Связь

      

✶ ✶ ✶

             Волшебное стечение обстоятельств: вчера допоздна бухали и танцевали, на сон оставили, дай бог, часов шесть, а Антон вот почему-то просыпается с утра за четыре минуты до будильника. Потерянного сна из-за преждевременного пробуждения немного, да и хорошо, что получается успеть отменить будильник: не хочется будить Арсения…              Антону нужно с утра много времени, чтобы превратить себя спросонок в человека, Арсению, судя по прошлым ночёвкам, времени нужно в разы меньше, вот и не надо ему так рано просыпаться, пусть отдыхает. Конечно, само по себе нахождение в кровати другого человека не способствует сиюсекундному подъёму, хочется подольше с Арсением задержаться, порассматривать его почему-то насупленное во сне лицо… Арсу что-то снится, и это тревожит, Шаст надеется, что воспоминания об убитой семье перестанут беспокоить со временем, или хотя бы будут беспокоить меньше. Возможно ли это?..              В любом случае, с учётом того, что Арсений во сне начинает бормотать себе под нос, снится ему явно не отряд «Хепера», а… Адриан? Антон слышит смятое из-за едва ли разлепливающихся во сне губ Арсения «нет, Адриан, отстань, не хочу», и ворочается ещё, пытаясь, видимо, отстраниться от Ищейки. Шасту всего стоит не заржать в голос.              — Просто обними его, и он отстанет, — шепчет на ухо Антон.              — Не хочу, — чуть ли не слезливо фыркает во сне Арсений.              О, видимо, именно с этим Адриан к нему там, во сне, и лезет, даже во снах у людей выпрашивает обнимашки. Тут уже ничем Шаст помочь не может, всё, что Арсению остаётся, — дать Ищейке то, что ему нужно. Господи, ну и жуть. Жуть, как смешно.              Предательски бросая Арсения разбираться во сне с Адрианом в одиночку, Антон уходит в душ. Даже обнюхивать себя не хочется, запах пота от себя и так прекрасно чувствует, да и липкость на коже — проклятая жара Лос-Анджелеса.              После душа Антон заглядывает в комнату — Арсений всё ещё спит. Быстренько натянув на себя только шорты, Шаст уходит готовить завтрак. До того, как пришлось каждый день принимать лекарства, привычки готовить себе у Антона вообще не было, питался сплошными перекусами. Теперь отсутствие надобности кушать, чтобы не принимать таблетки натощак, грозится обернуться возвращением к старому образу жизни, но появившийся романтический партнёр в этом плане — хорошая подушка безопасности. Антон практически не готовит для себя, но вот когда есть, с кем разделить трапезу, — это совсем другое. Это мотивирует на готовку ещё больше, чем приём лекарств.              После зашторивания окна, из которого прямо в глаз тыкал копьём солнечный луч, Антон не отходит от плиты. Да, удивить ему в плане готовки сейчас нечем, холодильник практически пустой, но даже яичницу пытается сделать какой-то интересной. Как-то стырил у Оксаны парочку металлических формочек, вот и вбивает сейчас яйца в эти формочки, будут яичница-солнышко, две яичницы-цветочек и яичница-сердечко. Может, Антон, конечно, занимается глупостями, но на фоне всех глупостей за последнее время эта — безобидная, милая и приятная, такими глупостями хочется заниматься.              На второй сковородке жарится бекон, дзынькает тостер, из которого выпрыгивает белый хлеб, булькает кофе-машина — в последний раз кухня была настолько загруженной, когда они готовили на выходных с Оксаной. Хотя честнее будет сказать, когда на выходных готовила Оксана. Они-то с Робертом зажались по-мужски на балконе обсуждать… Надо будет спросить у Робби побольше о том, как там у них идут дела с Фламбе. Чёрт, на трезвую ведь Шаст не вытянет подробностей, надо было вчера вечером расспросить, но тогда от Роберта не отлипал ни на секунду Фламбе, вряд ли бы получилось украсть… С другой стороны, разве это наблюдение не является ответом уже по умолчанию? Фламбе весь вечер вился у кое-чьих ног ласковым котом, ну да, действительно, как у них там в отношениях, а оно не видно. Кстати, о котах! Антон наполняет кошачьи миски оравших, но остававшихся не услышанными за мыслями Аррии и Беллоны и быстро возвращается к плите, выключая подогрев.              Возясь с аккуратным снятием формочек, Антон невольно прислушивается — чистый рефлекс. Прислушивается, чуть вытягиваясь, потому что услышал шуршание и тихие шаги из спальни, — Арсений проснулся. Антон начинает возиться с формочками в ускоренных темпах, а тихие шаги тем временем приближаются. Кажется, к нему пытаются незаметно подкрасться со спины… Арс ведь понимает, что, как бы он тихо ни ходил, Антон всё равно услышит и учует запах?              Вообще-то, пытаться подкрасться к герою со звериными чутьём и инстинктами — опасная, Шаст бы даже сказал, самоубийственная затея. Там ведь и откусить башку, и поднять на когти могут, но Арсений всё равно крадётся. Антон целенаправленно не поворачивается, из любопытства, потому что хочет понять, предугадать, зачем Арс подкрадывается. Ножа в спину Шаст не ждёт, но… Зачем? Хочет напугать? Или, может, это уже просто привычка, и Арсений даже не замечает, что крадётся?              Вокруг пояса оборачиваются бледные руки, Антон чувствует голыми лопатками мягкость горячей со сна щеки… Если одну звериную реакцию в виде выскакивающих хвоста и ушей Антон Арсению уже спалил, может, спалить и вторую? А, к чёрту, горит сарай, гори и хата — Антон открывает Арсению ещё один прикол звериной составляющей: начинает громко от удовольствия, утробно мурчать.              — Это?.. — удивлённо отстраняется Арсений.              — Умею мурчать, — расплывается в улыбке Шаст, оборачиваясь к Арсению полностью. — Жутко звучит? — вздёргивая брови, смешливо спрашивает Антон.              — Нет, просто… Это было неожиданно, — хлопает глазами Арс, но эмоция удивления довольно быстро сменяется смущённым довольством: улыбка в поджатых губах, частое моргание и загоревшийся ярче румянец. Антон всё-таки сейчас откусит ему голову…              — Я тут почти закончил, — приходит в себя Шаст, — я буду накладывать…              — А я пока в душ, — кивает Арсений.              Всего на секунду, но этого достаточно, чтобы довести Антона до маленького инфаркта, Арс поднимается на носочки и прижимается губами к виску. Арсений убегает в душ… Первую минуту Антон просто стоит, как стоял, вторую минуту смотрит пусто в зачем-то открытый холодильник, третью — матерится на замеченный, выскочивший из копчика хвост. Никогда такого не было и вот опять!              Хвост благополучно втянут в жопу, ну, в копчик, не в анальное отверстие. Какой ужас… Хвост убран, еда на тарелках, майка надета, кофе на столе. Судя по звукам, Арсений из душа пошёл в комнату одеваться в свою одежду, спал-то он в Шастовой майке… Антон думал о том, чтобы отдать футболку, в которой Арс у него спал, в качестве сувенира, когда Арсений будет возвращаться в Питер, сейчас отдавать не хочется. Арсения отдавать не хочется. Впрочем, и не надо, так что всё нормально.              В квартиру стучатся, и Шаст лениво плетётся к дверям. Тревоги нет, потому что апартаменты диспетчеров хорошо охраняются, а со всеми врагами они, вроде как, разобрались в большей степени. Нет, ну, придурки в Эл-Эй никогда не закончатся, но сюда бы они не пролезли, консьержка бы испепелила. Не фигурально. Буквально.              — Просто возьми и не задавай лишних вопросов, — требует Робертсон, всовывая в руки Антона достаточно большого размера подарочный пакет.              Изгибая вопросительно бровь, Антон заглядывает быстро внутрь: дорогой виски, выёбистые конфеты, новые игрушки для кошек и коллекционная майка футбольной команды Лос-Анджелеса. Так-так-так… Это с чего Антону такое счастье привалило?              — Робби, мы ведь это уже обсуждали, ты не в моём вкусе, — состраивает жалобную моську Антон. — Ты сказал не спрашивать, но…              Шаст и не спрашивает, оставляет своё «но» висеть в воздухе, скользя изучающим взглядом по Роберту. Вроде, и не особо что-то изменилось: привычно помятый, хронически уставший, с цепким взглядом, но какой-то… более счастливый, что ли.              — В общем, это тебе моё «Мерси, спасибо, что ты есть», — кивает Роберт. — Надо ещё Бекона выгулять, так что я пойду…              — Стоя-я-ять, — расплываясь в широкой улыбке, Шаст ловит за руку, замечая Кое-что. — Новая стрижка, Робби?              — Что? Нет, о чём ты? — хмурится Роберт.              — Огненная укладка, что-то новенькое в парикмахерской моде, — злорадненько тянет Антон.              — О чём ты вообще?..              — У тебя волосы на затылке опалены, Робби, — не сдержавшись, заходится смехом в голос Шаст. О, кажется, он впервые видит покрасневшего настолько резко и от смущения Робертсона! Джекпот и с самого утра! — Это он тебе волосы сжёг во время поцелуя или вжимал твою башку в подушку, когда?.. Я думал, в первый раз ты будешь сверху, — прислоняясь плечом к дверному проёму, тянет с улыбкой от уха до уха Антон.              — Я и был, но одного раза оказалось мало, — спесиво буркает Роберт, закатывая глаза. Да-да, защищайся, нет, Шаст сейчас из штанов от радости выпрыгнет. — В общем, тебе спасибо за… Сам знаешь, а я пошёл выгулять Бекона.              — Да пожжи ты, успеешь, — снова ловит за локоть Антон. — Как прошло-то хоть?              — Волосы прям пиздец опалены? — поворачиваясь затылком к Шасту, спрашивает Робертсон.              — Могу состричь тебе опаленные концы, но ты с темы не съезжай, — кивая в сторону квартиры, зазывает Антон. — Давай-давай, заходи.              Арсений курит на балконе, не смущает Роберта лишними ушами, а Шаст вот свои уши греть о такие истории только рад. У него уже лицо болит улыбаться от естественно скромного на детали, но хоть какого-то рассказа от Робби. Разумеется, Роберт делает акцент на чувствах, на эмоциях и словах, а не на том, кто кого за что трогал и куда пихал, и это… Это слушать Антону на самом деле намного интереснее, но он то и дело вкидывает ехидные вопросики, чтобы Роберт, не дай бог, не увидел в нём романтика.              — Все улики горячего во всех смыслах секса уничтожены, сэр! — убрав состриженные опаленные кончики волос Роберта, отдаёт честь Антон.              — Тише ты, — шикает Робертсон, краснея.              — Сэр, так точно, сэр, никакого горячего секса, сэр!              — Я тебя сейчас придушу!              — У вас всё нормально? — дёргает бровью пришедший на кухню Арсений.              Ехидная усмешка и красноречивый взгляд Антона на Роберта должны были поставить его в положение проигравшего, но Шаст, видимо, забыл, с кем имеет дело…              — Я пришёл с подарком, предложил ему секс без обязательств, а он признался, что у него импотенция, — тяжело вздыхает Роберт, жалостливо сводя брови при взгляде на Антона. — Теперь пытается отшучиваться, ну, ты сам всё услышал про «никакого секса, сэр». Что ж, довольно печально…              — Ах ты сука, — неверяще вздыхает Шаст, провожая Роберта из кухни взглядом. Только краской заплывает сам постепенно.              — Ты, кстати, не заинтересован в сексе без обязательств? — интересуется невзначай Роберт, поднимая равнодушный взгляд к опешившему Арсению.              — Э…              — Ну, он-то этого дать не может, у него не стоит, — кивая на Шаста, нарочито тяжко вздыхает Робертсон. — В общем, обращайся, если что, ты знаешь, где моя кварти… — договорить Роберту не даёт брошенный в него Антонов тапок, приходится заткнуться, чтобы вовремя наклониться и, заржав, убежать.              — Тварь веснушчатая, — тяжело дышит раскрасневшийся Антон. — Я не… У меня всё в порядке с этим!              — Я рад, что ты проработал принятие этого момента, — скорбно кивает Арсений.              — Да стоит у меня!              — А, значит, отрицание ещё только, ну, это первый шаг, Шаст…              Понимая, что над ним попросту издеваются, Антон больше не спорит, усаживается за стол, пыхтит надутым ежом себе под нос. Недовольство улетучивается быстро, стоит словить на себе Этот взгляд Арсения. По-милому любопытный, заинтересованный и слишком открыто влюблённый, если быть до конца честным.              — Я буду жить у тебя, — не спрашивает, а ставит перед фактом Арсений, принимаясь за завтрак.              Антон более чем просто не против, но немного в шоке от того, что у него даже чисто для приличия не спрашивают. Хотя, наверное, смысла спрашивать нет, и так всё понятно.              — Я понимаю, что тебе не нравится конфетно-букетный период, но… Ты решил сразу в замужнюю бытовуху? С места в канаву? — усмехается уголком губ Антон.              — В карьер. С места в карьер, Шаст, — прыскает со смеху Арсений. Блять, да когда у него в жизни не будет проблем с этими ебучими поговорками, за что ему это! — Или для тебя замужняя бытовуха по своему определению ближе к сточной канаве? — смешливо дёргает бровью Арсений.              — Просто забыл, как правильно, — неловко бормочет Антон. — Ты красивый…              — А ты повторяешься, — усмехается мягко Арс. — Но я тоже, пожалуй, повторюсь, ты тоже, Шаст. Кушай, — тыча вилкой в сторону Антоновой тарелки, улыбается Арсений.              Антон кивает, хватаясь за вилку уж слишком быстро, импульсивно, но к своей еде не притрагивается, замирает резко, затаив дыхание. Взгляд замер на тарелке Арсения, на кусочках яичниц, тоста и бекона, которые не размолоты в кашу. Арсений не перемалывает вилкой еду, не превращает в пюре, просто отламывает боковой частью вилки и ест спокойно… Это не должно настолько Шаста цеплять, не должно, блять, но сердце сжимает пиздец сильно и слёзы лезут на глаза.              — Что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает Арсений, вытягиваясь.              — Нет, — приходится прочистить горло, чтобы не сипел голос. — Просто сдержал зевок, от этого всегда глаза слезятся. Как ты себя чувствуешь?              — Честно? Намного лучше, — Арсений говорит это такой интонацией, будто бы это удивляет его самого. — Метида предупреждала меня, что время от времени мне может даже после улучшения снова становиться хуже, но… Сейчас я просто рад, что сегодня чувствую себя хорошо. Галлюцинаций последние дни не было, кошмаров — тоже. Меня будет накрывать время от времени, пока мы с Метидой не разберёмся с этим до конца, но… Чувствовать себя вот так… Ты даже не представляешь, как важно это ощущается после того, как я чувствовал себя… совсем недавно.              — Я очень рад, — искренне улыбаясь, шепчет Антон. По груди изнутри прокатывается прерывистый вздох удовлетворения. — Ты можешь рассчитывать на мою помощь, на помощь команды, если будет нужно, в смысле, ты можешь делиться чувствами не только с доктором Метидой…              — Да, я знаю, я понимаю, — мягко улыбается Арсений, кивая. — Спасибо. Наверняка мне понадобится эта помощь, эта поддержка, но сегодня я бы хотел, чтобы со мной делили радость, а не горе.              — Как скажешь, — легко усмехается Шаст. — Но знаешь, ты не прав, ну, насчёт кошмаров. Соврал, когда сказал, что их не было сегодня.              — Я разбудил тебя ночью? Не помню, чтобы мне снилось что-то…              — Адриан лез к тебе с обнимашками? — дёргает бровью Антон, ухмыляясь уголком губ. Нахмуренное в сосредоточенности лицо Арсения тут же расслабляется, Арс закатывает глаза, вздыхая.              — Я говорил во сне? Блять, он ведь правда чуть не превратил этот сон в кошмар, я терпеть не могу, когда меня начинают упрашивать сделать что-то, когда я уже сказал «нет»! — бурчит Арсений, активнее напихивая в рот яичницу. — Сказали «нет» — значит «нет». «Ну, я всего на минуточку. Да я чуть-чуть тебя приобниму, легонько. Да тебе жалко, что ли?». Какого хрена? — с широко раскрытыми глазами выпаливает Арсений, укладывая обе ладони на столе поднятыми внутренними частями вверх, как бы разводя руками.              — Ты уверен, что это не была метафора на изнасилование? — тянет Антон.              — Я так себя и ощущал в этом сне! Будто бы меня пытаются изнасиловать.              — Стоит поговорить с Адрианом, — усмехается тихо Антон, качая головой.              — Что? Зачем? Это же просто сон, — хмурится потерянно Арсений.              — Ну, почему-то же он приснился сегодня… Просто так, думаешь?              — Ну… Вообще вчера кое-что было, — зажимаясь, бормочет Арсений. У Антона брови взлетают до середины лба. — Ничего такого! Он просто был пиздец пьяным и, пока стоял рядом и разговаривал, всё время… меня… трогал. Это странно звучит, — выставляет перед собой ладони Арс, широко распахивая глаза. — Просто он постоянно трогает, ничего такого, казалось бы, ну там, за плечи, по спине хлопает, за пояс может, за локоть, за руку, перекинуть свою руку через плечо. Он вёл себя так же с Малеволой, и у неё не было на это какой-либо реакции, у Серёжи тоже не было на это реакции, но для меня это… будто бы уже слишком, — передёргивая плечами, заключает Арсений.              — Неприятно?              — Нет, не то чтобы прямо неприятно, не мерзко, просто… — Арсений замолкает, бегает взглядом по столу, пытаясь подобрать слово. — Думаю, дело в температуре тела, я не люблю, когда чужие касания прямо-таки горячие, когда и так жарко.              — О, точно, он же ещё в демонической форме, — тихо посмеивается Антон. — Да, понимаю, тоже не люблю.              — Слушай, эм, оставим этот разговор только между нами, ладно? — опасливо косясь на Шаста, тихо спрашивает Арсений. — Твоё «надо поговорить с ним» меня немного напрягло, я не хочу, чтобы Адриан подумал что-то не то, чтобы загнался… Он мне не неприятен, просто кругом было и так много различных раздражителей, нет, не в том смысле, что меня раздражает Адриан, — спотыкается в словах Арс. — В смысле, что было жарко, музыка, разговоры, алкоголь, шум, а тут ещё и тактильности столько, у меня был перегруз нервной системы.              — И с каких пор мы так волнуемся о чувствах Адриана? — пакостно мурлычет Антон, подставляя кулак под щёку. — Разве он нас не бесит?              — Бесит и ещё как, — ворчит недовольным шёпотом Арсений, дырявя зубцами вилки тост. — Везде всё по максимально мягкому сценарию у него в совершенно не «мягких» местах и обстоятельствах. Бесит, как и любой богом в сраку поцелованный, но… Не хочу его обижать, — на выдохе почти что одними губами произносит Арс. — Да и нам это не выгодно, так? Если он расстроится, будут проблемы на работе, уйдёт в самоволку, да и наклонности у него какие-то суицидальные, мало ли что в голову стрельнет, не хочется брать ответственность за чью-то жизнь из-за того, что было некомфортно в моменте прикосновений, — сбито тараторит Арсений.              — Арс, — окликает Антон, расплываясь в мягкой улыбке. — Тебе необязательно искать рациональные причины и резонно оправдывать мотивы, продиктованные симпатией.              — Да блять… Нет тут никакой симпатии, — буркает Арсений, только вот верхушки ушей горят заметно.              — Я рад, что ты пропитался к ним светлыми чувствами, — открыто говорит Шаст, заглядывая в нерешительно поднятые к нему глаза. — То, как ты сейчас общаешься с Адрианом, Димой, Даней — это то, что я хотел видеть с самого начала, и я рад, что всё наконец так. И ещё больше рад от того, что это произошло не по моему наставлению, а сложилось естественным путём. Мне стоило сразу понять, что главная ценность, формирующая доверие у тебя, — это способность и готовность защищать, разделять бой. Мне стоило заметить это сразу: я отправлял тебя на задания чаще всего с Серёжей и Олесей, и именно с ними у тебя не было никаких тёрок. Отправил на задание с Даней — вы достаточно быстро притёрлись. Поз тебя с простудой выхаживал — вот и он уже в милости. Я, вроде, и замечал, и понимал это, но почему-то создавал больше преград, чем помогал. Думал, раз ты так общаешься с Позом и Даней, то отправлять тебя с ними на опасные задания — бред, ведь никакой слаженности нет, но… Тут я проебался как диспетчер. Надо было давать вам больше работать вместе, вам нужно было больше взаимодействия, а я вместо этого наоборот создавал между вами преграду, но от тебя требовал подружиться с ними. Это мой косяк, — пожимает плечами Антон.              — Не бери на себя вину, это неуместно, — протестует Арсений. — Нормальные люди умеют и без критически опасных ситуаций находить общий язык и формировать доверие с другими.              — Нормальные… Да, умеют, но мы не нормальные, — пожимает плечами Шаст. — Я даже не про всю эту историю с «Пандорой», не лично про нас, а в целом, про героев и тех, кто им помогает. У нас профдеформация, как у военных, на нас ответственность и груз, которые «нормальных» бы раздавили в первый же день, — тыча ритмично словам пальцем в стол, чеканит Антон. — Мы рискуем своими жизнями ради удовлетворения своего эго. Да, есть идеалисты вроде Поза, те, кто работает, потому что хочет делать мир лучше, бла-бла-бла, но мы в большинстве своём не такие. Мы работаем не для идеи высшего блага, а для того, чтобы… Залатать что-то в себе. Нормальные, Арс? Очень далеко от этого. Мы не можем слезть с иглы чувствования собственной значимости, даже не пытаемся… Наверное, нет ничего удивительного в том, что быстрее мы проникаемся доверием и симпатией к тем, кто помогает нам с тем, чтобы просунуть эту иглу ещё глубже. Помогает тебе кто-то в бою, прикрывает, спасает тебе жизнь — это всё дополнительная приправа к ощущению. Собственной. Значимости.              — Это звучит неправильно, — тяжело вздыхает Арсений. — Хотя… На фоне всего, чтобы было, не так уж и плохо, наверное. Я бы хотел смотреть на это под другим углом, более… романтичным что ли, не хочу уходить в реализм, не то настроение, — тихо усмехается Арс, качая головой.              — Значит, к чёрту реализм сегодня, — легко соглашается Антон. — Допиваем кофе и будем… Секунду, — Шаст отвлекается на высветившееся на экране уведомление о сообщении, имя пользователя заставляет проверить переписку сразу. — Так, ты допивай, собирайся, я отойду на время, — бормочет Антон, быстро выбираясь из-за стола.              — Что-то случилось? — взволнованно спрашивает Арсений.              — Виктор отлетает, хочет поговорить о чём-то до отбытия, я постараюсь быстро! — бросает Шаст, уже вылетая из квартиры.              И чего это Брагину приспичило отлетать в такую рань и с крыши апартаментов? Выглядит так, будто бы он специально попросил лётчика остановиться на крыше дома Антона, чтобы поговорить, но… О чём? Вроде же, всё обсудили вчера, закончили на довольно логичной ноте, мол, ждите новостей после моей личной проверки ОСА, до связи, все дела.              Либо у Виктора настолько древнее воспитание, что он не может улететь, не попрощавшись с Антоном с учётом всех формальностей (Шасту бы и фотки с иллюминатора хватило), либо появилась какая-то проблема, срочно требующая обсуждения с глазу на глаз. Ну, или же Виктору было жизненно необходим зритель, который увидит его на краю крыши, смотрящим на город. Нет, зрелище, конечно, ничё такое, и волосы у него развеиваются красиво, и пальто… Стоп, блять, как он не сжарился в этом пальто в Лос-Анджелесе???              — Вы очень хмур, друг мой, — подражая чужой манере речи, со скорбной миной кивает Антон.              На пару секунд губы Виктора трогает улыбка, он смотрит на Антона коротко, довольно быстро возвращает свой взгляд к городу под ногами. Брагин действительно выглядит хмурым, но не недовольным, скорее… опечаленным? «Опечаленным», Господи, надо завязывать общаться с этим человеком, а то Антон скоро начнёт разговаривать типа «О, сударь мой любезный, который час нынче, не подскажете ли мне?». Опечаленный, блять, — грустный до пизды стоит, во!              — Чё кислый такой? — опираясь локтями на ограждение крыши, заглядывая внимательно в лицо, спрашивает Антон. После этого вопроса у Брагина глаза становятся ещё более грустными. Смотрит вот с этой физиономией за горизонт, ветер всё ему треплет, нет, Антон не удержится… — Представляешь себя в клипе? Хэллоу-у-у, итс ми-и-и…              — Господи, — раздражённо вздыхает Брагин, крепко жмурясь.              — Испортил момент? — усмехается Шаст. — Чё ты кислый такой, Вик? С Метидой что-то пошло не по плану?              — О, нет, с Софи всё прошло, хм, более, чем приемлемо, — улыбается мягко Виктор, опуская взгляд.              — Приемлемо. Ебать, меня бы такая оценка свиданки со мной задела, — фыркает Антон.              — Хорошо, выражаясь вашим языком, всё прошло ах… мх…              — Ты просто начал стонать или не смог выдавить из себя слово «охуенно»? — заходится смехом Антон. — Не верю, что ты вообще не материшься.              — Нецензурные выражения, к которым привык мой язык, мягко говоря, к теперешнему времени неактуальны, говоря проще, считаются устаревшими, — пожимает плечами Виктор.              — Например?              — Чванливый, мордофиля, белебеня, ерохвост.              — Это какое-то ведьмачье заклинание сейчас было? — смешливо дёргает бровью Антон. — М-да, ты и правда чертовски стар, Вик. Слушай, у меня смена через час начнётся, ещё добраться нужно, я оценил твоё приглашение полюбоваться тобой, очень красивый, бесспорно, можно я пойду?              — Скажите что-нибудь мотивирующее, — просит тихо Виктор.              Та-а-ак… Антону начинать паниковать или ещё рано? Это что вообще только что было?              — Что, прости?              — Замотивируйте меня, — повторяет Виктор, кивая. Смотрит упрямо, кажется, не шутит. — Во время проверки мы прослушивали записи разговоров вас с командой, время от времени вы выступали с действительно вдохновляющими речами, вот я и подумал… Может, у вас найдутся слова для меня?              — Ну да… Есть кое-что, — кивает Шаст, хмурясь. Кладёт ладонь навострившему уши Виктору на плечо, смотрит максимально серьёзно. — Не грусти, а то писька не будет расти. Кто грустит, тот трансвестит, Вик.              — Господи, — сквозь зубы шипит Виктор, закатывая глаза.              — Ты такой набожный, — не сдерживается Шаст, смеётся, пока Брагин качает негодующе головой. — Серьёзно, Виктор, блять, ну хули такой кислый? Понимаю, устал, заебался, впереди работы непочатый край, но разве это не обычная рутина МАГ? Что-то мне не верится, что дело в этом.              — У меня плохое предчувствие, — тихо признаётся Виктор. — Через два дня, в обед по местному времени я буду выступать с докладом перед командованием ОСА и…              — Ты же будешь там не один? — обеспокоенно интересуется Антон.              — Разумеется, ещё несколько агентов МАГ будут меня сопровождать, дело не в этом, — качает головой Виктор. — За себя я не боюсь… Я прожил столько лет, так что… С каждым прожитым десятилетием смерть всё меньше пугает. Никогда не понимал стариков, боящихся смерти. Что толку цепляться за жизнь, когда твоё тело подводит тебя до той степени, что ты даже с привычными бытовыми вещами не в состоянии справиться самостоятельно? Я бы предпочёл, чтобы моё сознание кануло в Лету, нежели продолжало существовать в оковах тела, на которое я бы не мог больше повлиять.              — Мне не нравится это настроение и этот разговор, — хмурясь, напрягшись, бормочет Антон.              — Помогите мне ответить на вопрос, никак не могу найти истину, — тихо вздыхает Виктор, прикрывая глаза. — Диалог — это новый виток эволюции разумных существ? Или как раз таки ошибка эволюции?              — А если попроще сформулировать? — ещё сильнее хмурится Антон.              — Действительно ли более разумно пытаться выпросить у хищника компромисс, нежели бежать или бить? Да, мы не животные с точки зрения разумности, но… Может, в этом и проблема? Может, поэтому нет баланса? — тяжело вдыхает Брагин, пусто глядя за горизонт. — Когда я просил Союз и Конфедерацию здесь, в Штатах, прислушаться друг к другу, — меня слушать не стали, предпочли развязать гражданскую войну, в которой погибло свыше 360-ти тысяч человек. Когда я просил Испанию на международном саммите уступить, дать Кубе независимость, они решили начать Десятилетнюю войну — 300 тысяч погибших, среди которых огромный процент — мирное население. И так год за годом. Русско-турецкая война, Вторая англо-афганская, Петербургский договор, гражданская в Чили, японо-китайская война, первая греко-турецкая…              Антон только тяжело вздыхает, понуро качая головой. Наверное, помнить всё это действительно хреново…              — Когда я просил Николая пересмотреть устои империи, он меня не послушал, и вот страдают люди…              — Николай, в смысле… Николай II?..              — Да.              — Ебать, — вырывается тихо из Антона.              — Почему постоянно из-за группы конкретных лиц страдают люди, которые не имеют к этому никакого отношения? — растирая виски, бормочет Виктор. — Причём, люди с обеих сторон. Из-за тщеславия и упрямства одних другие должны отдавать жизни, бросать всё, что есть, и бежать, чтобы остаться в живых, это… безумие, — выдавливает из себя Брагин, вжимаясь пальцами в перила ограждения. — Но… Что большее безумие, так это то, что я, прыгая туда-сюда по карте, всё ещё пытаюсь вести с ними Диалог, — горько усмехается Виктор, сморщиваясь. — Они не стали меня слушать ни в одном из времён, ни в одной из ситуаций. Меня не слушали с предупреждениями во время Первой мировой, махнули на меня рукой, когда мы с тогдашними коллегами били тревогу в преддверии Второй, меня послали к чёрту, когда рванул Чернобыль, проигнорировали в лице меня всю МАГ, когда я грозил верхушке США ответными мерами при вторжении во Вьетнам, а после, в Ирак. Не-е-ет, никто, даже ни на секунду, ни разу не решил прислушаться.              За всё время со знакомства с теми, кто был с Шастом рядом в домике Ричарда, Антон хотя бы раз видел разбитыми, раздавленными каждого. Всех пандоровцев, Метиду, а теперь видит таким и Виктора. Видит, как сводит спазмом шею от подавленного крика, видит спрятанные злые слёзы в глазах, видит дрожь в руках и обострившиеся от сжатия челюсти скулы. Всё, чтобы не расплакаться от отчаяния. Антону тоже хочется часто, и как с этим бороться, каждому искать самому, всё индивидуально, но для Виктора Шаст видит только один вариант…              — Люди так гордятся своим изобретением в виде речи, — продолжает Виктор, раздражённо взмахивая рукой. — Называем себя единственным разумным видом, потому что научились разговаривать, но какое это имеет значение, если никто так и не научился слушать? — новый взмах рукой, более импульсивный и неосторожный — Брагин ударяется фалангами пальцев о металл ограждения и срывается на тихое, болезненное шипение.              — Уходи с этой работы, — в ответ на это Антон получает только скептичный, нервный смешок. — Я серьёзно, Виктор, она тебя уничтожает.              — Она единственное, что у меня есть, — у Брагина так напрягается тело, что внешне кажется, будто он превратился в камень. — Всё, что у меня осталось, Антон, это… Вся моя семья уже как полтора века мертва, от моих друзей и приятелей остались лишь правнуки, все, кого я любил, уже давно… Работа — единственное, что никогда не закончится. Я… Я не позволил себе попытаться с Софи, потому что…              Участившиеся запинки, начавший дрожать голос, сбивающиеся мысли — всё это так непривычно при наблюдении за Виктором, у Шаста сжимается болезненно сердце. Брагин замолкает, сжимает-разжимает кулаки, пытаясь выровнять дыхание. Это слишком, Антону его жалко — всё-таки лезет к Виктору обниматься и даже не встречает сопротивления. Шаст гладит осторожно по спине, слышит, как приходят в относительную норму сбившиеся дыхание с сердцебиением в чужом теле.              — Спасибо, — тихо благодарит за поддержку Виктор. Два осторожных хлопка по спине Антона, и Виктор отстраняет осторожно от себя, отодвигая за плечи. — Прошу прощения, эмоции нагнали, дал слабину, — неловко прочищает горло Брагин, уводя смущённый взгляд обратно к виду на город. — В ответственный момент такого не случится, не подведу, не переживайте.              — Да я об этом не беспокоюсь, — тяжело вздыхает Антон, закуривая. — Твоё самочувствие беспокоит больше.              — Я буду в порядке, — обещает Виктор. — Думаю, проблема в том, что за последнюю неделю я оторвался от привычной для себя реальности, в моей работе, в моей жизни это опасно. Иногда на контрастах привычное начинает казаться… ужасным.              — А может, правда в том, что оно действительное ужасное, и не надо его делать «привычным»? — многозначительно заглядывая в глаза, тянет Антон.              — От привычного я уже значительно отошёл, Антон, — взгляд Виктора пустеет, улыбка выглядит как-то… странно, отчуждённо. — То, на что я иду, то, что я собираюсь сделать, — Брагин прерывается на тяжёлый вздох, — это уже не из «привычного». Думаю, я прислушаюсь к вашему совету, покину свой пост в МАГ после окончания суда над Дизоноровым. Обещанное вам доведу до конца, не беспокойтесь, не люблю оставлять дела незаконченными.              — Себя главное не закончи, — фыркает недовольно Шаст. Из Виктора вырывается ещё более странная улыбка. — И что у тебя в голове вообще?..              — О, вам правда интересно? — фиглярствует Брагин, тихо смеясь. — Я бы хотел поделиться с вами некоторыми мыслями, но боюсь, что для вашего жизненного «стажа» они могут прозвучать пугающе, так что я обсужу это с кем-то ближе ко мне по возрасту.              — Ты только что назвал меня мелким пиздюком? — дёргает бровью Антон.              — Я бы сказал, «недостаточно опытным».              — Мелким пиздюком, — кивает Антон, тяжело вздыхает. — Ну ладно, найди кого-то под две сотки лет, проще найти будет среди демонов или других ведьмаков. Но, чтобы ты знал, о боли в спине я знаю достаточно.              — Хорошо, что не продолжите узнавать ещё больше, — мягко улыбается Брагин. — У последней главы вашей жизненной истории — хороший, счастливый финал, надеюсь, у следующих глав будет так же.              — Ощущение, что ты прощаешься со мной не на неделю, а навсегда, — хмурится Шаст, внимательно разглядывая чужое лицо. Впрочем, это абсолютно бесполезно, по лицу Виктора не понимает ровным счётом ничего. — Вик, что ты задумал?              — Я открыл вам все свои планы, — со смешком пожимает плечами Виктор. — У вас осталось мало времени до работы, а ещё добраться нужно, не буду вас боле задерживать, так что… будем прощаться. Рассвет… Рarabellum…              — Чего? — потерянно хмурится Шаст. — Это название какого-то химического элемента? Что это?..              — Парабеллум — так я называю вас в голове уже какое-то время, — улыбается Виктор. — В современной, ну или уже не совсем современной, русской культуре это слово закрепилось в лексике в значении мощного огнестрельного оружия. Парабеллум — это… Так прозвали пистолет Люгера, выдающееся оружие своего времени.              — И почему я ассоциируюсь у тебя с пушкой?..              — Потому что название «парабеллум» этот пистолет получил от латинского выражения «Si vis pacem, para bellum», или же… «Хочешь мира, готовься к войне», — кивая с пустым взглядом, тихо говорит Виктор. — Мне кажется, это выражение хорошо отображает вашу натуру: сражение — всегда для защиты, и никогда для нападения.              — Ты пугаешь меня своим настроем ещё больше…              — А когда я вас не пугал? — усмехается уголком губ Виктор, вдёргивая брови.              — Вообще ни разу такого не было, — буркает Антон, ведя плечом. — Ну что, тогда… Удачи тебе.              — Удача сама не приходит, её работа за руку приводит, — хмыкает Брагин.              — Опять поговорки… У меня от них скоро задёргается глаз, — морщится Антон.              — E questo il fiore del partigiano, morto per la libertà, — пожимая руку, улыбаясь, бормочет нараспев себе под нос Виктор.              — Ведьмачьи проклятия? — дёргает бровью Антон.              — Они самые, Антон Андреевич, — заверяюще кивает Брагин. — И заканчивая это проклятие, говорю вам: bella, ciao.              — Э, да, чао, — потерянно отзывается Антон, провожая хмурым взглядом ушедшего больно уж бодро к самолёту Виктора. Нет, серьёзно, у Шаста хреновое предчувствие…              Пока ждёт лифт, вспоминает, где слышал это «белла, чао», сращивает, вспоминая мотив какой-то старой песни, которую перепели в ремиксе для сериала. Наверняка с учётом возраста Виктора он знает и поёт именно оригинал. Не придавая особенного значения тому, что Брагин распрощался строчкой песни, Антон лезет в гугл, чтобы просто убедиться, что такая песня действительно есть и не путает ли он ничего.              — Да, не придумал, — с усмешкой облегчённо фыркает себе под нос Антон, выходя из лифта на этаже своей квартиры.              Хочет спрятать телефон в задний карман, успокоившись в том, что касается своих музыкальных познаний, Антон резко останавливается у дверей квартиры. Глаза зацепились за одно только слово: Сопротивление.              — Блять-блять-блять, нет, ты же не такой тупой, правда? — тараторит шёпотом Антон, бегая взглядом по строчкам статьи.              Это не просто итальянская песенка, это целая история — это песня итальянских партизан времён Второй мировой, участников Сопротивления, участвовавших в гражданской войне на территории оккупированной Италии. Это песня — прощание уходящего на войну. Парабеллум…              — Всё нормально? — тихо спрашивает Арсений, касаясь плеча.              Зайдя в квартиру, Шаст так и остался стоять у двери, вжавшись в неё спиной и затылком. Сложить одно с другим, чтобы понять, что было в голове у Виктора, становится совсем несложно. Все эти разговоры о бессмысленности диалога, о сражении с насилием насилием, о «хочешь мира, готовься к войне» и «я закончу дело». Каким бы ни был следующий шаг Брагина, как бы это ни выглядело… лишь бы свою жизнь за это не отдавал, а от преследования МАГ и ОСА, если Вик там всех перебьёт, Шаст уж его спрячет.              — Сегодня очень жарко, — натянуто усмехается Антон. — Слушай, а как ты вообще в этой форме по Эл-Эй передвигаешься? Ты после смены одежду выжимаешь?              — Она легче, чем кажется, — фыркает Арсений. — Нужно уже бежать…              — Не успел попить кофе, — вздыхает тяжко Антон, забрасывая на плечо рюкзак.              — Я принесу тебе кружечку в офисе, — обещает Арс, буквально выталкивая Антона в плечи из квартиры. — Серьёзно, Шаст, принесу я тебе кофе, мы опаздываем!              Ладно-ладно, кофе и правда можно выпить уже на рабочем месте, а времени добраться у них осталось впритык. Успеют даже за пять минут, если будут идти быстрым шагом. Не дойдя до лифта, Антон возвращается в квартиру: забыл поцеловать кошек.              

