бутылка застряла ровно между мной и Оксаной, поэтому Леся решила засосать сразу двоих, это было… очень неловко.              Возникает логичный вопрос: сколько Олеся выпила?.. Стоит посмотреть в сторону, как этот вопрос отпадает — очевидно, дохуя. Под подначивающие крики и свист Адриана и Дани их Морена отжигает на столе, хотя бы без раздевания — и на том спасибо. Антона не было всего час, но этого оказалось более, чем просто достаточно «Пандоре», чтобы надраться по самое не могу. Вопрос только, чем они так надрались, потому что одним пивом тут не пахнет во всех смыслах.              Пройдя на кухню, Антон находит в своей квартире ещё и «фениксов», разумеется, с Робертом. Вряд ли их кто-то позвал, разве что Робертсон, услышавший на балконе, что у Шаста тусовка, — Антон не против, сейчас не тот случай, когда поговорка «меньше народу — больше кислорода» будет уместна.              — Для плохо пьянеющих, — усмехается Малевола, всовывая хвостом в руки Антона бутылку водки. Во-о-от, с чего бы быть против компании «Феникса» на вечер.              Если что-то и волновало Антона, к концу сегодняшнего дня список этих вещей значительно сократился. После половины бутылки водки уже не волнует в целом ничего. Завтра придётся вернуться к проблемам более и менее привычным, но это будет завтра, сегодня Антон и Роберт, «Пандора» и «Феникс» отдыхают и выпивают, танцуя под полупьяное, немного сбитое исполнение Призмы и Морены. Подтанцовка из световых двойников и духов больше неактуальна, в квартире и так яблоку негде упасть, но даже если бы было место, ни Элис, ни Олесю не хватило бы на эти трюки способностей, не под таким градусом.              Отошедшего открыть окна для хоть какого-то притока кислорода Антона обратно в толпу, танцевать затягивает сначала Адриан — не особо получается: Шаст проталкивает Ищейку в плечи через всю комнату к скромно выпивающему в углу Позу. Вторым пытается затянуть в танцы исцелённый Сонар — его Шаст точно так же отправляет к Малеволе. Он сегодня немножко Купидон, ну так, чисто по-братски. Ищейку к Позу, Сонара к Мэл, Виктора к Метиде притащил, как обещал, а дальше Брагина подталкивать не надо. Да уж, по нему видно, что балы ему ближе тусовок…              Всех, кто нуждался в пинке под зад, Антон пнул. Роберт с Фламбе и без Шаста справляются отлично. К восьми часам вечера на вечеринку всё-таки приходит Яннис, и для Антона это оказывается приятным сюрпризом: как бы они ни грызлись с Пиэси, но видеть то, что у Янниса по отношению к нему на глазах растёт симпатия, — это приятно, чертовски приятно после всего, что было в прошлом.              Яннис признаётся Антону, что лишь сейчас признался дочери, что работает сейчас с Шастом, с человеком, оплатившим лечение. Пытается оправдаться, мол, они до этого с дочерью почти не виделись, просто не доходили до этого разговора, не утаивал Яннис ничего… В конце концов, вместо каких-то дальнейший попыток объяснить, Яннис вытягивает из внутреннего кармана бомбера два маленьких листика, два рисунка.              На первом рисунке изображена маленькая девчачья фигура, на фоне которой стоит огромный волк с ангельскими крыльями и нимбом — это дочь Янниса так изобразила Зверя, сделала его своим ангелом хранителем, какая прелесть… Этот рисунок Яннис, краснея, просит оставить себе в подарок и «не смей, сука, выкинуть, блять», а второй рисунок, на котором изображён только Зверь, — подписать, если не трудно. Ну как, это дочь Янниса говорила «если ему не будет трудно, конечно», Яннис же говорит: «Ручкой чиркнул, а то чиркать будет нечем». Они подружатся с Фламбе…              Танцы танцами, попойки попойками, шутки над бурчащим, смущающимся