✶ ✶ ✶

             Когда Антон с Арсением добираются до работы, все пандоровцы уже оказываются на месте, внимание Шаста с дверей привлекают две интересные вещи. Во-первых, Серёжа не спит и даже не выглядит сонным! Звучит, может, не так уж и значительно, но для Антона это важный показатель того, что Морфею становится лучше, он перестаёт сбегать от реальности. Надо будет поговорить с Серёжей об этом, рассказать о том, что Шаст из-за проникновения в память генералу теперь знает о личной трагедии Морфея, хочется выразить свои соболезнования и поддержать, но не сейчас точно, Антон боится вогнать Серёжу в тоску этим разговором.              Второе, что привлекает сегодня внимание, и привлекает его ебать как сильно, — сменившийся имидж Информисы. Глядя на Иру, бегая взглядом по чуть зажавшейся в плечах, «обновлённой» Информисе, Антон выдавливает из себя лишь ёмкое «вау, ебать». Скорее всего способностью Ира изменила причёску и местами цвет волос на асимметричный укороченный маллет с белыми прядями. Эта причёска, чёрные тени и укороченная косуха — да, стилёк получился немного злодейский, но Ире безумно идёт!              Чем дольше Антон её разглядывает, тем больше убеждается в том, что в смене имиджа Ире помогали Олеся и Адриан, читается в этом стиле их вкус, но при этом, соединившись на Информисе в новый, выглядит очень даже… индивидуально? В общем, Ире очень идёт. Информиса подтверждает, что ей помогли Ищейка с Мореной, и куртка Адрианова, а Олеся отстегнула Ире на время часть своих украшений.              В планах на ближайшие выходные у них с Ищейкой и Лесей обновление Ириного гардероба. Ещё, как говорит Информиса, ей бы хотелось добавить в свой гардероб что-то более спортивное, что-то похожее на то, что носит Даня… Разумеется, Амброзия сиюсекундно, радостно присоединяется к планам шопиться на выходных. Наблюдать за их сближением всё больше и больше всё-таки греет душу Антону слишком сильно. Наблюдать за тем, как Ира выбирается шаг за шагом из скорлупы, в которую загнала «реабилитация» ОСА, ощущается бесконечно значимым.              От монолога Олеси про то, что осталось только до конца самооценку Ире поднять, чтобы внешний вид с самоощущением коннектились, Антон нехотя отвлекается. На словах Морены о том, что «такой бунтарский вид нельзя сочетать с сутулостью и сжавшимися плечами», Антон активно кивал (даже слишком активно), но всё-таки от девчонок отходит на две минуты к невесть когда пришедшему Фламбе. Шаст идёт к нему не злорадствовать, не стебать вопросами «как там первая ночь?», он хотел, правда, но вид Фламбе останавливает.              Если Роберт выглядел с утра достаточно воодушевлённым, пришёл к Антону с подарком, с благодарностью за то, что Шаст свёл его с огоньком, то Фламбе выглядит так, будто бы ночью у него был бой, а не секс. Нет, ну, Антон не знает, как там было, но всё же…              — Надеюсь, ты не забиваешь себе голову какой-то хернёй по типу того, что ты отдался тому, кто засадил тебя за решётку на пару лет? — дёргает бровью Шаст, подойдя к Фламбе. Как там сказала Метида? Да-да, Антон сама тактичность.              Фламбе его не слышит будто бы, да он, наверное, вообще никого не слышит, держится отдельно от своей команды, ни на кого не смотрит, ни с кем не говорит. Нет привычной злости и раздражения, но нет и уместного самодовольства — на него это не похоже. Антон уже хочет повторить свой вопрос, как слышит едва ли различимое «Так много шрамов...», и сказано это отнюдь не с восхищением, а скорее с болью.              — Ты в первый раз его тело увидел, что ли? — тяжело вздыхает Антон.              О, вот теперь Фламбе его замечает, смотрит остро, с привычным раздражением, но теперь в этом взгляде ревность читается куда ярче, чем прежде. Надо бы объяснить, пока не придумал ничего лишнего.              — Душ, — спешит сказать Шаст. — Диспетчеры часто пересекаются в душе на перерыве, я не то чтобы пялился, просто… Да, у него их дохуя.              — Дохуя, — выцвев, эхом откликается Фламбе. — Да он сам по себе — один сплошной шрам… Не понимаю… Откуда столько? Он же сидит в этом ебучем железном роботе. Разве он сражался с кем-то вне робота? Как его могли зацепить? Шрамы от пулевых, от чьих-то когтей, от… от ожогов, — на выдохе едва слышно заканчивает Фламбе, сгорбившись.              — Его по крайней мере один раз взрывали в костюме, повезло, что вообще выжил, — тяжело вздыхает Антон, присаживаясь рядом с Фламбе. — Слушай, если загоняешься на тему, что какой-то из этих шрамов может быть от тебя, лучше не думать об этом, всё в прошлом и…              — С этим мне разбираться, сейчас не об этом, — жмурясь, качает головой Фламбе. — С тем, что произошло с твоим отрядом за последнее время, с учётом того, что ты явно мутишь с тем, ну, как там его… не важно… С учётом всего этого, наверное, уместно спросить это у тебя, я не хочу, но такое ощущение, что больше не у кого, другие диспетчеры не состоят в настолько близких отношениях с кем-то из команды…              — Просто спроси, — как можно спокойнее просит Антон, чтобы не вызвать волну раздражения в свою сторону. Фламбе нужно выговориться, не то чтобы Шаст заинтересован в его счастье, но заинтересован в счастье Роберта, а одно с другим связано.              — Как вообще с этим быть? — тихо спрашивает Фламбе. — Как не бояться за его жизнь?              — Никак, — опуская взгляд, качает головой Антон. — С нашей работой, с тем, какие мы есть, и в каком мире живём, когда наступает момент пиздеца, момент опасности, ты всё равно будешь бояться. Подобный страх, как симптом вылечить невозможно, но можно проводить профилактику, чтобы его реже чувствовать.              — Что это значит? — непонимающе хмурится Фламбе.              — Действовать на опережение, следить за состоянием человека, начиная с его физического и психического здоровья, заканчивая всякими мелочами, создающими атмосферу уюта и безопасности. Ты можешь подумать: как вообще связаны спокойствие в обычное время и вероятность херового исхода в опасности, но они связаны. Чем надёжнее будут отношения, которые вы строите, чем меньше в них будет всяких скандалов и недопониманий, чем больше будет понимания и покоя, тем лучше он будет себя чувствовать. Сможет высыпаться, начнёт нормально есть, не будет чувствовать себя одиноким — всё это будет придавать ему больше сил, а чем больше сил, тем…              — Больше шансов, что он справится с опасностью, когда она придёт, — кивает медленно Фламбе.              — Да, — грустно улыбается Антон. — Понимаешь. Мы, конечно, можем закрыть тех, за кого боимся, в подвале, не выпускать их на свет, где в любой момент может что-то случиться, но вот только им будет от этого херово. Да и это незаконно вообще-то, — тихо хмыкает Антон. — Начни с того, чтобы сделать физиономию попроще: если Робби увидит тебя с таким еблом после ночи траходрома, он точно примет это на свой счёт.              — Откуда ты всё знаешь? — морщится неприязненно Фламбе.              — Вышел ночью покурить на балкон, а там стоны на весь Эл-Эй, сложно было не срастить, — язвительно фыркает Шаст, закатывая глаза. — Всё, соберись уже, — вставая на ноги, Антон хлопает крепко по плечу. — А и да, с руками своими поаккуратнее, если не хочешь, чтобы на нём больше шрамов от ожогов было, хоть в огневой защите пусть трахается, раз ты себя не контролируешь, мне похуй, чтоб он целым был, понял?              Видимо, что-то в лице Антона, что-то в его взгляде сейчас выглядит довольно угрожающим, потому что ответный взгляд Фламбе исподлобья — не раздражённый, а почему-то настороженный. Медленный кивок, тихое «спасибо» — это Фламбе меняется на глазах, или у Шаста по лбу бежит строка со словами «Обидишь его — накормлю кошек твоими кишками»? Не важно.              — Три минуты до смены, — хлопает Антон, привлекая внимание к себе, — все собрались с мыслями, не портачим, ебашим. «Пандора», кто-нибудь видел с утра Стаса?              — Он до сих пор спит в лазарете, я проверял, — откликается Поз. — Сходить разбудить?              — Не-не-не, не надо, — мотает головой Антон. — Пусть спит, сколько нужно. А нужно ему, походу… Ебать, он спит уже больше пятнадцати часов, — с резко округлившимися глазами, выпаливает Шаст. — А я не напортачил ни с чем? У него пульс был???              — Дышит он, дышит, всё нормально, — успокаивает Дима. — Доктор Вивас сказал, что Стас просыпался ночью, хотел побежать опять с бумажками разбираться, но Вивас… накачал его успокоительными…              — Альфред, любимый Альфред, — обречённо улыбается Антон. — Поз, всё-таки расшатай Стаса, выспаться он уже точно выспался, а я его к маме с бабушкой отправлю, они заставят его взять отпуск, можно не сомневаться. Адриан, перестань тыкать хвостом Призму, если не хочешь ослепнуть. Серёжа, так держать, сохраняй бодрый настрой. Даня, Арс, Дима, будете сегодня работать в режиме «лайт», потому что силы…              — Мы восстановились, — заверяет Даня. — Уже проверили: Поз в отличной форме, у нас с Арсом тоже всё путём, энергия восстановлена, можешь не жалеть.              — Посмотрим, может, сегодняшний день нас сам по себе пожалеет, потому что вчера был пиздец полный, — тяжело вздыхает Антон. — Всё, наушники надевайте, готовьтесь… А где Яннис? — резко хмурится Шаст, оборачиваясь по сторонам.              Вспомнишь солнышко, вот и лучик — стоило заметить, что Пиэси нет на месте, как он забегает в фойе и… волочит за собой телекинезом кого-то.              — Янни, обратно в тюрьму захотелось? — хлопает глазами Антон, глядя на спокойно парящую в телекинезе девочку-подростка.              — Посиди с ней ради бога, — бормочет Яннис, подхватывая девочку на руки и протягивая к Антону. Ну, вообще-то ей лет двенадцать, и прямо-таки сидеть с ней Антон не видит смысла, а на руках держать уж тем более, но вопрос в том… Стоп.              — София? — выдвигая вперёд лицо от удивления, спрашивает Антон. — Я тебя не узнал, как ты выросла! Привет-привет, — посмеивается Шаст, махая в ответ рукой на приветствие. — Э, так, стой, я вспомню, — напрягая извилины, жмурится с силой Шаст. — Как, — Антон показывает двумя пальцами на Софию дважды, — дела? — делает ладонью что-то вроде волны от себя.              София расплывается в широкой улыбке и начинает отвечать Антону на языке жестов что-то слишком быстро, жест за жестом — без шансов, Шаст помнит только «как дела?», «привет» и «с Днём рождения». Осторожно приостанавливая Софию, Антон качает головой, просит Янниса перевести, но до того, как Пиэси открывает рот, София вдруг продолжает резво жестикулировать, глядя загоревшимися глазами куда-то в сторону. Антон оглядывается и… Ну да, кто бы сомневался, что он знает язык жестов.              Пока София отвлекается на разговор (это слово корректно?) с Арсением, Антон выслушивает от Янниса в сжатом виде историю, почему он принёс с собой на работу дочь и почему ей нельзя оставаться дома одной. Всё это, конечно, звучит для Шаста как «Я папочка с гиперопекой, и моя звёздочка должна быть всегда под моим крылышком». С другой стороны, Антон понимает: Лос-Анджелес — не тот город, где дома ты остаёшься стопроцентно в безопасности, а если к Софии кто-то вломится с банальным ограблением, она копам по звонку даже ничего сказать не сможет по понятным причинам. Девочка-подросток, глухая, со слабым здоровьем, любимая дочь — да, Шаст бы тоже не оставил дома одну, но…              — А няньки по-твоему зачем? Заплатил и всё, и спокоен…              — С хуя ли я должен быть спокоен, оставляя своего ребёнка с незнакомым человеком? — шикает Яннис. — Тебя знаю, будешь нянькой, тебе заплачу.              — Я тут, знаешь ли, тоже не просто так время просиживаю, — бурчит Антон. — Серьёзно, Яннис, я принимаю вызов, направляю и консультирую команду по ходу нескольких заданий одновременно, я не смогу за ней нормально присматривать.              — Мне интересно практиковать язык жестов, но я плохо лажу с детьми, даже не смотрите на меня, — качает головой Арсений.              — Я занят, меня никто не подменит, Арс и правда херово ладит с детьми, — кивает Шаст. — Поз хорошо ладит, но мне нужен он на заданиях. Адриан в единственном задании с подростком сломал ребёнку нос.              — Я его в чувства приводил вообще-то!              — Сломал ребёнку нос, — твёрдо повторяет Антон, отмахиваясь. — Ира и Олеся мне нужны, Серёжа может в любой момент вырубиться — без обид, Серёж, — а Даня… Хм.              — Нет-нет-нет-нет, — тараторит Амброзия, выставляя палец в сторону Шаста. — Я усиляю, я вам нужен!              — В целом без усиления тоже можно справиться, просто не так быстро, — пожимает плечами Шаст. — Яннис, сегодня будет Даня, а завтра, ради бога, найми няньку. Господи, ей же, вроде, четырнадцать уже.              — Всего. Всего четырнадцать.              — Господи боже, — вздыхает Антон, уходя к лифту. — Дань, мы в тебя верим, это твоё спецзадание на сегодня.              — Я не знаю язык жестов!              — Можно общаться пантомимой, и она умеет читать и писать, — успокаивает Пиэси.              Начнётся ли у них хоть один день без какого-то странного, внепланового происшествия? Антон в это уже не верит, сумбур в начале смены, видимо, уже традиция «Пандоры», ну и ладно… Диспетчерский этаж, Шастово место, включение компьютера, проверка связи, удар кулачками с Окс (вот это похмелье!) — можно начинать.              — Малыш, надо будет перекинуться парочкой слов на перерыве, — слышится неожиданно в наушниках голос подключившегося к Антону Энцо. — Есть разговорчик.              — Мне уже страшно, Энцо, — нервно усмехается Антон. — Уходишь на пенсию?              — Пошути так ещё раз и я передумаю предлагать тебе то, что хочу предложить, — нараспев, улыбчиво мурлычет Энцо и сразу же отключается. Дед-манипулятор, чтоб его.              

✶ ✶ ✶

             Минута до обеденного перерыва: в это время все диспетчеры отключают приём звонков и сообщений и отправляют свою команду в офис на отдых. Все… Ага. В медленно пустеющей диспетчерской Антон срывает голос, пытаясь говорить сразу со всеми пандоровцами, разбросанными по городу на разные миссии. Пощадит их этот день, ага, ну конечно, блять, мечтать не вредно. Хотя, если говорить честно, день-то как раз таки более-менее их щадит, а вот «Пандора» — нет.              — Снизь ебучую скорость! — орёт Антон в микрофон. — Я понимаю, что тебе непросто убиться, но давай упрощать не будем, Адриан, блять! Арс, сверни ему голову нахуй!              — Чтобы я на этом байке в океан улетел?! Нет, спасибо!              — Олеся, к чёрту редкие виды духов, люди первым делом! — переключается на другую волну Антон. — Поз, читай «Отче наш», прямо сейчас!              — Чтобы я наедине с кучей призраков остался??? Чё-то не хочу пока!              — Это не призраки, это духи! — возмущается Олеся. — И они все из вымирающего вида, нельзя их просто расщепить!              — Тебя послушать, они все у тебя из редкого вида, — всплёскивает руками Антон. — Поз, ебани её табуреткой!              — Плохая связь, прости, Шаст…              — Яннис, опусти Иру на землю сейчас же! — снова переключает канал Антон. — Если ты не сможешь поднять её на нужную высоту, если у тебя закончатся силы, она превратится в лепёшку!              — У тебя всё получится, Яннис, не останавливайся, — подначивает Ира. — Тут не так уж и высоко, Антон, всё в порядке, не паникуй.              — ЭТО ТРИНАДЦАТЫЙ ЭТАЖ!              От прикосновения сзади к плечам Антон чуть ли не подпрыгивает на стуле, дёргается, снимая наушники с одного уха, бегает взволнованным взглядом по лицу единственного вернувшегося вовремя героя, по лицу Морфея.              — Просто доверься им, они сделают всё, как надо, — обещает Серёжа. — Хочешь успокою способностью?              — Только если совсем чуть-чуть и без усыпления, — выдавливает из себя улыбку Антон.              От пальцев Серёжи ко лбу протягивается золотая нить — даже дышать становится проще.              — Ты сегодня слишком бережёшь их, они это чувствуют, вот и бунтуют, — мягко улыбается Морфей, сжимая в поддержке опустившиеся после успокоения плечи. — Просто будь привычным им язвой-диспетчером, а не мамочкой, Шаст. Покажи им, что всё, как раньше, как всегда, покажи им, что хотя бы здесь ничего не изменилось. Не кричи, не паникуй — бери на слабо, поддевай, подшучивай. Как раньше, Шаст.              Вдох-выдох, Антон возвращает взгляд к монитору. Две точки на карте, обозначающие Адриана и Арсения, мчат с неадекватной скоростью вдоль побережья, заворачивают вглубь города — ведут преследование разъярённого демона, решившего, что Эл-Эй — его собственная песочница, в которой должен быть разрушен каждый замок.              — Адриан, ты же понимаешь, что байк не на твоём упрямстве пашет? Продолжишь эту погоню за зайцем — выжжешь всё топливо, а дальше что? Или с приходом в демоническую форму ты отупел? Идеальный Просчёт сегодня собираешься задействовать или продолжишь этой хуйнёй маяться? Сбавь скорость, проведи просчёт, отправь Арса с другой стороны — зажмите этого черта с двух сторон.              — Это лучше, чем пытаться догнать, Адриан, — быстро соглашается Арсений. — Засада стратегически более выигрышная тактика, чем преследование.              — Ага, — тянет Антон, — вот именно, но Адри у нас почему-то решил до конца в догонялки играть, рогом упёрся… Ой, прости, что я про рога, это было нетактично, — язвительно тянет Шаст, даже не пытаясь спрятать улыбку. — Оправдываешь своё имя при «Осе», Адри? Ну да, гончей быть проще, чем ищейкой, всего-то вжать газ в пол надо…              — Сука, — шипит Адриан, наушники Антона заполняет звуком резкого торможения, скрипом колёс по асфальту. — Сейчас просчитаю, накинем на придурка петлю.              — Неужто, — хмыкает Шаст, переключая канал. — Лесь, я понимаю, что в кричащих духах ты видишь родню, но давай тоже, честь знай, — фыркает Антон. — Закрой полупрозрачным дружкам рты, Поз не сможет залечивать людям ушные перепонки до бесконечности.              — «Закрой рот», просто сказать, как я должна это сделать, если они даже приблизиться к себе не дают? — возмущается Олеся.              — Покажи им, кто тут главная крикунья, — усмехается уголком губ Шаст. — У духов наверняка ведь тоже есть какая-то иерархия, так скажи, Лесь, банши в этой иерархии сосут хуй? Или что-то да значат?              — Рядом с моим криком их ор — шёпот, — тяжело дыша, огрызается Олеся.              — Да вот как-то не знаю, пока их ор звучит внушительнее того, что я услышал тогда в лазарете, — тянет Антон нарочито равнодушно, вертясь на стуле.              В канале повисает молчание, слышатся лишь многочисленные крики собравшихся, видимо, на тусовку, в торговом центре духов-крикунов, распугавших всех покупателей.              — Ты обиделась и наказываешь меня молчанием? — дёргает бровью Антон. — Я всё ещё слышу этих духов громче, чем-бля! — сдёргивая наушники, вскрикивает Шаст, когда канал связи пронизывает истошным протяжным криком, несравнимым по громкости с шумом духов.              Хорошо, что техника не может передать всего звукового диапазона, а то Антон сам рисковал бы оглохнуть. Когда крик банши затихает, духов уже не слышно — разбежались, поджав хвосты.              — Поз, ты меня слышишь?              — Звон в ушах пока сильнее, — бормочет Дима. — Я надел обратно ей на шею кристалл, Олеся отрубилась. Сейчас проверю, у всех ли целые уши, и выдвигаюсь с Лесей обратно.              — Отлично, давай, люблю-целую, — прощается Антон, переключаясь на последнюю парочку героев, отсвечивающих сегодня желанием найти проблемы на задницу. — Так вот, Яннис, если ты…              — Да мы уже справились почти, не бурчи, блохастый, — буркает Пиэси.              Их задание было из той самой категории, которую Антон как герой в своё время терпеть не мог, задания, которые не выделяли тебя как героя, ведь ничего особенно крутого в них не было. Задания из разряда «помогите ребёнку с домашкой», «присмотрите за сыном», «снимите кошку с дерева». Вот и Иру с Яннисом Антон отправил на такое задание: «Устройте, пожалуйста, маленькому сыну сюрприз на День рождения, он большой фанат Блонди Блейзер, уговорите её как-нибудь прилететь поздравить».              Блонди после вчерашнего дня в отрубе жёстком, как и Стас, так что дёргать её из выходного для поздравления Антону показалось неуважительным по отношению к ней же. Да и вообще о таком должны заранее договариваться, а не уже в моменте празднования! В общем, Антон выкрутился, как смог: Ира должна была принять облик Блонди и поздравить пацана, но, поскольку Блонди летает и должна была заявиться к пацану, прилетев на балкон, пришлось подключать Пиэси, чтобы он её на этот балкон поднял — с этажом Антон проебался.              — Информиса внутри, у пацана дома, но у меня вот вопрос, — Яннис прочищает горло, у Антона начинает дёргаться глаз. — А как она обратно? Ну типа, она должна улететь с балкона, да? Но пацан стопудово же помчится за ней хвостиком, чтобы увидеть, как она полетит…              — Хорошо подмечено, умница, — с кивками бормочет Антон. — Ир, выходи потом из квартиры через двери, через лифт спускайся. Если пацан спросит, почему Блонди не улетает, скажешь, что даже самым крутым героям нужно знать цену силам и не растрачивать их просто так.              — Поняла, — шёпотом, голосом Блейзер принимает совет Ира.              Приходит уведомление об успешном окончании миссии Адриана и Арсения — погоня завершилась, демон пойман и отправлен в паранормальный изолятор. После ознакомления с подробностями выполнения этого задания Антону приходит сразу же уведомление и от справившегося Димы, который уже выдвинулся с Олесей на спине в сторону офиса. За этим — уведомление об успешном поздравлении мальчика с Днём рождения: положительный отзыв, благодарность от всего сердца и прикреплённое фото, где Блонди держит на руках пацана лет шести…              Да, лучше бы ему не знать, никогда не узнать, что это была ненастоящая Блонди. У Антона в детстве была фотка с кенгуру — когда он подрос и увидел эту фотку, понял, что это был человек в меховом костюме кенгуру, а не настоящий кенгуру… Ебать обидно было.              Антон отключает приём входящих, улыбается мягко, с благодарностью Серёже. Взяв Морфея под локоть, Антон с ним на пару уходит в кафетерий и просит выбрать любые вкусняшки из автомата в качестве благодарности за помощь. Серёжа ломается для приличия (аж две минуты), а потом всё-таки берёт себе парочку шоколадных батончиков и лапшу быстрого приготовления. Хоть в очереди стоять не надо из-за того, что и так вышли на перерыв позже всех — ну да, нужно везде искать свои плюсы…              Во время обеда с собравшейся в кафетерии «Пандорой» Антон отчитывает за несобранную работу, призывает всех настроиться на привычный рабочий лад, ну и честности ради, делает ремарку, говоря, что и сам из этого самого привычного рабочего настроя выпадать больше не будет.              Туда-сюда, благодаря пресловутому непредсказуемому маршруту смены тем они оказываются в довольно сомнительном обсуждении. Как разбор полётов превратился в обсуждение пирсинга на члене? Да так же, как однажды они с Окс пришли от темы демократии к обсуждению членов в мессенджере… Кто ж разберёт теперь?              — Это показатель того, как далеко готов зайти твой партнёр, чтобы во время секса тебе было ещё приятнее, — упрямо доказывает Адриан высокоморальность этого обсуждения Арсению.              — Проколоть пипиську как показатель самоотдачи партнёра? — с пришибленным видом уточняет Арсений, устало потирая брови. Видимо, Адриан уже поднимал эту тему с ним во время задания, Арс явно заебался слушать об этом.              — Да, я же говорю, — взмахивает ладонями Адриан. — Ты готов проколоть член, самое чувствительное место в своём теле, чтобы твоему человеку было ещё приятнее?              — Разве не стоит спросить заранее у партнёра? — дёргает бровью Олеся. — Что, если у него какая-нибудь гиперчувствительность и твой пирсинг на члене будет делать не приятнее, а наоборот, больно?              — Чёрт, и правда, — резко хмурится Адриан. — То есть, эм, стоит спросить у партнёра сначала, стоит ли прокалывать? Но тогда сюрприз пропадёт.              — Ого, а ты ещё и как сюрприз это хочешь преподнести? — высоко поднимая брови, тянет Арсений.              — Мне кажется, в случае Адриана стоит спрашивать у партнёра, готов ли ОН проколоть член, потому что… — тянет злорадно Антон.              — Я за то, чтобы роли сменялись по настроению, — слишком уж воинственно для сказанного заявляет Ищейка, кладя ладонь на сердце.              — Эй, мы же сидим с хирургом, внеси свой комментарий, — подталкивает пытавшегося слиться со стеной Диму плечом Олеся. — Может, это не стоит делать по каким-то врачебным причинам?              — Прокалывать член?.. — жмурится, а потом часто моргает Поз. — Господи… Я не для этого столько учился, не для этого поступал в мед, чтобы теперь такое обсуждать…              — Да ладно, Поз, — с хитрой улыбкой мурлычет Адриан. — Разве не круто, что ты своё образование можешь для чего угодно использовать?              — Говоря «образование», ты имеешь в виду мед или мой член? — смешливо фыркает Дима. — Ладно, слушайте, тема спорная, у каждого индивидуально, есть же ряд противопоказаний для любых проколов, с членом уж тем более должно быть противопоказаний ещё больше. Кроме обычных противопоказаний для пирсинга, для интимного наверняка будет противопоказано при заболеваниях мочеиспускательной системы, при особенностях строения, ну, вроде, нестандартная уретра, скажем, — пожимает плечами Поз. — Хуйня это, да и чувствительность члена скорее всего упадёт, так что, получается, ты платишь за удовольствие партнёра собственным.              — Ну за удовольствие некоторым я бы своим заплатил, — тянет весело Адриан. Арсений давится своим кофе.              — У тебя же не встанет, если чувствительность похерится, как ты будешь доставлять удовольствие, угодник наш? — дёргает бровью Антон. — Серьёзно, Адри, твои садо-мазо наклонности лечить надо, ходи почаще к Метиде.              — Вы такие зануды, — фыркает Ищейка, закатывая глаза.              — Потому что не хотим прокалывать тебе член? — продолжает выпадать в осадок из-за этой темы Арсений.              — Я не прошу ВАС это делать!              — А ты такой унылый, потому что уже представил, что тебе надо будет своими руками Адриану интимный пирсинг делать? — сыплется со смеху Антон.              — Он говорил об этом до этого полчаса миссии, а у меня высокая визуализация! — вспыхивая красным, недовольно восклицает Арсений. — Мне сегодня снилось, что он ко мне обниматься лезет, а сегодня будет сниться, что я ему член прокалываю, не ставь меня с ним в пару на задания!              Общий смех Арсения не обижает, наоборот, довольно быстро сам расплывается в улыбке… Но член Адриану он прокалывать точно не будет, ни при каких обстоятельствах, даже если Ищейка ему пушку к виску приставит!              — Шаст, — окликает сзади родной охриплый голос, а на плечах уже сжимаются огромные ладони. Блять-блять-блять, забыл!              — Энцо, — нервно улыбается Антон. — Я вот как раз доел, пошли на перекур, поговорим, я так и планировал, да-да.              — Забыл про мою просьбу, даже не пытайся мне врать, оболтус, — фыркает смешливо Энцо, утягивая Антона за локоть из-за стола. — Не бойтесь, не съем его, — хмыкает, замечая напрягшихся пандоровцев. — Хотя, может, кусочек головы всё-таки откусить можно… Всё равно ведь отрастёт, да, малыш?              — Полголовы, руку, ногу — я весь твой, — угнетённо бормочет Антон, плетясь за Энцо. — У нас опять какие-то проблемы?              — Я бы не сказал, — пожимает плечами Энцо, заходя с Шастом в лифт.              Судя по затянувшемуся молчанию, Энцо не хочет начинать разговор в офисе, хочет перетереть на улице, в курилке, подальше от возможных лишних ушей. Антон ему доверяет, больше, чем просто доверяет, намного больше, но это «надо поговорить» всегда напрягает.              Только раскурив сигарету в беседке, Энцо, окинув Антона взглядом с ног до головы, всё-таки спрашивает:              — Не догадываешься, что я хочу обсудить?              Вот и чего он добивается??? Хочет, чтобы у Антона паническая атака началась? Что это за вопрос из разряда «Ты ничего мне не хочешь сказать?»? Твою мать, что Шаст сделал не так? Где уже накосячил?              Нет, стоп. Антон думает не в том направлении… С Энцо, как с бабушкой, — вытащит на разговор и потом сразу же раскручиваются мысли, что ты где-то накосячил, но они не всегда, далеко не всегда ведь начинают разговор, чтобы отчитать за что-то.              — Я не вернусь в «Сорвиголовы», — резко вытянувшись, качает головой Антон.              К такому выводу о том, о чём может хотеть поговорить Энцо, пришёл. Шаст снова в строю, даже больше, чем раньше: позвоночник на месте, полный оборот и управление животными в свободном доступе и никакой больше неконтролируемой субличности в голове. Энцо хочет вернуть его в команду.              — М, хорошо, — спокойно отвечает Энцо, выпуская из губ большое облако дыма. — Но я не об этом, малыш, хотя ты достаточно близок. Ты меня знаешь, я люблю вызовы, ими только и живу…              — Драться с тобой не буду, — ужасается Антон, выпучивая на Энцо глаза.              — Спасибо, — с нарочито серьёзной физиономией кивает Энцо. Продолжает невозмутимо, будто бы Антон не прервал его тупым комментарием. — Люблю вызовы, а сейчас их по факту нет. «Сорвиголовы» так и прозвались, потому что эта команда была сборищем неуправляемых, горделивых эгоистов. Ты никого не слушал и лез геройствовать; Менталика лезла в чувства других людей, заставляя любить себя; Рубарь и Крашер не умели работать головой и даже не пытались, считали, что всё можно решить грубой силой. Стоунест? Завистливый, эгоистичный засранец, ревновавший славу к сокомандникам. Пила считала себя самой умной, а Вотспринг… впрочем, единственной её проблемой было херовое понимание английского, по ошибке в эту команду попала. «Сорвиголовы» не были бывшими злодеями, но они мой «Феникс», моя программа по реабилитации. Это был вызов, но они успокоились, остепенились, поумнели, стали геройскими героями, и это… скучно.              — Ты мазохист, Энцо…              — Нет, я нарцисс, — усмехается хитро Энцо. — Хочу «Пандору».              — Что, прости? — напрягается Шаст.              — Отдай мне кураторство над «Пандорой», буду их диспетчером.              — А мне типа обратно к «Диско» пиздовать или к «Сорвиголовам»? — ощетинивается Антон. — При всём моём уважении к тебе, Энцо, но это, блять, моя команда, «Диско» справятся с Окс, принюхаются до конца, а это мои люди. Мой менталитет, моя боль, мой язык, моя история — это моя команда.              — Да, и я этого не отнимаю у тебя, Шаст, — качает головой Энцо. — Ты не понял суть предложения. Ты снова в строю в плане здоровья, малыш, вот и в плане работы пора в строй возвращаться. Ты же хочешь с ними по всем этим заданиям скакать, даже не отнекивайся. Но… Если ты станешь членом команды, кто же будет диспетчером? Кто потянет такую команду? М? Робертсон бы потянул, но у него свои ребята. Окс ещё зелёная как диспетчер для такого. Кто? Хелен? У неё своих две команды, включая стажёров. Если ты снова станешь героем, если присоединишься к «Пандоре», чей голос хочешь слышать в наушнике? Признайся, что мой, — мурлычет пакостно Энцо, щуря глаза.              — Самодовольный, самовлюблённый медведь…              — Ну так? — невозмутимо улыбается Энцо. — Подумаешь над этим соверше-е-енно не заманчивым предложением?              — Подумаю, — буркает Шаст, щуря на Энцо глаза.              — Да-да, поломайся пару деньков для вида, дай себе время, — трагично вздыхает Энцо, хлопая по плечу. — Ну а я заранее напишу заявление о смене команды, чтобы не терять время, — подмигивая Антону, усмехается Энцо и уходит из беседки.              Лиса. Лиса в теле медведя. То-то он Адриану нравится, конечно, чует своего, блять… К слову об этом, о симпатии Ищейки к Энцо: надо будет обсудить с командой смену диспетчера на Энцо и послушать мнения других, не только Адриана.              После этого разговора с Энцо жизнь Антона будто бы ставится на двойную скорость проигрывания: несколько дней пролетают один за другим так, что ни Шаст, ни «Пандора» не успевают заметить. Кроме привычно безумной работы с «Пандорой» будни Антона разнообразят вечера с мамой и бабушкой. Ба, разумеется, откармливает эти дни усиленными темпами Антона, а с ним за компанию и Оксану, и Стаса, и попадающихся под руку с черпаком пандоровцев.              Ещё два дня и будут выходные, в один из которых Антон обязан собрать команды, собранные в одну, в полный безумия день с пожаром на пляже и захватом резиденции мэра. Прямо-таки думать, или честнее будет сказать мечтать, об этом пока рано, но Шаст приглашает на попойку всех из «Пандоры», «Сорвиголов», «Феникса» и «Диско» в бар заранее. Никто не отказывается — конечно, блять, ещё бы они отказались. Когда команды начинают бурно обсуждать, где собраться, в какой бар лучше пойти, Энцо, как бы меж делом, бросает шёпотом Антону на ухо: «Прекрасная будет возможность сказать о смене диспетчера». А ему прямо-таки не терпится… Антону тоже, но это секрет.              Днём — работа, вечером перед бабушкиным отбоем — посиделки с семьёй, поздним вечером — ночные разговоры с Арсением. Он и правда все эти дни только у Антона теперь и ночует, да и всё свободное время после работы сидит у Шаста дома, воркует с кошками, даже с Аррией, не желавшей его признавать, подружился. И всё, вроде как, хорошо, всё наладилось, но Антон не может не думать о том, что будет дальше с «Осой», всё вспоминает с тревогой их последний разговор с Виктором.              С одной стороны, Антону хочется, чтобы Брагин разнёс там всё к чёрту, а с другой… Очень не хочет, чтобы всё разнесло Брагина. Никаких новостей до сих пор не было, а Шаст искренне верит, что, если бы Виктор начал в «Осе» гражданскую войну, кто-то из МАГ связался бы с «Пандорой», поделился бы новостями с Шастом и его семьёй. А пока пугающее затишье, остаётся только ждать и надеяться, что Антон напридумывал себе страшилок на ровном месте и Виктор процитировал строчку песни без задней мысли.              Надеяться на это было глупо… Вечером последнего рабочего дня перед выходными, сразу после окончания смены, во время ритуального перекура у офиса к Антону подходит мужчина в плаще, на лбу написано, что из «Магов», а хмурое лицо не предвещает ничего хорошего.              — Добрый вечер, — здоровается агент МАГ, — Энтони, верно?              — Ну вообще-то… Ладно, пофиг, Энтони, да, — морщится Антон. Не любит он эту форму имени, но это лучше того, как англоязычные произносят «Антон». — Чем могу помочь?              — Расскажите, что знаете о Викторе.              — Так-так-так, я больше не участвую в сомнительной херне, я не при чём, — тараторит взволнованно Сонар.              — Ты ВиктОр, а ВИктор — это Брагин, иди погуляй, Сон, — отмахивается Шаст. — Что именно вас интересует? — придавая себе невозмутимый вид, спрашивает Антон. — Что случилось?              — Почему вы думаете, что что-то случилось? — помечая что-то в блокноте, дёргает бровью, видимо, недосыщик МАГ.              — Потому что просто так про людей не спрашивают, — тянет на усталом выдохе Антон, едва сдерживая себя от ядовитого «Шерлок».              — Так что вам известно о Викторе?              — Один из двух проверяющих программы обмена, мозгоправ, вроде как, телепатические способности, противный характер, хорошо играет в шахматы, не больше, не меньше, — равнодушно пожимает плечами Антон, держа лицо. — Что случилось?              — И больше ничего-ничего о нём не знаете? О том, что он планировал? О чём думал в последнее время, что был в Лос-Анджелесе?              — Вы, может, ослышались, это у НЕГО телепатические способности, а не у меня, — фыркает Антон, стряхивая пепел с сигареты. — О, точно, вспомнил кое-что ещё, — щёлкает пальцами Шаст, протягивая слова абсолютно ровно, серо. Заебался и сам, но жизнь ещё больше выебать пытается, как необычно. — Он в восторге от редких видов мхов. Больше ничего не знаем, он не общался со мной или моей командой близко. Да, народ? — чуть громче спрашивает Антон, сзади доносится утвердительный гул голосов. Шаст с трудом сдерживает усмешку.              — Если судить по переписке и записи с камер в коридорах жилых апартаментов, перед своим отбытием в ОСА Виктор вытянул вас на достаточно долгий, судя по таймингам с камер, разговор, — щуря внимательно глаза, тянет «маг».              Нет, Антон, конечно, не обладает таким опытом, как у Адриана, но врать он тоже умеет вполне уверенно. Если Виктор вытворил самоубийственную глупость, начал нападать на всех подряд, разочаровавшись в Диалоге, то сейчас надо строить из себя незнающего, чтобы остаться «непричастным» и сделать таковыми пандоровцев. Моя хата с краю — ничего не знаю.              Если же Виктор выкосил половину «Осы», узнав, что они там все ебанулись, что они все знали об истинной сути программы «Пандора», и при этом остался в живых, скрылся, то Антон тем более не скажет этому детективу-дилетанту ничего полезного. Если Виктор в бегах, если он прячется, — Шастов рот на замке, потому что что? Потому что Виктор свой рот на замке держал, когда в бегах от всех были пандоровцы.              В любом случае говорить хоть что-то Антон отказывается, пока не узнает суть допроса.              — То есть у вас с Виктором не сложились доверительные отношения, не было никаких откровений и разговоров по душам, — тянет с открытым недоверием «маг». — О чём же вы тогда так долго говорили на крыше перед его отлётом?              — Я просил его рассказать собственное впечатление о моей команде, — кивает назад, в сторону навострившей уши «Пандоры». — Он ведь был здесь как проверяющий, вот я и попросил у него разбор полётов с его, профессиональной, точки зрения.              — И что же он сказал? — нарочито удивлённо вскидывает брови мужчина, на бейджике которого Антон выцепливает взглядом имя «Магнус Райд».              — Сказал, что это не самая херовая командная работа, которую он видел, а потом пошёл по конкретным моментам.              — Прямо так и сказал? Про херовую работу, я имею в виду.              — Ну да, только своими словами, — пожимает плечами Антон. — Как же там это на его, Брагиновском, диалекте звучало… Ах да, «признаться, я не питал особых надежд, занижал ожидания преждевременно, так что в каком-то плане вы меня приятно удивили, любезный, но по моим личным стандартам, работаете вы, мягко говоря, скверно, Антон Андреевич». Вот, думаю, достаточно точная цитата.              Под цепким взглядом из-под нахмуренных бровей Антон только устало вздыхает.              — Вы отправили его в осиное гнездо во всех, блять, смыслах, отправили его читать идиотский отчёт перед вероятными заказчиками массового убийства, — вот и пошло трещинами терпение Антона. — В последний раз спрашиваю: что с ним случилось?              Не блеща довольством на лице, «маг» показывает Антону видеозапись с камер наблюдения в конференц-зале «Осы». Можно было бы назвать происходящее обычным (по крайней мере поначалу) совещанием, но Шаст не может не подметить — разумеется, с изрядной долей ехидства — как у всех в ОСА при виде Виктора потеет жопа. И да, дело даже не в МАГ, не в проверке, а именно что в выступающем Брагине — вот это репутация.              Все собранные в конференц-зале генералы и капитаны одеты в парадную форму, сидят, отсвечивая в камеру начищенными медалями, все такие важные, гордые, опытные и при этом… Ёрзают на своих стульях, ковыряют бумажки на столе, облизывают нервно пересыхающие губы, то и дело поправляют форму на своих плечах. И что нравится Антону до утробного мурчания, смешанного с рыком, со стороны звериной составляющей, — они боятся поднимать на выступающего с докладом Виктора глаза.              Даня, конечно, упоминал, что у Брагина особенная репутация в ОСА, но настолько? Какие бы проверки ни проходили в «Осе», когда там ещё работал Антон, генеральский состав, да и капитаны с ними до кучи, всегда вели себя спесиво, высокомерно, будто бы это не их проверяют и им надо напрягаться, а проверяющим в задницу их целовать, что им поручили проверку у самой ОСА.              Вот такое отношение у них было, а тут этот… ведьмачий дед с мезозойской эры, любитель мхов и дружок Юсуповых. Они боятся поднять глаза, пока Виктор рассказывает результаты проверки, а сам он их взглядом то шлифует, не жалея силы, то даже не награждает. Они одеты с иголочки, выставили все свои ордена, погоны и аксельбанты, а Виктор вещает перед ними в самом обычном пиджаке поверх серого свитера… Хм, оделся потеплее, в Питере, видимо, сейчас очень холодно, а может, кажется после Эл-Эй.              Надо будет спросить у Дани, что такое Виктор выкинул в ОСА, что его теперь так побаиваются, — это последнее, о чём Антон успевает подумать до того, как в голове пустеет на фоне обострившегося напряжения. На видеозаписи видно, как Виктор останавливает доклад, прикрывает глаза на добрую минуту и лишь тяжело вздыхает, опуская руку, державшую планшетку с рапортом.              Дужки надетых очков не дают увидеть брови, но Шаст и без этого может считать хмурость Брагина. У многих говорят глаза, а у Виктора губы, и нет, не в буквальном, саморазумеющемся смысле. Шаст это сразу подметил, всё настроение Виктора читается по губам: напряжённые уголки с остающейся прямой линией губ — недовольство, поджимает — злится, чуть выдвигает вперёд — прячет улыбку, ну, с усмешкой и широкой улыбкой и так всё понятно. Сейчас Виктор и поджимает губы, и напрягает уголки одновременно — получается, и злится, и недоволен…              Планшетка молча кладётся на стол, поверх неё — стянутые с переносицы очки. Плечи поднимаются при вдохе и медленно, словно в замедленной съёмке, опускаются в обычное для Брагинской осанки положение.              «Всё в порядке, Виктор Харитонович?» — осторожно спрашивает, судя по форме, один из капитанов «Осы».       «Нет, не в порядке», — тяжело вздыхает Виктор.       «Мы все вас очень внимательно слушаем», — заверяет капитан.       «Боюсь, это не так, — натянуто улыбается Брагин. — Только вы и не знали из здесь присутствующих...».       «Не знал что?..» — потерянно спрашивает капитан, и что-то Антону подсказывает, что это капитан Серёжи, тот, что искренне волновался за Морфея, тот, с которым Серёже повезло.       «Могу я попросить вас принести вашу версию документов, оформленных по программе «Пандора»? Если вас не затруднит», — понятно, пытается сплавить непричастного из конференц-зала. Получается, капитан уходит.              Стоит двери за ушедшим капитаном закрыться, как на ней тут же появляется блокирующая магическая печать, от которой по стенам начинает расползаться фиолетовая, вроде как и светящаяся, но при этом поглощающая в себя свет материя — барьер. Он тратит слишком много сил, говорил же Антону, что всё понимает, а на деле что?!              — Дальше лучше не смотреть, зрелище не для слабонервных, — ставит запись на паузу Магнус.              — Хорошо, что я не слабонервный, — фыркая, отмахивается Антон и тискает по планшету, чтобы запись продолжилась.              Конечно, ожидать того, что оставшиеся в конференц-зале капитаны и генералы никак не отреагируют на внезапно созданный барьер, было бы глупо. Разумеется, стоило Виктору активировать ведьмачьи штучки, как в зале тут же началась паника, нарастала плавно, но быстро. Сбитые с толку, пока ещё только ПОЛУнапуганные члены верхушки «Осы» сыплют на Виктора нескончаемыми вопросами вроде «Что происходит?», «Что вы творите?», «Как это понимать?». Всё это вперемешку превращается в невыносимый шум, но единственная ответная реакция Брагина — барьер вокруг себя. Всякий, кто пытается к нему приблизиться, отлетает в обратную сторону.              Виктор растягивал этот момент, это понятно сразу. Не из удовольствия, не потехи ради, он до последнего сомневался: стоит ли, правильно ли, есть ли это «правильно»? В глазах Виктора слишком отчётливо читаются дилеммы, которые Антон уже видел в одних глазах. И как и Арсений, Брагин решается. Голова за головой — взрыв изнутри, тело за телом падает на пол трупом, заливая пол кровью. Спрятавшегося в суматохе под столом генерала такая же участь не обходит стороной — Виктор решился.              На этом запись не заканчивается. Перемазанный в крови и, очевидно, ошмётках чьих-то мозгов Брагин вытягивает из-под прищепки планшетки один лист и на чистой, обратной стороне пишет что-то вытянутой из нагрудного кармана перьевой ручкой. Размашисто и до смешного в этой мясорубке аккуратно.              Оторвав осторожно лист бумаги от общей стопки, Виктор подходит к камере и показывает написанное сообщение прямо в объектив. Мог бы сказать словами, но явно не знал, есть ли при этих камерах запись звука. Антон ставит на паузу, чтобы прочитать, точнее, на паузу ему приходится поставить, чтобы разобрать, потому что… Кто, блять, пишет в их время этой ебучей, замудрённой каллиграфией?              «Теперь чисто. Самое страшное осталось в наших с Вами головах».              Антон держит лицо, Антон не подаёт вида. Смотрящий на него испепеляюще внимательно Магнус щурится, пытаясь найти в глазах, в лице Шаста непроизнесённое «бля, да я знаю, о чём речь!». Нет, Антон ничего не знает, понятия не имеет, и вообще, кто этот тип на записи? Антон его впервые видит!              Оставив испачканный кровью лист на столе, Виктор снимает с зала барьеры и блокирующую печать, избавляется от барьера вокруг себя… Он едва ли передвигает ногами и выглядит так, будто бы за пять минут постарел на лет десять. Дрожащее движение обессиленной руки — в стене открывается сиреневый портал, и на это у Виктора уходят последние силы, потому что Шаст чётко видит: Брагин не вошёл в портал — он в него упал.              «Он жив, он может быть жив!» — кричит тревожно рассудок. Виктор обессилен до состояния нестояния, высушил немало жизненных сил на эту выходку, когда ещё недели не прошло с иссушающего использования ведьмачьей магии для защиты «Пандоры». Он открыл портал хуй знает куда и упал в него, может, валяется теперь в каком-то лесу уже сутки без сознания, может, его там медведь сожрёт!              — И где он сейчас? — встревоженно спрашивает Антон. Эта встревоженность очень даже к месту, если бы Антон спросил после всего увиденного о местоположении Брагина спокойно, это бы уже выглядело подозрительно.              — Вы мне скажите, — разводит руками Магнус.              — Я? — выпучивает глаза Антон, и реакция эта довольно-таки искренняя. — Слушайте, я повторяюсь, мы с ним лучшими подружками не были, я вообще его на неделе готов убить был, он обыграл меня в шахматы кучу раз подряд!              Магнус строит из себя великого детектива настолько нелепо, что Антону уже хочется начать ему поддаваться в этой игре и давать подсказки. Что это за лицо, что за взгляд вообще?              — Вы пытаетесь найти какую-то правду у меня на лице или я настолько вам понравился? — изламывает бровь Шаст. — Если второе, то должен предупредить, что я уже занят. Я фактически собака наполовину, а это символ верности, так что…              — Боже, — фыркает недовольно Магнус, закатывая глаза. — Я не верю, что вы ничего не знаете. Может, вся эта ситуация и стала для вас новостью, но вы однозначно были с Брагиным в более близких отношениях, чем пытаетесь показать. А раз врёте здесь, значит на то есть причины.              — Я постоянно вру без причин, — слышит за своей спиной Антон. Разумеется, это голос Адриана… — Всегда должна быть причина? — потерянно спрашивает он.              — Виктор много сделал для моей команды, за это я ему благодарен, за это я его уважаю, но если думаете, что мы с ним начали каждый вечер чаи гонять и обсуждать, э, развал Российской империи, то нет, хотя я пытался подвести его к этой теме, — качает головой из стороны в сторону Антон.              — То есть вы знаете о его… принадлежности.              — Я сам срастил, это не было внезапным чувственным откровением во время искры нашего сближения, — фыркает Антон. — Слушайте, я ничем не могу вам помочь. Желаю Виктору побыстрее найтись, для его же блага, он явно себя истощил, — тыча пальцем в потемневший экран планшета, чеканит Шаст.              — Для его же блага??? Он порешал двенадцать человек! — возмущается Магнус.              — Человек ли? — ядовито усмехается Антон.              — Шаст, — одёргивает шёпотом Арсений.              — Простите, у меня немного предвзятое отношение к администрации «Осы», но думаю, оно понятно, почему, — пожимает плечами Шаст, возвращая взгляд к Магнусу.              — Да, именно поэтому и я считаю, что вы связаны с Брагиным больше, чем показываете!              — Думаете, я его на это надоумил? — возмущённо разводит руками Антон, неверяще улыбаясь. — Или это он меня так впечатлить хотел? Интересные подкаты, у всех «Магов» так принято? Вы же в курсе, что валентинки — это бумажные сердечки, а не человеческие сердца? Чё-о-орт, а он ведь старый, может, не срастил что-то?              — Шаст, — более требовательно окликает Арсений, равняясь с Антоном. — Мы ничего не знаем об этом, — говорит уже Магнусу. — Конец очень тяжёлой недели, а мы тут по умолчанию с не лучшим характером, так что не принимайте нашу ядовитость за скрытие вины или правды, — твёрдо просит, нет-нет, требует (!) Арсений.              — То есть, — тянет Магнус, приближаясь к Антону, — если я посажу вас в одной комнате с Айрапетовым, вы скажете мне то же самое, да?              — Вы на меня давите? — делая ответный шаг навстречу, раздражённо усмехается Антон. — Угрожаете влезть мне в голову?              — Я не говорил ничего такого, это просто теоретический вопрос, — пожимает плечами Магнус. — В конце концов, правда всегда всплывает наружу, как её ни пытаются утопить, — тыча пальцем Антону в грудь, тянет Магнус. — Я, конечно, не телепат, но заметил проскочивших во взгляде мыслей достаточно, чтобы сделать вывод, что вы врёте и что-то утаиваете. Либо вы прячете Брагина, либо знаете того, к кому он пошёл прятаться.              — Понятия не имею, — цедит сквозь зубы Антон. — Уберите руку.              — Вы же понимаете, что за сокрытие понесёте ответственность не только вы, но и вся ваша команда? — нажимая пальцем на грудь Антона сильнее, тянет с усмешкой Магнус.              — Об ответственности мы точно знаем достаточно. Руку. Убери, — шипит Антон, не чувствуя, как во рту зубы превращаются в клыки, а на руках ногти — в когти.              — Шаст, — взволнованно окликает Арсений. — Какая у вас способность? — настороженно спрашивает Арс, быстро смотря на Магнуса.              — Ох чёрт, опять забыл сигареты на столе, — недовольно стонет непонятно когда пришедший Энцо. — Эй, сигаретки ни у кого не найдётся?              Антон отступает на шаг назад, вытаскивает из кармана пачку и протягивает, открыв, Энцо.              — Спасибо, малыш, старик совсем плох стал, — посмеивается Энцо, закуривая. — У тебя какие-то проблемы?              — Нет, никаких проблем, — не разрывая зрительный контакт с Магнусом, спокойно отвечает Шаст.              — А у тебя, Райд-младший? Какие-то проблемы, малютка Мэгс? — всё с той же улыбкой, но едва ли уловимой переменой в голосе тянет нараспев Энцо. Такая тонкая грань, наверное, сотая доля от тона всего меняется, но добродушие сменяется доброжелательностью, прикрывающей угрозу.              От названного имени Магнус тут же напрягается, разрывает зрительный контакт с Антоном, чтобы посмотреть в глаза того, кто с ним заговорил. Замешательство сменяется удивлением, а после — надменной насмешкой.              — Энцо Джованни Колбрис, — тянет Магнус, окидывая взглядом с головы до ног.              — Собственной персоной, — улыбается Энцо, обозначая поклон. Паясничает.              — Самая грустная история упадка в человеческом обличье.              — Упадка? — наигранно удивляется Энцо. — Почему же?              — От лучшего спецагента МАГ к диспетчеру маленькой геройской службы, — хмыкает Магнус, пожимая плечами.              — О, ты об этом, — легко смеётся Энцо, взмахивая сигаретой в опасной близости от лица Магнуса. — Я не смотрю на это с такой стороны, я смотрю на это под другим углом: я уже не молодой, вот и тянусь к тому, что полегче, поспокойнее. Кости старые — чем меньше беготни, тем лучше. Артрит всё-таки, — трагично вздыхает Колбрис. — Да и не только, да, как я и сказал, уже не молодой, — кивает с нотками ностальгии во взгляде Энцо. — Настолько не молодой, — голос холодеет так резко, что у Антона испуганно замирает сердце, — что в те времена, когда я получал звание уже лейтенанта, твоя мать ещё целкой была. Ты как со мной разговариваешь? — притягивая к себе за грудки ставшей железной рукой, спрашивает Энцо. — Ничего не перепутал, папин сынок?              — Прошу прощения, дотторэ Феррум, — выжимает из себя дрожащим голосом Магнус.              — И ты меня прости, щеночек, что-то я вспылил, — возвращая добродушные тон и улыбку, тянет Энцо, отпуская «мага» и хлопая его по плечам. — Sono così vecchio, mi sono rimaste poche cellule nervose, la mia pazienza è esaurita a sessant'anni.              — Sì, capisco, mi dispiace molto, — чуть ли не втыкаясь лбом в землю, кланяется Магнус. — Всего доброго.              — Хороших выходных, — с улыбкой машет прощально рукой Колбрис. Затягивается поглубже, провожая убежавшего Магнуса взглядом, и на выдохе едва слышно фыркает: — Зазнавшийся щенок.              — Слушай, Энцо… Прости меня, пожалуйста, — начинает Антон. Что-то у него жопа вспотела…              — М? За что, малыш? — встряхивая Шаста за плечо, посмеивается Энцо. — Ну и жарища сегодня. Жаль, Окс уже убежала, а так остаётся уповать только на ванну со льдом.              — Ванна со льдом… Обычное охлаждение спецагента итальянского подразделения МАГ? — подозрительно щуря на Энцо глаза, шепчет Арсений.              — Бывшего спецагента, начнём с этого, — легко отмахивается Энцо. — Эй, док, прикрой Адриану рот, а то всех мух в него соберёт.              — С понедельника, — сжимая в крепкий замок спрятанные за спиной руки, выдавливает из себя Антон.              — М? Я не расслышал, туг на ухо стал к своим годам, — вздыхает Энцо, а в глазах хитрые искорки пляшут. Всё он услышал.              — С понедельника, говорю.              — Что с понедельника, малыш? — мурлычет пакостно Энцо.              — Сам знаешь, что с понедельника, — бурчит Антон, краснея.              — М, не-а, жара весь мозг выпарила, что-то я вяло соображаю, разверни мысль.              — Занимай пост диспетчера при «Пандоре» с понедельника, — ещё гуще заливаясь краской, сильнее сжимая спрятанные за спиной руки, с трудом выжимает из себя Антон.              — Что-что? Я не ослышался? — шире расплывается в улыбке Энцо. — Отдаёшь СВОЮ команду старику Энцо, Шаст? Неужто быть под руководством понравилось больше, чем руководить? Это собачьи повадки?              — Энцо, пожалуйста, — уже чуть ли не со слезами на глазах сипит Антон. — Ты же знаешь, как мне тяжело просить!              — И тем не менее просишь, — мягко улыбается Энцо. — Это рост. Так уж и быть, подсоблю тебе, — взъерошивая Антону волосы, хмыкает Колбрис. — Всё, моя машинка подъехала. Ах да, до того, как я уехал, — поворачиваясь к «Пандоре», говорит Энцо. — Я не мягче Шаста, поблажек не дождётесь, наглеть даже не пробуйте. Ваш возраст или пол меня мало волнуют, от девчонок жду не меньше, чем от мужиков, ясно? Я феминист, так что получите по роже с такой же силой, как получит мужик.              — Ты уверен, что понимаешь значение слова «феминист»? — поворачивая Энцо к себе за плечо, выпаливает Антон.              — Равноправие, — уверенно кивает Энцо. — Если у мужика есть право получить по ебалу, то должно быть у женщин.              — Просто… Езжай уже… — серо улыбается Антон. — Встретимся завтра вечером, на вечеринке.              — Ага… К слову, Шаст, загляни к Метиде в гости сегодня вечером, не откладывай.              — Что? Зачем? — хмурится Антон.              — М, хочет обсудить причину своего скорейшего исчезновения со всех радаров.              — Метида собралась в отпуск?..              — Пока нет, но точно соберётся к завтрашнему утру, — усмехаясь, пожимает плечами Энцо. — Забеги к ней попрощаться, потому что с утра она уже подаст заявление о временном уходе из СДС, ей сейчас нужно больше свободного времени. Забеги с тортиком, с благодарностью и Позом.              — Чего???              — Думаю, врач со способностью исцелять не будет лишним, — отбрасывая окурок в урну, хмыкает смешливо Энцо. — Я побежал, чао!              — Энцо! — всплёскивает руками Антон, глядя на уже запрыгнувшего в такси Колбриса. — Какого хрена?..              — Мне нужно с тобой к Метиде? — потерянно спрашивает Дима. Антон сам не знает, нужно ли Позу и ему самому к Метиде!              — Ей нужно больше свободного времени, — повторяет задумчиво Адриан, — врач со способностью исцелять не будет лишним… Твою мать, — с резко округлившимися глазами выдыхает Ищейка. — Ну конечно, — бормочет он, нервно озираясь по сторонам. — Виктор, — едва слышным шёпотом произносит встревоженно Адриан, дёргая Антона за руку. — Он переместился к ней.              — Стоило сразу срастить, — вздыхает с прикрытыми глазами Антон. — Поз…              — Хорошо, я с тобой, — даже не дослушивая, кивает Дима.              — Я тоже, так, за компанию, — присоединяется Арсений.              — А я за компанию с Позом, — улыбается Адриан. — Ребят?              — Остальным лучше пойти отдыхать, — качает головой Шаст. — Если будем передвигаться такой большой кучей, привлечём ненужное внимание.              — Ну да, а сейчас вы его не привлекаете, — хмыкает Даня. — Демон, наёмник, оборотень и… Поз, — неловко договаривает Амброзия, окидывая ладонью Диму. Не нашёл, за что зацепиться. — Осторожней там, ладно? Мало ли наша телепатическая парочка не хочет, чтобы кто-то знал об их союзе…              — Как он вообще?.. Откуда он знает? — резко хмурится Адриан. — Энцо ведь с нами не было, когда он срастил, что Вик с Метидой?.. Попроси его меня усыновить, — снова дёргает за руку Антона Адриан.              — Тебе тридцатник, успокойся, боже, — фыркает Шаст.              — Двадцать два вообще-то.              — И давно тебе двадцать два? — устало вздыхает Антон.              — Так много вопросов, босс…              — Значит, ты становишься членом команды, а Энцо будет диспетчером? — чуть хмурясь, спрашивает Олеся. — Пожалуй, это лучший вариант.              — Ты знал, что он был одним из «магов»? — тихо спрашивает Арсений.              — Нет, я и о том, что он итальяшка, не знал, да я его полное имя впервые услышал, — с широко раскрытыми глазами качает головой Антон. — «Не лезь к диспетчеру с личными вопросами»… Думаете, от кого я это правило подцепил? Ага…              — Бли-и-ин, уже не дождусь понедельника, — повисая у Антона на шее, тянет мечтательно Ищейка.              — Так хочешь, чтобы он тебя усыновил? — тяжело вздыхает Дима.              — М? А, это, ну да, Энцо как новый диспетчер — это круто и очень интригует, но вообще-то я не об этом думаю. Шаст. Звериный король будет теперь с нами на одной волне, в команде, не голосом в наушниках, а героем, которого будут ставить с нами на задания!              — И правда, — вырывается удивлённо сразу из нескольких пандоровцев.              Новость о смене диспетчера настолько забрала внимание на себя? Фокус с Энцо лишь сейчас сместился??? Антона даже немного задевает то, что они первым делом думали о смене диспетчера, а не о присоединении его в… Ну да, а кто у них был диспетчером до этого? И так, и так они думали об Антоне, просто почему-то сконцентрировались на том, что он покидает диспетчерский пост, а не на том, что становится сокомандником.              — Но теперь можно не волноваться за самоконтроль Звастуна, — с язвительной улыбочкой тянет Арсений. — Правда, Антон?              — Правда, правда, — фырчит надуто Шаст.              — Стой, так ты, получается, больше не босс, можно не называть тебя так, — расплывается в не предвещающей ничего хорошего улыбке Адриан. — Уже давно хочу называть тебя «непутёвый», но всё субординация не позволяла, а теперь получается могу. Непутёвый, — тянет с усмешкой Ищейка, болтаясь у Шаста на шее.              — Энцо вступает на пост диспетчера с понедельника, а сейчас пятница, я всё ещё твой бог, Адри, — осекает ровным тоном, с непробиваемым лицом Антон, заказывая меж делом такси. — Хорошо, что хоть Стасу обеспечили алиби на тот день, когда Виктор отчалил, а то и его бы допрашивал этот кретин, — тяжело вздыхает Антон, возвращаясь к мыслям о семье, возвращении мамы с бабушкой домой и выходке Виктора.              — Какое у него было алиби? — потерянно хмурится Поз.              — Он не мог ни на что подговорить Виктора в то утро, потому что дрых в лазарете без задних ног после того, как я отправил его в объятия Морфея.              — Я не обнимался со Стасом…              — Я образно, Серёж, — прикрывая лицо ладонью, пряча улыбку, вздыхает Шаст. — Вы точно идите отдыхать, а вы… Слушайте, может, только нам с Позом лучше съездить? Меньше народа — меньше внимания.              — Я хочу поговорить с Виктором, — открыто заявляет Арсений.              — Я тоже, — активно кивает Ищейка.              — Нахожу наши истории… очень похожими, — отвечает на вопросительный взгляд Антона Арс. — Да, он перебил не семью, а кучу ублюдков, но ему это стоило работы, на которую он потратил всю свою жизнь. Этим поступком он лишил себя самого ценного…              — Ладно, — сдаётся быстро Антон. — А тебе что нужно обсудить с Виктором?              — Хочу узнать у него, как у опытного взрослого человека, мнение касательно пирсинга на…              — Адриан, иди домой, — обрывает Шаст, взмахивая в сторону Ищейки ладонью.              — Он может пригодиться мне для диагностики, если Виктор в совсем хреновом состоянии, — напоминает Поз, поправляя очки. — А ещё он меня смешит, пусть едет с нами.              — Да-а-а, смешу, поэтому я тебе и нравлюсь, признай, — повисая теперь на шее Димы, тянет Адриан.              — Нет, Адри, не так, — качает головой Антон. — Не нравишься, потому что смешишь, а смешишь ты его, потому что ты ему нравишься, не путай причинно-следственные связи местами.              — Сука ты, босс, — буркает надуто Ищейка.              — А что насчёт субординации? — смешливо дёргает бровью Антон.              — Сука вы, босс.              — Придурок, — прыская со смеху, качает головой Шаст.              