Яннисом шутками, а Антону стоило оставить хотя бы маленький уголок своего сознания трезвым. Адриан всё-таки затащил Антона с Серёжей танцевать, не в смысле в паре их танцевать, а в смысле, что получилось двух главных отлынивающих от танцев заставить потанцевать со всеми! После провокационного «Танцуешь так, будто бы тебе не вернули позвоночник» от Арсения Шаст уже чисто показательно, из вредности, поддавшись на глупое «а слабо?», танцевал чуть ли не до потери сознания. Если так мотать головой и скакать, то можно и опять позвоночника лишиться, ей-богу.              Остаться хотя бы чуточку трезвым, не поддаваться на зов сирен в лице Адриана и Арсения стоило лишь по одной причине: время. Перевалившее за двенадцать часов ночи время. Когда не думающий ровным счётом ни о чём Антон открывает дверь квартиры и видит злую консьержку, трезвость приходит по щелчку пальцев, за секунду.              Вот так всегда и происходит, люди веселятся, кайфуют себе, а потом приходит какая-то консьержка… Ладно-ладно, Антон всё понимает, да и другим диспетчерам в апартаментах тоже надо поспать так-то. Под разочарованный вой (иначе это не назовёшь) Шаст быстро сворачивает вечеринку. После выключения колонки Призма какого-то хрена пытается начистить ему морду, но её вовремя перехватывает за пояс Фламбе и буквально (!) выносит из квартиры, пока матерящаяся Элис пытается проклясть Антона. Роберт извиняется, шёпотом, приблизившись к Шасту, сообщает, что у Призмы проблемы с регуляцией агрессии.              Следующей проблемой оказываются не желающие отлепляться друг от друга, надравшиеся Малевола и Сонар. Их приходится с помощью способности Янниса перетащить в квартиру Роберта отсыпаться, потому что приблизиться к спящему Сонару Малевола в горячке не даёт.              В целом, что «Пандора», что «Феникс» — сплошные психи. У Роберта все до последнего — бывшие злодеи, у Антона — травмированные шизики, неугодные власти. Ну серьёзно, блять, вот они, слева направо: латентный демон-садист и мошенник, журналистка Сплит, доктор Джекилл и мистер Хайд, снотворное на ножках; у этого сдохла вся команда, этот перебил свою семью, эта сама вообще мёртвая, а этого Шаст сначала в тюрьму посадил, а потом на работу взял. Безумие? Ещё какое.              Единственное, что, пожалуй, спасает Антона от того, чтобы не начать сходить с ума от мыслей о своей команде — он смотрит на них иначе, видит в первую очередь другое. При взгляде на «Пандору» Шаст видит упрямого и опытного детектива и умеющую находить свет и добро даже в кромешном мраке, больше не запуганную девочку. Видит умелого, умного доктора и не бросившего в беде соню. Видит воодушевляющего лидера, талантливую по всем фронтам ведьмочку и исправившегося для дочери героя, никак не злодея. И ещё Антон видит Арсения, и здесь слишком много слов, чтобы вместить их в этот абзац.              Засмотревшись на смотрящего через всю комнату на него так же Арсения, Антон не замечает, как опустела квартира, как стало тихо. Где-то на фоне было заверяющее «мы за ними присмотрим» от Иры и Серёжи и суетливое «ну, вроде, всех своих собрал» от Роберта — это всё для Антона было где-то на фоне. Все чувства, начиная с физических: зрение, нюх, слух, заканчивая эмоциями, — всё свелось только к Арсению.              В опустевшей квартире, в этой тишине Антон может расслышать ускоренные дыхание и сердцебиение — и это пиздец как льстит, хотя в большей степени заставляет собственные сердце с лёгкими превышать скорость. Антон может увидеть милый румянец, блеск в глазах, растрёпанные танцами волосы — и это всё пиздец как очаровывает.              