✶ ✶ ✶

             Ни невесть откуда взявшееся подозрение Энцо, ни догадка Адриана не подвели, не оказались ошибочными: Виктор действительно переместился к Метиде. У неё в квартире Антон впервые, но адрес был в заметках, наверное, с сеанса третьего, с тех пор, когда Антону было особенно херово после разрыва, и Метида сомневалась в том, не покончит ли Шаст с собой. Вроде бы, у него таких наклонностей не было, но Метида чувствовала в нём боль и отчаяние, а это в любой момент может довести до ручки. Вот и попросила Антона приезжать, чтобы «поболтать», если вдруг на душе станет ещё хуже.              Шаст ни разу так и не воспользовался этим приглашением, не хотел переступать границы, да и это казалось наглостью, если честно. Однако само это действие, предложение помощи, доверие Антону личного адреса — именно это помогло довериться Метиде окончательно и бесповоротно… Может, для этого она и дала адрес на самом деле? Кто теперь разберёт.              Видя их на пороге квартиры, Метида даже не пытается играть непричастную, не корчит удивление с непониманием, только глаза закатывает с усталым «ну конечно» на вздохе. Так, ну, это на самом деле хорошая реакция. В том смысле, что, если бы Виктору было ужасно хреново, если бы он умирал, Метида схватилась бы за приехавшего Поза, как утопающий за соломинку, но раз этот визит доктора Брэйнхарт отягощает, значит, всё с Виктором уже нормально.              Впрочем, когда Шаст встречается с Виктором лицом к лицу, он с такой же уверенностью этот вывод утвердить не может. Мало того, что Брагин стал ещё бледнее своей и так вампирской бледности, так ещё и постарел. Нет, не превратился прямо-таки в старика, но жизненной энергии на заклятия отдал немало, судя по прибавившимся лицу лет пятнадцати и пошедшим некоторыми прядями сединой волосам.              По крайней мере Виктор может ходить, с ног не валится, говорит связно и не впадает в психоз от мысли, что он перебил весь генеральский состав «Осы». В целом это всё тот же Виктор: язвительный, дохуя важный и интеллигентный, заносчивый… до одного момента. Всё этот большой свитер, явно из гардероба Метиды, и чуть постаревшее лицо, всё эта визуальная мягкость и заметная теперь невооружённым глазом разница в их возрасте — кто потянул Шаста за язык!              — Как вы себя чувствуете? — слетает с этого, блять, языка, который лучше бы оставался за зубами.              Виктор чуть дёргается, каменеет, выцветая на глазах, и Антон не сразу даже понимает, что сказал не так.              — По… Почему вы перешли на «вы», Антон? — с дрожащей улыбкой и пустыми глазами спрашивает Виктор.              — А-а, да не, оговорился просто, — гулко сглатывая, бормочет Шаст, уводя взгляд в сторону от таранящего взгляда Брагина.              Возвращает взгляд, заметив, что Виктор куда-то отошёл. О боже, нет-нет-нет, Шаст не хотел навязывать ему комплексы! А Брагин стоит перед зеркалом, разглядывает своё лицо и всё больше ссутуливается, зажимая голову в плечи.              — Ты прекрасно выглядишь, Вик, — тараторит Антон.              — Для своего возраста, да? — тянет Виктор, и в его угнетённой интонации Антону слышится голос ослика Иа из советской анимации про Винни Пуха. Боже, он ещё и у зеркала крутится, как Иа у отражения на глади озера, нет, Антон, не вздумай заржать, не время вообще!              — Для своего возраста ты выглядишь слишком хорошо, Виктор, тебе ёбаных сто восемьдесят лет, не выёбывайся, — встряхивает за плечо Антон. — Я в твои годы не то что как изюм буду выглядеть для окружающих, я вообще никак не буду выглядеть для окружающих, потому что давно буду лежать в гробу. Ты сейчас вообще внешне приблизился к моей любимой возрастной группе мужчин, так что не принижайся. И да, как ТЫ себя чувствуешь?              — После ваших слов о любимой возрастной группе мужчин намного лучше, — показательно закатывая глаза, улыбается Виктор.              — Я уже нашёл своего сорокалетнего дядю, не клейся ко мне, лучше сфокусируйся на Метиде, — подтрунивает шёпотом Антон, кивая на дверь, за которой, через коридор, осталась на кухне Метида с остальными.              — Она дала мне свою одежду, так мило с её стороны, хотя это безумно смущает, — бормочет Виктор, уводя взгляд в сторону. Нездоровая бледность заполняется румянцем и вообще-то это выглядит жутковато. На лице Брагина — тем более. — Но… Кое-что смущает гораздо больше, — румянец стремительно превращается в алое горение. — Я проснулся уже в её одежде и крови на мне не было, а отсюда вытекает вывод, что Софи… меня… э…              Антон мелодично присвистывает, окидывая мечущегося по комнате Виктора взглядом с головы до ног. Хех, растрёпанный, раскрасневшийся, в свитерке дед, такой переживательный, Метида его живьём сожрёт.              — Смущаешься из-за того, что тебя вымыл врач?              — Н-но она не мой лечащий врач, — протестует Виктор.              — Нет, Вик, она была твоим лечащим врачом в этот день, она тебя выхаживала, когда ты свалился к ней без сознания через портал, — настаивает Антон.              — Ладно, ладно, вы правы, — бормочет Брагин, растирая ладонями лицо. — Это была просто медицинская процедура, да, вы правы, тут нечего смущаться. Спасаете мою гордость, Антон Андреевич.              — Господи боже, — с ухмылкой тянет Антон, вновь окидывая оценивающим взглядом. — Блин, станете моей второй любимой парочкой. После Фламбе с Робертсоном. Видимо, сводить не сводящихся — моё хобби.              — Мы вовсе не…              — Да-да, конечно, уже слышал, знаю я эти «мы вовсе не», — фыркает Шаст, закатывая глаза. — Когда мы свалим, когда останетесь наедине, оставайся вот таким, как сейчас.              — На грани сердечного приступа???              — Переживательно-засмущавшимся, она тебя через час оседлает.              — Антон! — вскрикивает, задыхаясь от возмущения, Виктор.              Шаста разбирает хохотом, пытается спрятать эмоции, но только ноготь закусывает, пытаясь перестать ржать.              — Ладно-ладно, ты прав, скорее отстрапонит.              Из Виктора вырывается совсем обречённый стон-вздох. Наблюдать за ним вот таким, за тем, как он оттягивает растрёпанные волосы с силой, пытаясь не взорваться от смущения, — сплошное удовольствие. Особенно, если смотреть на это на контрасте воспоминаний о собранном, ехидном Викторе с иголочки.              — Что ты тут с ним делаешь? — ворчливо спрашивает Метида, заглядывая в комнату. — Виктор, я же говорила, не тратьте силы, присядьте.              — Да-да, сидеть, Вик, к ноге хозяйки, — тянет ехидно Шаст.              — Если ты привык, что я с тобой так общаюсь, Шаст, это не значит, что так же со всеми, — состраивает сочувствие Метида. — Я просто учитывала твою собачью принадлежность.              — Ауч…              — Серьёзно, Виктор, — хмурясь, бурчит Метида, нажимая с силой Виктору на плечи. Заставляет упасть в кресло, а сама садится перед Брагиным на корточки, держась за коленки, и рассматривает внимательно что-то в лице Виктора. Лично Антон сейчас на его лице видит лишь бегущую строку «Соединение потеряно».              — У него лихорадка или ты ему тут всяких глупостей наговорил? — зыркая злобно на Антона через плечо, спрашивает Софи. Антон только рот открывает, как его опережают: — Не утруждайся, это был риторический вопрос, и так всё понятно. Виктор, — тянет на вздохе Метида, возвращая усталый взгляд к Брагину. — Отдых. Нужно восстанавливаться.              — Сожмите его коленки чуть сильнее — и он ваш, — всё не унимается Антон. — Вам стоит проявить больше инициативы, док.              — Проявить инициативу? — переспрашивает Метида зачем-то в два раза громче. — Прямо как ты, с Амброзией?              У Антона от лица кровь отходит, сердце замирает от звучного «тц» Арсения из соседней комнаты.              — Это было жестоко, — обливаясь потом, шикает Антон.              — Понятия не имею, о чём ты говоришь, — хмыкает Метида, самодовольно улыбаясь.              Антон только головой качает, провожая взглядом сощуренных глаз Софи из комнаты. Антон её всем сердцем любит, но иногда она такая стерва… Ладно, он сам нарвался в этот раз. Хотя, наверное, он всегда, во все разы сам нарывается…              Прикрыв плотно дверь, Антон возвращается глазами к Виктору и чуть хмурится. Брагин согнулся так, что чуть ли не улёгся грудью на свои же ноги, голова опущена так, что за свисающими вниз, растрёпанными волосами не видно глаз. Он же там не плачет от «удара по гордости»?              — Вик?..              — Она-потрогала-мои-коленки! — громким шёпотом, скороговоркой выпаливает Виктор, вздёргивая к Антону светящееся лицо.              — Господи боже… — морщится Шаст, окидывая Брагина оценивающим взглядом. — 1837-ой, значит, воспитывали тебя в 1840-ых… Ну да, это многое объясняет… Небось увидеть её щиколотки для тебя шоком будет, ладно, проехали, — спешит поднять ладонь в прерывающем жесте, когда Виктор хочет возмутиться. — Я рад, что ты жив, Вик. И… Спасибо тебе, — с тяжким вздохом выдавливает из себя Антон.              — И вам, — неожиданно говорит Брагин, мягко улыбаясь. — Это сложно объяснить, слишком долго объяснять причинно-следственные связи вашего на меня влияния, но я точно могу сказать, что впервые за долгое время чувствую себя живым человеком, любезный. Я бы вас расцеловал, но в этом времени этот жест слишком опошлили…              — А у вас там, в позапрошлом веке, нормально было всех подряд слюнявить? — высоко вздёргивая брови, выпаливает Антон.              — Не всех подряд, — фыркает Виктор. — Друзей, приятелей, коллег… Да. Приветственные поцелуи, прощальные, благодарные, радостные, впечатлённые… Да, мы много друг друга целовали, — в глазах Виктора играет слишком дедовская ностальгия…              — Скучаешь по поцелуям, выходит… Метида рядышком, — с пакостной улыбочкой тычет в сторону двери Антон. — Уже поздно, а я ещё хочу свидеться с мамой и бабушкой, ну и передать им новости… Они хотят вернуться, и да, теперь у меня осталась лишь одна причина не пускать их домой — мой собственный эгоизм в желании быть с ними поближе друг к другу, — тяжело вздыхает Шаст, — но это уже моя проблема. Спасибо ещё раз, Вик, отдыхай, приходи в себя, восстанавливайся. Сам понимаешь, в твоём возрасте…              — Антон, — предупредительно окликает Виктор, щуря глаза.              — Ладно, ладно, не дуйся, — с усмешкой тянет Антон. — Я рад, что жизнь нас свела, Вик, по многим причинам рад.              — Тоже хотите целоваться? — ехидно улыбаясь, щуря глаза, тянет Виктор.              — Целоваться хочется, но я, пожалуй, выберу другую жертву для этого, — смешливо пожимает плечами Антон. — Буду навещать тебя каждый день, чтоб шёл на поправку, понятно?              Ехидная усмешка трансформируется на глазах обратно в мягкую улыбку, Виктор кивает — вот и отлично.              Собравшиеся на кухне Арсений, Адриан, Поз и Метида за время, пока Антон в основном только подъёбывал всеми различными способами Брагина, успели обсудить всё на свете. Начиная с самочувствия Виктора и его восстановления, заканчивая продолжением работы Метиды с Арсовой головой. Да, как и говорил Энцо, Софи собирается взять временное освобождение от обязанностей в СДС, чтобы уделить всё свободное время выхаживанию одного непутёвого чернокнижника, но, как говорит она, Арсению волноваться не нужно, Метида намерена продолжать с ним работать по составленному плану и расписанию. Разве что, возможно, Арсу будет неловко от смены обстановки с кабинета на квартиру Метиды… Арсений прерывает, заверяя, что смена обстановки на фоне всего произошедшего уж точно не доставит ему хлопот. Хорошо, что со всем разобрались.              Метида выпроваживает их из квартиры, желая спокойной ночи, на всяческие попытки Антона подстегнуть на «взятие быка за рога» реагирует ровно никак. Даже Роберт реагировал, а Метида, походу, каменная! Ну ничего, Шаст верит в силу притяжения растрёпанного, домашнего Брагина… Вот бы ещё очки надел, в которых с докладом выступал, Метида бы на месте упала. Ага, мечтать не вредно…              Отправив Адриана с Димой отдыхать в гостиницу, Антон с Арсением на пару возвращается домой. Как и всегда, кошки орут с порога, будто их режут, едва не выбегают на лестничную площадку, стоило двери открыться. У них есть в миске корм, не голодали ведь, но нет, им нужен свеженький… Может, Антон их сильно разбаловал?              После кормёжки кошек и отправки Арсения в душ, Антон заглядывает к маме и бабушке. Приходится по максимуму фильтровать не только речь, в которую уже намертво въелась нецензурная лексика, но и саму информацию, которой Шаст делится. Не хочется говорить им что-то вроде «Ну, Виктор всех порешал, ой, я имел в виду, Виктор всё порешал». Антон немного (много) подтасовывает факты под искажение правды, недоговаривание — это ведь не ложь, да?              Антон должен радоваться, что мама с бабушкой смогут вернуться домой и там им ничего не будет угрожать. Должен радоваться, но, видимо, внутри он всё-таки больше хреновый человек, чем хороший, потому что малодушное желание того, чтобы у мамы с ба нашлась причина остаться, растёт, хочется этого до дрожащих губ. Они обещают Антону, что больше не пропадут друг для друга, что не исчезнут с радаров, что будут общаться и прилетать друг к другу в гости — стараются подбодрить, видя, что Шаст приуныл досрочно от предстоящей разлуки.              Не то чтобы Антон не верит им, не то чтобы сомневается в том, что теперь они будут регулярно поддерживать связь, просто… Хочется найти рациональные причины, по которым им прямо-таки обязательно быть поближе на карте друг к другу, хочется придумать, что это лучше с практической точки зрения, потому что мало ли что. Только вот это всё звучит как отговорки, натянутые совы на глобус, по которому их с семьёй раскидала жизнь. Может, Антон излишне драматизирует, может, уже слишком сильно в ребёнка рядом с мамой и бабушкой превращается, но хочется вцепиться в их юбки и никуда не отпускать. Надо… Антон понимает, чувствует, знает — и он сможет, в этот раз правильно, а не исчезнет после скандальной ссоры, в этот раз по-человечески и… по-взрослому.              Мрачность этих мыслей, нависшую над Антоном тучей тоску развеивает всего одна мамина фраза, или, скорее, вопрос. «Что ты наговорил папе, признавайся, Антон. Зачем он хочет со мной встретиться?». Точно, Антону нужно отпустить маму обратно в Россию для свидания, на которое он же сам и подбил папу! Да, тут без вариантов, маме с бабушкой нужно домой, потому что там папа, потому что они должны разобраться, потому что это единственный вопрос, оставшийся незакрытым, в том, что касается семьи Антона.              Так Шаст себя настраивает, чтобы не тосковать, — пытается найти плюсы и в целом находит. Хотя, даже так, от слов мамы о том, что Стас написал, что сможет достать билеты на вечер воскресенья, опять становится грустно. Не хочется этого показывать, но и играть нет смысла, потому что бабушка с мамой Антона по одному взгляду в глаза расколют. По причине нежелания быть пойманным со своими чувствами и при этом врать, Шаст старается уйти от мамы с бабушкой в этот же момент.              Уже поздно, все уставшие, Антону нужно переварить, проспать с мыслью о предстоящем отлёте мамы с бабушкой, и уже завтра он проведёт с ними последний день так, что они этот день на десять лет вперёд запомнят. За ночь Антон настроится, за ночь успокоится и с утра сможет смотреть на это всё только с оптимистичной точки зрения, придушив подушкой свои эгоистичные желания. Завтра всё получится…              Это будет завтра, а сегодня Антон, пожелав сладких снов, уходит обратно к себе, проскальзывает в квартиру серой, выцветшей тенью. В душевой не моется, а скорее просто стоит, втыкая в стену, пока вода льётся на голову. И всё-таки берёт себя в руки, намыливается, выпуская в запаренный воздух душевой кабинки тяжёлый вздох, в котором слышится «скоро станет легче».              — Думаю, это что-то вроде серотониновой ямы, — выдыхая облако дыма во время балконного ночного перекура, говорит Арсений после рассказа Антона о своём эмоциональном самочувствии. — Мы привыкли к постоянным эмоциональным качелям адреналина и триумфа, страха и облегчения, но тут немного другое, к этому у нас ещё нет иммунитета. Было так хорошо последнюю неделю, что теперь один лишь отъезд близких туда, где им больше ничего не угрожает, ощущается трагедией.              — Совершенно не геройское переживание, — тяжело вздыхает Антон, сгорбливаясь над перилами балкона.              — Обычного человеческого в тебе гораздо больше, чем «геройского», Шаст, — приободряюще мягко улыбается Арсений, прижимаясь боком к боку Антона. — И это мило.              — Мило, — повторяет Шаст, морща нос в притворном отвращении, хотя на самом деле борется с ускорившимся от смущения дыханием.              Арсений это видит и слышит в голосе прекрасно и только посмеивается тихо, охрипло, как-то… по-домашнему, если так бывает. Он и правда всю неделю ночевал у Антона, жил у него фактически. С утра по пробуждении Арсений всегда под боком, они вместе завтракают, вместе идут к офису СДС, вместе с него возвращаются, вместе ужинают, курят на балконе, говоря о разном, но всегда в какой-то особенной, щемящей грудь атмосфере сокровенного уюта, а потом укладываются спать. В Шастовом шкафу начали появляться чужие вещи, а у кошек — новый корм. Время от времени, утром или вечером, что-то может пролететь мимо Антона по тени: бутылка с водой, пульт, Беллона… Арсений пользуется способностью и таскает тенью всё, что ему нужно, когда лень встать с дивана. Антона к себе тенью тоже притаскивает с завидной регулярностью, и чувство, как тебя что-то подхватило и поволокло в сторону, до сих пор пугает в моменте — Шасту стоит привыкнуть.              