Три плавных шага Арсения, и они уже стоят нос к носу, а Шаст умоляет уши с радостно виляющим хвостом не выскочить из тела, не позорить его, потому что чувствует: прям хочется!              — Ты очень красивый, — с улыбкой мурлычет Арсений, ставя руки по обе стороны от Антона, присевшего на край столешницы.              — Ты говорил, что одного этого мало, — припоминает Шаст, неотрывно глядя в глаза. Ладно, не неотрывно, на губы взгляд съезжает до постыдного часто.              — Одной красоты мало, да, но тебе стоило сказать сразу, что у тебя, кроме красоты, козырей полные рукава, — тянет шёпотом Арсений, потираясь кончиком носа об угол челюсти.              И всё-таки тело его предаёт, впервые со школы, но абсолютно таким же образом, как тогда.              — И правда выскочили, — удивлённо смеётся Арсений, проводя одной рукой по звериному уху, а сквозь пальцы второй пропускает длину хвоста.              То, что у Антона подгибаются коленки, — это на самом деле очень даже удобно, очень даже вовремя. Хорошее совпадение по таймингам, для Арсения это выглядит так, будто бы Антон просто согнулся, чтобы поцеловать, а сам Антон, едва касается Арсовых губ поцелуем, о том, что у него от касания подогнулись коленки, думать забывает. Слишком приятно… Почему настолько приятно?              От поцелуя с Арсением у Антона и звериные уши подрагивают, и хвост радостно мечется за спиной, и в груди всё трепетной бурей весеннего ветра разносит — едва ли дышать удаётся за всеми ощущениями. Это уже становится опасно для жизни, но оторваться не получается, слишком хорошо…              — Кое-кто мне сказал, что у меня смертельная нехватка обнимательного витамина, — прерывисто дыша, бормочет Арсений. — Мне нужно на реабилитацию.              — М, компания «Звастун» готова предложить вам полный пакет медицинских услуг, — довольно мурлычет Антон, обвиваясь руками вокруг Арсовой талии, укладывается подбородком на плечо. — В душ и обниматься, засыпая?              — Идеально… Именно то, что нужно, — устало улыбается Арсений, касаясь мягко губами скулы на несколько секунд.              Поцелуй в щёку, во вторую, в лоб и кончик носа — от касаний Арсовых губ по лицу расплывается тепло, кровь приливает, заставляя залиться румянцем. Выпускать его из рук не хочется до последнего, но Антон всё-таки заставляет себя разжать пальцы — ладони Арсения выскальзывают медленно из его рук, лишь в последний момент подушечки указательных пальцев касаются друг друга особенно ощутимо и почему-то в этом случайном жесте Антону видится обещание. Сложно сказать, обещание чего именно, это что-то слишком большое, чтобы объяснить словами, но при этом слишком маленькое, чтобы разглядеть глазами. Что-то бесконечно важное.              Антон правда не хочет превращаться в фаталиста, не хочет верить в судьбу, потому что не верил в неё с тех пор, как разбились первые розовые очки, разбились первым разрывом после отношений на полжизни. Антон не хочет быть фаталистом, но почему-то медленно, но верно становится им, снова и снова прокручивая в голове их историю с Арсением. Столько… Столько приведших в эту точку случайностей. Были ли они случайностями?              Если в их мире существуют Ад и демоны, Рай и ангелы, духи и ведьмы, магия и ведьмаки, суперсилы и пришельцы… Разве среди всего этого так странно, так глупо будет поверить в существование судьбы?              Антон правда не хочет превращаться в фаталиста, но, глядя на вышедшего из душа Арсения, не может не обращать внимания на чувство Связи, занявшее собой всё пространство в груди. И только одна мысль в голове, точнее одна строчка одной из любимых песен звучит в голове: «Нитью незримой нас намертво сшила игла». Да, никакого фатализма…