Стоит привыкнуть к тому, что Арсений тягает его и не только тенью к себе. К тому, что с утра, когда Антон готовит яичницу, к нему со спины подбираются крадущимися шагами, а потом обнимают, вжимаясь лицом в лопатки. Стоит привыкнуть к ночным перекурам на балконе за разговором, а не немым одиноким мозговым штурмом на одну-единственную тему «точно ли не я облажался сегодня на работе, а нас подвели обстоятельства?». Стоит привыкнуть к тому, что больше не надо пить таблетки и носить корсет. И к тому, что перед сном, уже лёжа в кровати, засыпая, Арсений отрубается, гладя пальцами по линии его позвоночника. К его каламбурам тоже, к слову, стоит привыкнуть, потому что Арсово «А ты знал, что по позвоночнику нельзя позвонить?» до сих пор Антона убивает…              Нужно привыкнуть к огромному количеству новых вещей, но что даже пугает иногда, каждая из этих вещей — хорошая.              — Ты так пугающе выглядишь, когда думаешь о чём-то хорошем, — с улыбкой хмыкает Арсений.              Антон давится дымом.              — Что это значит вообще???              — То и значит, — посмеивается Арсений. — Когда думаешь о хреновом, ты выглядишь просто ужасно заёбанным, а когда думаешь о хорошем, так уже супишься, будто бы пытаешься разгадать тайны космоса.              — А кажется, совсем недавно на этом же балконе говорил, что не можешь понять по моему лицу, что у меня в голове, — мягко улыбается Антон.              — Да… Теперь понимаю, — так же улыбается Арсений.              Даже ночью стоит духота, но хотя бы появляется лёгкий ветер, и наблюдать за тем, как он треплет волосы Арсения, за последние дни стало любимым зрелищем. Шаст даже представить себе не может, как выглядит, когда, даже не пытаясь прятаться, любуется, а Арсений старается делать вид, что не замечает, хотя внутри от этого всего заполняет горячим мёдом.              — Шаст, — окликает тихо Арсений. — Скажи, что любишь меня.              И вот снова, снова Антон давится дымом сигареты, но в этот раз гораздо сильнее, чем в предыдущий. Из горла вырывается только сипящее, едва разборчивое «что?».              — Хочу посмотреть, насколько пугающим ты будешь выглядеть при этих словах, — прыскает со смеху Арсений.              — Не буду я выглядеть пугающим, — буркает Шаст. — Поживи, вот увидишь…              — Обещаешь? — без издёвки, а лишь с грустной улыбкой и странной надеждой во взгляде спрашивает Арс. Антон медленно кивает, завороженно глядя в глаза. — Хорошо, — улыбается Арсений, пряча взгляд. — А я? Как думаешь, я пугающе буду выглядеть при этих словах? Мне кажется, что эти слова прозвучат от меня как угроза, — неловко смеётся Арсений, качая головой. — Думаю, мне стоит начать репетировать пораньше, чтобы к нужному моменту «я люблю тебя» не прозвучало так, будто в продолжении фразы будет «...но я тебя сейчас захуярю». Да, стоит начать репетировать прямо сегодня, — кивает Арсений, туша окурок о пепельницу. И возвращая взгляд к Антону, глядя прямо в глаза, говорит: — Люблю тебя, — и нет в его интонации ни капли угрозы, ни намёка на то, что сказать это было сложно. — Ну как? Сойдёт для первого раза?              И снова этот чересчур медленный кивок с завороженным взглядом. Он же понимает, что Арс это сейчас?..              — Уже не дождусь, когда и правда это скажешь, — расплывается в радостной улыбке Антон.              Не понимает.              — Тормозтун, — фыркает недовольно Арсений, закуривая раздражённо вторую сигарету. — Тормозверь, да, Тормозверь лучше.              — Я что-то не то сказал??? — обеспокоенно выпаливает Антон.              Щенячьи глазки уже на месте, сейчас ещё и прижатые ушки с поджатым хвостом появятся, ну-ну. Что-то не то сказал? Нет-нет, отнюдь. Придурок.              — Порепетируй-ка вместе со мной, — притягивая Антона к себе за майку, раздражённо улыбается Арс. Сигарета у Шаста из-за отсутствовавших на фоне удивления затяжек потухла, Арсений прижимается к ней кончиком своей, чтобы запалить. — Давай, скажи для репетиции «я тебя тоже», Шаст, хотя бы так.              — Я тебя тоже…              — Ты даже не стараешься, Антон, — чуть ли не с дёргающимся глазом тянет Арсений, улыбка становится ещё более напряжённой. — Давай, больше чувств и отдачи.              — Оставайся у меня навсегда, — вместо требуемого шёпотом просит Антон, и это почему-то цепляет в разы сильнее, чем требуемое «я тебя тоже». — Пожалуйста…              Антон закрывает глаза, жмурит их с силой, всё лицо — сплошные напряжённые мышцы. Это не то, как он выглядит при мыслях о хорошем, не та смешная хмурость с активной мозговой активностью, но и не привычная диспетчерская заёбанность. Не злость и не боль — так Антон выглядит, когда боится, но чего ему бояться здесь? Отказа? Глупо бояться отказа, когда тебе уже дали согласие.              — Когда-то я уже позволил себе поверить в то, что меня по-особенному что-то связывает с человеком, и сейчас мне хреново от того, что я снова себе это позволяю, — бормочет Шаст, едва ли раскрывая рот от того, как напряжены губы и щёки. Всё ещё не открывает глаза, это взгляд внутрь себя, Арсению такая концентрация слишком знакома. — Тогда мне было достаточно парочки комплиментов, чтобы поверить в то, что человек — моя судьба или типа того, но… Сейчас совсем другое, правда ведь? — нерешительно, на нервном смешке. — Ты спас мою жизнь, несмотря на то, чего это стоило, я стараюсь спасать твою, не важно, чего это будет стоить. Это ведь куда серьёзнее, да?              — Я… Я в это всё не верю, Шаст, — тихо говорит Арсений, глядя обеспокоенно. — Но, если в это хочется верить тебе, то и я буду вместе с тобой. За компанию, — нерешительно улыбается Арс.              — Лучшее признание, что я слышал, — крепко обнимая за плечи, бормочет Антон, жмурясь. — Спасибо… Дай я тебя зацелую, — с улыбкой фырчит ежом Шаст, отстраняясь.              Отбросив сигарету в пепельницу, притягивает Арсения к себе за щёки, жмётся крепким поцелуем к приоткрытым губам. Чувствовать в поцелуе улыбку ощущается так по-особенному, так приятно, даже губами двигать не хочется, наоборот, хочется замереть, чтобы улыбка Арсения отпечаталась на собственных губах, чтобы они смогли повторить эту улыбку точь-в-точь.              — И всё-таки ты пиздец красивый, — повторяет уже, наверное, в сотый раз за последнюю неделю Антон, выдыхая. Глаза косятся от удовольствия, но лицо Арсения разглядывать это не мешает. У Антона от ощущения мягкости ладоней на шее разъезжаются ноги. — Пошли ложиться, хочу лежать и целоваться.              — Только целоваться? — с заигрывающей усмешкой дёргает бровью Арсений.              И вот с одной стороны, ему нравится, льстит, насколько Антон рядом с ним смущается, а с другой… Это начинает немного раздражать. Не сам факт смущения Шаста, а его уже третий за последние дни мастерский уход от провокации. То есть в обычной жизни пошлыми шутками направо и налево он раскидываться может, обсуждать с Адрианом гейский секс и интимный пирсинг — всегда пожалуйста, а стоит Арсению вкинуть намёк, что он прямо сейчас не прочь, — так это «ой, а звёзды какие сегодня яркие, Арс-с-с». А звёзд нихера не видно, блять!              Когда такой «мастерский» уход от темы произошёл в первый раз (позавчера), Арсений решил не давить, подыграл. Тогда он скинул на то, что Шаст дико вымотался после смены и считает таким же вымотавшимся и Арсения.              Второй раз, вчера, уже не став подыгрывать, Арсений лишь хмуро промолчал, но задумался на тему: какого хрена? В итоге скинул на то, что Шаст может беспокоиться о его самочувствии и не хочет лезть, напридумав каких-то глупостей о нестабильном состоянии Арсовой головы. Да, может, и не стабильная, может, ещё частенько в некоторые моменты выпадает из реальности с напряжённым, тоскливым лицом, но сейчас-то он в порядке! Жизнь продолжается, и Антону следовало бы понять, что в мире, в жизни в ровно тот момент, как ты хоронишь самого близкого для себя человека и убиваешься от горя, кто-то отжигает, кайфуя на БДСМ-вечеринке. Если Арсений кого-то потерял, если это и настолько болезненно, так что теперь? До конца жизни на него будет смотреть, как на жертву обстоятельств, достойную разве что жалости и сочувствия???              И вот сегодня, третий раз. Третий раз, а у Арсения начинает дёргаться глаз. К чёрту, надо начинать прямой разговор, вряд ли после вопроса в лоб Антон попытается так тупо вывернуться.              — Я не соответствую каким-то твоим сексуальным предпочтениям?              Арсений провожает взглядом полетевшую вниз с балкона, выпавшую изо рта Антона сигарету.              — Что?.. — переводя к Арсению шокированный взгляд, выдавливает из себя с трудом Шаст.              — Всё пытаюсь найти причины, по которым ты от секса бегаешь, но, видимо, всё сводится к тому, что я попросту тебя в таком ключе недостаточно привлекаю.              Провокация ли это? Нет-нет, отнюдь. Конечно, блять, это провокация. Обычно Антон на них ведётся с первой секунды, начинает доказывать обратное или отшучиваться язвительно, обороняясь, а тут вообще пусто: гнетущее молчание и вновь спрятавшийся, пусть и остающийся удивлённым взгляд. Ещё немного и Арсений поверит, что его действительно не хотят…              — Прозвучит, эм, тупо и банально, — всё же заставляет себя говорить Шаст, — но дело не в тебе, а во мне.              — Так Роберт не шутил, у тебя и правда импотенция? — дёргает бровью Арсений.              — Нет у меня импотенции, — шёпотом выпаливает Антон, сразу же глядя вниз, проверяя, не идёт ли дым сигареты с балкона Робертсона, нет ли лишних ушей. С другой стороны, то, что Антону нужно сейчас объяснить, Роберт и так уже слышал. — У меня… херовые предпочтения.              — Бандаж, доминирование, садо-мазо?              — Никакого БДСМ, — заплывая краской, сипит Антон, прячет лицо в лежащих на ограждении балкона руках, сгибаясь в три погибели. — Или до этого просто не дошло… Может, если бы дошло, то и это стало бы предпочтением, я уже ни в чём не уверен.              — Мы возвращаемся к твоим прошлым отношениям? — чуть смягчившись, спрашивает осторожно Арсений. — С тем, что он попросил тебя… Стоп. Тройничка захотелось? — с раздражённой улыбкой спрашивает Арсений.              — Да не в этом дело! — ещё ярче вспыхивает красным Антон. — Я всё пытаюсь убедить себя в том, что мне это начало нравиться как следствие защитного механизма, типа я начал воспринимать это горячим, чтобы не думать о том, что я жертва насилия, мы с Метидой так разобрали это, но я всё чаще задумываюсь в последнее время… А может, мне всегда это нравилось, просто тот, эм, третий, скажем так, разблокировал это во мне?              — Я не понимаю, мы говорим о тройничке, об обязательности наблюдателя?..              — Нет-нет-нет, — тараторит Шаст, вздыхает со свистом сквозь зубы. — Я говорю о том, что… У меня, походу, фетиш на… грубость…              — То есть хорошим мальчиком тебя не называть?              — Арс, ну бля! — взвывает Антон. Судя по тому, какой он красный, у него кровь в венах уже кипит.              — Ладно-ладно, прости, — пряча улыбку в поджатых губах, тянет Арсений. — И что, без этого прям вообще никак? Не встаёт?              — Всё у меня встаёт, — бурчит Антон. — Но разница слишком большая… С Кросманом из-за этого, мягко говоря, не сошлись.              — С шефом полиции?..              — Ага, — вздыхает прерывисто Антон, боясь даже коротко в сторону Арсения посмотреть. — Метида дала мне терапевтическое задание, переспать с кем-то без вот этого вот, без этих мазохистских в моральном плане наклонностей, но так или иначе я это задание всё равно проваливал, — стыдливо выжимает из себя Шаст. — Когда получалось склеить кого-то хорошего, и я понимал, что вот тут точно всё будет по лайту, с нежностью, я в итоге сбегал в самый последний момент. А если с кем-то доходил всё-таки до кровати, то всё равно потакал этому ебанутому фетишу. И я… В общем, думаю, теперь понятно, почему я откладываю…              — Потому что тут только два пути? Либо всё так, как тебе нравится, но не нравится мозгоправу, либо то, как нравится мозгоправу, но у тебя не получится кончить? — Арсению стоит дать медаль за убийственную прямолинейность. — Давай уточним, Шаст, Метида будет с нами в этот момент?              — Прекрати издеваться, — уже чуть ли не хнычет Антон. Глаза почти-почти на мокром месте.              — Если тебе нравится, то в чём вообще проблема?              — Проблем аж две, — возмущается Антон. — Первая: я потакаю деструктивному предпочтению, от которого меня всё никак не получается избавить психотерапевту. Вторая: это может не нравиться тебе.              — А что всё-таки важнее? — с усмешкой тянет Арсений. — О чём ты беспокоишься в большей мере? О мнении Метиды или о моём?              — Я беспокоюсь обо всём в равной мере, — надуто буркает Шаст, качая негодующе головой, щурясь на Арсения. — И о себе в том числе. Если продолжу потакать этому, может, у меня правда всё к БДСМ завернёт.              — Может, — легко пожимает плечами Арсений. — А может, будет достаточно того, что тебя будут называть плохим мальчиком или послушной шлюхой, ну, как тебе больше нравится, — беззаботно пожимает плечами Арс, медленно возвращая взгляд к Антону. Ну и ну, даже в этом контексте хватило, чтобы опять вогнать в краску, но теперь не только смущением, но, кажется по глазам, ещё и возбуждением. — Многим людям, несущим на себе ответственность, нравится, когда в постели над ними доминируют, Шаст, — с хитрой улыбкой тянет Арсений.              — Доминировать тоже можно по-разному, — гулко сглатывает Антон, нервно теребя кольцо. — Мне могло бы нравиться, как меня хвалят, или нравиться, если бы мне диктовали, что делать, а я бы просто послушно выполнял. Но мне нравится, когда меня, блять, попускают, и это совсем другое.              — Разве? — дёргает бровью Арсений. — Как по мне, это три развилки из одного и того же «места». Из усталости от ответственности и шаткой веры в себя. А вообще, если судить по моему опыту наблюдений, всем спесивым нравится, когда их вжимают с силой лицом в подушку и втрахивают в кровать до потери сознания.              И снова Антон медленно переводит к нему этот шокированный взгляд, раскрывая рот от удивления, — Арсений в ответ лишь улыбается ангельски, смотрит спокойно. А у гулко сглатывающего Антона тяжелеет в паху.              — В этом нет ничего такого, — пожимает плечами Арсений. — К тому же я думаю, что любой фетиш становится монстром до тех пор, пока не начинает исполняться в жизнь, ну, разумеется, я говорю о том, что ещё можно назвать фетишем, а не психическое отклонение. У тебя, я всё-таки считаю, фетиш. Соответственно, чем дольше ты себе это представлял, но при этом не позволял, тем больше этого хотелось, а вот когда натрахаешься со своими грубостями, успокоишься, и хотеться такого секса будет только под настроение. Это… как с вкусной едой. Главное, знать меру, всё приедается со временем, Антон, так что пару-тройку месяцев после втрахивания в кровать под песни о том, какая ты жадная шлюха, и потом будешь хотеть спокойного нежного секса и чтоб тебя при этом за ушком чесали. Своим страхом перед этим «монстром» ты его лишь больше вырастил.              Ну, по крайней вере Арсений верит в то, что сказал, а если это зайдёт слишком далеко, если Антона всё-таки начнёт перевешивать ещё больше в сторону хреновых предпочтений, тогда уже отведёт его за ручку к Метиде на принудительное исправление. Хах, клуб анонимных БДСМ-щиков, есть такой?              Арсений возвращает взгляд к Шасту, и мысли в голове тут же обрываются, а собственная кровь приливает больно уж быстро к члену. Так… Он же не создаёт сейчас монстра, думая, что этот фетиш не такой уж и опасный??? Потому что всего пары пронёсшихся оскорбительных фраз, приведённых чисто для примера, уже хватило, чтобы Антон смотрел на него, не моргая, помутневшим взглядом.              Раз уж начал, раз взялся, надо идти до конца, да?.. К тому же Арс ведь третий день пытается привести к этому, и вот, пожалуйста, просто… Надо провести для самого себя чёткую черту: окей, грубости ему нужны, Арсений понял, грязные грубые разговоры, напористые движения, но забыться нельзя. Нельзя оскорбить, нельзя сделать больно, это что-то вроде… ролевой игры, не больше. Нужно удовлетворить этот своеобразный голод, а не усугубить веру Шаста в то, что это нездорово.              Как ролевая игра, как ролевая игра, просто поддразнивать, распалять, не ляпнуть бы ничего странного или лишнего, подумав, что оно сойдёт за нужное… Блять, у Арса нет опыта в этом! Ладно… Ладно, по ходу разберётся.              — Смотришь так, будто я прямо здесь уже должен приступить к делу, — усмехается уголком губ Арсений.              — А… если бы я попросил и о таком, ты бы и это поддержал?..              — А тебе хочется попросить? — тянет с улыбкой Арсений, приближаясь к заплывшему краской лицу Антона. — Хочется прямо тут, на балконе? Чтобы потом все новости были в фотках, где Звериного короля берут прямо на балконе? Выглядишь так, будто бы и правда хочешь, — фыркает с усмешкой Арсений.              Антон затягивает обратно в дом довольно резко, стоит, прижавшись к захлопнутой балконной двери спиной, на расстоянии от Арсения и только дышит тяжело, пытаясь выровнять ритм вдохов и выдохов. Нужно на него нападать, пока не успокоился и не придумал новую причину, по которой сегодня не стоит или не стоИт.              Арсений сокращает расстояние, подходит вплотную и тянет требовательно за загривок к себе, заставляет Антона наклониться, сжимая волосы крепче, — в поцелуе тихий стон превращается в протяжное мычание. Что ж, для начала результат неплохой… Лишь бы за собственным возбуждением не забыть про грань, а то такой Антон очень сильно склоняет к забвению вообще всего.              Как только Антон пытается перехватить инициативу в глубоком поцелуе, Арсений тянет назад за волосы, шипит в губы «нельзя» и чертыхается про себя, чувствуя бедром, как полувставший член Шаста твердеет до состояния «колом». Это становится опасным: Антону нравится, чтобы над ним возвышались, а Арсению такая игра слишком знакома, но что незнакомо — ему нравится угождать желаниям Антона…              Утягивая Шаста за ворот майки следом за собой, не разрывая поцелуй, Арсений пятится к кровати. Сам усаживается на край, откидываясь назад на локти, но Антону нависнуть над собой не даёт, упирается стопой в тазовую косточку Шаста, заставляя замереть.              — На пол, — указывая взглядом вниз, тихо усмехается Арсений. Антон смотрит смущённо в той же степени, что и растерянно. — Собачкам на кровать нельзя, — качает в притворном негодовании головой Арсений.              Интересно, какой предел у покраснения Антона, потому что, что бы Арс ни сказал, румянец загорается только ярче, расплывается по всему лицу краской. Как бы Шасту ни было неловко, как бы он ни зажимался, а глаза, пока усаживается на колени в ногах Арсения, выдают всё предвкушение своим блеском.              Антон жмётся щекой к бедру, трётся виском о коленку, заползая пальцами под край шорт. Медленно, но верно Шаст перестаёт контролировать себя и свои желания: сначала острой коленки Арсения губы касаются робким поцелуем, уже через несколько секунд форму коленной чашечки повторяет язык.              — Тебе это и правда пиздец как нравится, — тянет со слышной усмешкой Арсений. Антон замирает, чуть не прикусывая замерший язык. — Изврастун.              В груди вздымается буря жаркого трепета, устремляющего ровно в низ живота. Гулко сглотнув, прикрыв глаза, Антон продолжает, перешагивая через смущение, что только сильнее распаляет. Ведёт широко языком от коленки вверх, лижет бедро, задирая край шортов, продвигается постепенно вверх. Поднять шорты выше не выходит — Антон трётся щекой через ткань о выпирающий бугор, прерывисто выдыхая носом. Жар напряжённого члена греет щёку даже через ткань — Антона ведёт.              — Ждёшь приказа? Благословения? — смешливо дёргает бровью Арс, стоит поднять к нему лицо. — Или разрешения? — всё с той же усмешкой, но дразнящим, язвительным шёпотом тянет Арсений, проводя большим пальцем по блестящей от слюны нижней губе Антона. — Или нужно сказать «фас»?              Антон, из которого чудом не идёт пар, прикусывает мстительно бедро: не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы Арсений смекнул, что шутки, отсылающие на собачью составляющую, у Шаста уже в горле сидят. А в горле хотелось бы ощущать кое-что совсем другое, кхм…              Арсений приподнимается на локтях, выгибаясь дугой, командует «снять», и Шаст рвётся выполнить до позорного поспешно. От того, с какой скоростью потянулись к резинке шортов собственные пальцы, смущение ударяет Антона по затылку. И Арсений это, очевидно, замечает.              — Не торопись, а то буду наказывать за отсутствие терпения, — притягивая Антона почти что в упор к себе за челюсть, хмыкает Арсений в лицо. — Спокойнее. — шепчет на выдохе, прижимаясь к раскрытым губам поцелуем. Антон подчиняется… — И с себя тоже всё снимай.              — Тут с балкона поддувает…              — Хорош пиздеть.              — Да мне в одежде как-то поспокойнее пока будет, — бормочет Антон, уводя взгляд в сторону.              — В этот раз сразу спрошу прямо: с хуя ли? — с напором тянет Арсений. — Раздевайся давай.              — Я попозже…              — Без майки я тебя видел, без штанов тоже, значит, тебя только то, что в трусах, смущает, — за секунду раскладывает по полочкам Арсений. — И что у нас там? Маленький член? — даже не пытаясь прозвучать без издёвки, язвительно посмеивается Арсений.              — Угу, я немного комплексую.              Тц, значит, точно не маленький член, иначе бы в жизни не признался. Арсений щурит внимательно глаза на слишком уж невинное для Антона выражение лица. Когда он врал о том, что ничего не знает о Брагине, он становился слишком спокойным, собранным — таким становится всякий раз, когда врёт о чём-то серьёзном. Сейчас же что-то между привычным дурачеством и серьёзным желанием спрятать правду.              — У тебя же человеческий чл?..              — Конечно, блять, человеческий! — вылупливается на Арсения Шаст, лицо вытянулось от удивления так, что Арсу стоит всей выдержки, чтобы не засмеяться в голос. — Но кое-что другое, блять, не совсем человеческое… — сникает Антон.              — Та-а-ак…              — Не в смысле звериное, ну, в смысле, что в нечеловеческом объёме…              — Мы говорим о величине гениталий???              — Нет, — закрывая лицо ладонями, стонет обречённо Антон. — Я говорю о количестве-мх… не важно…              — Шаст, — с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, шёпотом зовёт Арсений. Антон поднимает нерешительно взгляд, смотрит на наклонившегося ближе к его лицу, подпёршего щёку ладонью Арсения, сверкающего на него хитрыми глазами. — С тебя что ли течёт, как с суки?              С тем, как Антон смотрит, как загнанно вздыхает, даже ответа не надо. Смущается до жути, чуть ли не задыхается, едва инфаркты не ловит от этих словесных формулировок, но при этом смотрит на Арсения вопрошающе, при этом колени у Антона по полу в разные стороны разъезжаются.              — Показывай, — мурлычет пакостно Арсений, проводя дразняще указательным пальцем под подбородком Антона. — Надо увидеть запущенность случая, — нарочито трагично вздыхает Арс, заставляя тихо, стыдливо заскулить.              Антон первым делом, конечно же, раздевает всё-таки Арсения, стягивает с ног шорты сразу вместе с бельём, прикипает взглядом к дёрнувшемуся от трения с тканью члену — большой… И при этом аккуратный, кто бы сомневался.              — Уже не терпится взять в рот? — дёргает бровью Арсений.              Антон не удивится увидеть сейчас своё тело со стороны, потому что дух его точно должен был от громкого скачка пульса покинуть бренную плоть… Но нет, живой, смотрит на Арсения, задыхаясь от смущения, потеет хуже бегущего марафон и всё-таки… Медленно кивает, облизывая губы. Кажется, такая реакция немного выбивает из колеи Арсения, потому что больно уж резко отводит взгляд в сторону, прикрывая губы тыльной стороной ладони. Милый…              — Полностью не заглотишь, выдержки не хватит, — возвращая к Антону потемневший взгляд, косо усмехается Арсений. Милый, блять, ага. Антон принимает это за вызов, даже если это и было открытой провокацией. — Так тебя я голым сегодня увижу или нам нравится играть недотрогу? — мурлычет Арсений, садясь, притягивает Антона за пояс к себе. И не важно, что физически смотрит снизу-вверх, эмоционально ощущается ровно наоборот. — Если хочешь поиграть в девственника, это уже другая игра, тут ещё сексуальное обучение надо добавить, а мне кажется, тебя учить будет лишним, у тебя в этом деле опыт о-о-очень богатый, правда? — ехидно тянет Арсений.              Сразу после гулкого глотка Антон облегчённо выдыхает, жмурясь: Арс расстегнул и спустил шорты, больше на и так болезненный стояк ничего не давит. Одного касания Арсения, кажется, будет достаточно, чтобы кончить, но, когда ладонь накрывает член сквозь ткань боксеров, Шаст лишь дёргается, шипя и вцепливаясь в Арсовы плечи.              — Случай и правда запущенный, — нараспев тянет Арсений, глядя на расплывшееся широко по боксерам пятно смазки. — Трусы выжимать можно, Шаст.              — Да блять, — пыхтит смущённо, жмурясь.              В Арсении неловкости ни капли, обычно в случайных партнёрах это отличие тела Антона вызывало либо отвращение, либо, ещё хуже, беспокойство за его здоровье. Арсений же смотрит с не скрытым восхищением, с предвкушением, искрит глазами. Антону хочется под землю провалиться под этим взглядом.              Дыхание совсем сбивается, когда Арсений, поддев большими пальцами резинку боксеров, спускает их к коленям и отпускает. Если он не прекратит так пристально разглядывать, Антон точно упадёт в отключку… Арсения это явно не волнует, чужого волнения пока не замечает, опускает медленно взгляд по дрожащим бёдрам к щиколоткам, на которых болтаются шорты с бельём, и так же медленно поднимает взгляд, Антон чувствует взгляд Арса жаром на коже груди и шеи.              — Нельзя быть таким идеальным, Шастун, — негодующе качает головой Арсений, улыбаясь, щуря на нервно усмехнувшегося Антона глаза. — Иди сюда, — улыбается хитро, хлопая ладонями по своим коленям.              Когда Шаст усаживается на коленях бочком, Арсений смотрит на него, как на одарённого, дёргает бровью, надеясь на то, что Антон сам поймёт, срастит — не-а, без шансов. Как и большинство представителей рода мужского, сильное возбуждение Антона в край отупляет. Арсений сам перекидывает одну ногу через свои, поворачивая Шаста корпусом к себе, придерживая под поясницу. Вот, теперь сидит как надо, лицом к лицу, окружая кольцом своих ног таз Арсения, и, что сейчас важнее, пах к паху.              Руки Арсения скользят от коленок по бёдрам, большие пальцы обводят тазовые косточки, чуть царапая (специально). Ладони движутся выше, гладят по бокам, соскальзывают на живот и ползут вверх по груди, цепляя соски, заставляя дёрнуться вперёд, в попытке прижаться плотнее. Пальцы одной руки забираются в русые, намокшие от пота завитушки на затылке, тянут Антона ближе, прямо навстречу открытым Арсовым губам и выглядывающему из-за них языку. Хватаясь за плечи, царапая лопатки, Антон отвечает на поцелуй, лезет языком, вырывает из Арсения тихий, прерывистый вздох на грани стона — это льстит.              Вторая рука Арсения забирается за спину, оказывается ниже неожиданно быстро, заставляет Антона зайтись в скулящем стоне крепким сжатием ягодицы. Арсений снова царапается, ведёт ногтями от ягодицы по бедру — мурашки по коже, у Антона ресницы на закатывающихся глазах дрожат: слишком чувствительное место. Не разрывая поцелуя, Арсений притягивает двумя руками за таз в упор к себе, грудью в грудь, пахом в пах. От того, как Шаст поддаётся вперёд, как начинает тереться членом, Арсений не сдерживается, прикусывает кожу плеча, пряча стон.              — Ты… охуенно целуешься, — с трудом выдавливает из себя Арсений.              — А ты выпадаешь из образа, никаких комплиментов, — пряча довольную улыбку, пытается звучать укоризненно Антон.              — Ты просто не дал мне говорить, я хотел сказать: охуенно сосёшься, но сосал бы ещё лучше, — заверяюще кивает Арсений. Антона разбирает смехом.              — Пизди больше, — утыкаясь лбом в плечо, посмеивается Шаст. — Дурак, все настройки сбил…              — Прости, — мягко улыбается Арсений. — Но ты правда охуенно целуешься.              — Надеюсь, сосу и правда намного лучше, — фыркает спесиво Антон, нажимая резко ладонями на грудь, валя Арсения спиной в кровать.              — Делаешь вид, будто бы перехватываешь инициативу, чтобы не так неловко было? — хитро улыбается Арсений. — Или просто чтобы замять и быстрее уже взять в рот?              — Именно.              — Первое или второе?              — Прости, у меня уже занят рот, неудобно говорить, — фырчит Антон, прокладывая дорожку поцелуев от живота к тазовым косточкам, от них — к бёдрам, а потом и к паху.              Понимание того, что у Арсения член вперемешку и в собственной, и в Антоновой естественной смазке, как-то не по-доброму сильно заводит. Спустившись коленями обратно на пол, Антон замирает, рассматривает блестящую, налитую кожу члена и снова мнётся, как ханжа. Смущает ли его то, что он собирается делать минет? Абсолютно нет. Смущает ли, что во рту вместе с Арсовой смазкой окажется собственная? Не особо. А факт того, что Арсений может обратить на это своё внимание? Пиздец как. Антон надеется, что не обратит, отмахивается от лишних мыслей и мажет широко языком по всей длине члена, от основания к головке, слизывая выступившую на кончике каплю предэякулянта.              — И как оно? — тянет с хитрой усмешкой Арсений, щуря искрящиеся глаза. Антон не успевает ничего ответить, как Арс уточняет: — Я имею в виду, как наши вкусы сочетаются?              Надеяться было глупо, Антона снова по щелчку перекидывает в состояние раболепного смущения, кровь в венах кипит, в висках стучит напряжённо пульс, да и не только в висках, если уж быть честным…              — Когда ты выглядишь так, даже проще говорить пошлые гадости, — язвительно хихикает Арсений. — Так и тянет на тебя ошейник нацепить и на короткий поводочек посадить, — зарываясь пальцами в волосы на затылке Антона, тянет Арс. — И это я сейчас даже не к звериной составляющей отсылаюсь, просто ты так выглядишь, что хочется сказать «к ноге», хм, в целом, почему бы и не сказать? К ноге, Шаст, — с потемневшим взглядом шепчет Арсений и совершенно неожиданно, сжав волосы на затылке, вжимает Антона щекой в паховую складку.              Шаст так и остаётся, смотрит широко раскрытыми глазами на член, едва ли не касающийся кончика носа, обжигает его частым дыханием. От того, как у Арсения даже естественная смазка приятно пахнет, слишком сильно размазывает. Антон придвигается ближе, помогает себе одной рукой, прижимается губами к головке, слизывая новую каплю выступившей смазки, а второй рукой медленно тянется вниз, стараясь быть незаметным. Хочется к себе прикоснуться невыносимо, хочется сжать собственный член, провести пару-тройку раз, чтобы наконец кончить, потому что это уже…              — Не-а, — нажимая стопой, наступая на Шастову ладонь на кровати, тянет вредно Арсений. — Сосредоточься пока только на одном члене, два сразу не потянешь.              Антон шумно выдыхает, крепко жмурясь, берёт в рот глубже, теперь хочет довести до оргазма быстрее, лишь бы скорее получить право прикоснуться к себе. Не сказать, что в этом деле Шаст профи, как-то это сомнительно звучит, но доводить минетом он на самом деле умеет филигранно. Берёт глубоко, сжимая горлом, выпускает почти полностью изо рта, обводя чувствительные места головки кончиком языка, вбирает ритмично, пока от ощущения тяжести и жара на языке, от вкуса и запаха собственный член продолжает течь и почти болезненно пульсировать.              — И правда лучше, чем целуешься, — ехидно усмехается Арсений.              И вроде, заводит, но что-то в Антоне в этот раз откликается в большей степени в неприятную сторону. Хочется спросить жалобно «правда?», но сейчас рот занят, Антон спросит позже, потом… Почему-то всё-таки хочется, чтобы поцелуи Арсению нравились больше…              — Богатый опыт в этом деле, да, Шаст? — шумно, охрипло дыша, хватаясь за волосы и ёрзая по кровати, старается держать марку Арсений. — Блять…              Антон ускоряет движения головой, обхватывает втянутыми щеками плотнее, сжимает, оттягивая, мошонку — и этого более, чем достаточно, чтобы Арсения выгнуло с громким стоном дугой. Быстро отстранившись от задрожавшего Арса, Антон проводит кольцом пальцев, крепко сжимая, вверх-вниз, выжимая всё без остатка, и — совершенно не обдуманно, действуя на поводу странного желания, — слизывает одну из капель спермы с нежной кожи впалого живота.              — Ни стыда, ни смущения, Шаст, — мурчаще тянет Арсений в край охриплым после разрядки голосом. — Сюда, — хлопая ладонью по кровати рядом с собой, командует Арс, перекатываясь набок.              У Шаста дрожат и в буквальном смысле разъезжаются ноги, ровно встать не получается, на кровать Антон не укладывается, а взбирается ползком с пола. Так и остаётся лежать на животе, косясь на рассматривающего его сзади, севшего Арсения. Шасту всегда требуется минимум полчаса после оргазма, чтобы прийти в себя, а Арс, походу, из тех, кто через минуту после дрочки может созвониться с начальством по важному вопросу, слишком уж быстро пришёл в себя.              — Ну ты хоть постарайся сделать вид, что чего-то хочешь, — мурлычет пакостно Арсений, проводя косточкой указательного пальца по спине: от шеи к пояснице. — Чего-то, кроме «уснуть прямо сейчас», — посмеивается тихо, рисую линию ногтем на ягодице.              Стоило только дотронуться до кожи зоны «задница-бедро», чуть-чуть царапнуть, как Антон выгнулся, подняв таз. Что ж, неплохой способ попросить о том, чего хочется, хотя больше похоже на то, как прогибаются животные, когда их гладят… Сходство с милыми пушистыми Шаст теряет довольно быстро, от милого в безобидном смысле этого слова не остаётся ровным счётом ничего.              Привставая на коленях, оттопыривая вверх таз, Антон раздвигает шире ноги, внимательно следя из-за стискивающей простынь собственной руки за эмоциями Арсения. А у него… А какие тут у него могут быть эмоции, кроме пиздец сильного возбуждения? Второй раз не встанет так быстро, не в том Арс уже возрасте, но это всё равно пиздец как горячо ощущается.              Арсений забирается рукой под разведённые ноги, сжимает в ладони истекающий обильно смазкой член и уже этого Антону хватает, чтобы завыть в приглушенном стоне и задрожать. Такой чувствительный на самом-то деле… Арсений прекрасно понимает тех, кто хотел быть в постели с Антоном исключительно нежным: он к этому предрасполагает. Мягкими чертами лица, своей чувствительностью, смущением. И со всей этой визуальной ангельской составляющей перед партнёром Антона вырисовывался демон, который просил: «Полей меня грязью и трахни погрубее». Да уж, разрыв шаблона тот ещё, хотя для Арсения таковым шоком не ощущается: достаточно хорошо с Антоном в жизни познакомился, чтобы заприметить многие подводные камни.              С Антоном хочется помягче, понежнее, поосторожнее, хочется с ним, как с фарфоровым, потому что он сам весь такой — нежный визуально, мягкий. Арс правда надеется, что со временем этот фетиш сойдёт на нет… С Антоном хочется помягче и сейчас: по причине того, что Арс слишком чётко ещё хранит в памяти вид шрама на спине, синяков от уколов на бедре, вид обтянутой медицинским корсетом поясницы.              Антон под ним дёргается, дрожит, толкаясь в сжатую ладонь, стонет тихо и, наверное, ждёт нового грязного слова в свой адрес, но у Арсения сейчас не получается, эмоции после разрядки взяли вверх, а вид проглядывающих через тонкую кожу живых позвонков заставляет сжиматься сердце. Арсу бы стоило «не сбивать настройки», стоило бы «держать марку», но он даёт слабину и, не прекращая водить сжатой на члене ладонью, крепко жмурясь, прижимается губами к пояснице. От того, как Шаст вздрагивает и разносится глубоким, низким стоном, Арсений даже немного пугается, отстраняясь от спины.              Рука была слизкой и немного липковатой всё это время, смазки у Антона и правда… пиздец как много, но теперь в ладони расплывается ещё и более густая по своей консистенции сперма, обмякает постепенно член. Грубости и укусы, значит?.. Врун. Снова заврался самому себе, а может, сам так и не понял, что ему нравится на самом деле. Арсений ставит на второе.              — Вот так, — подлавливая бережно ладонью под грудь обмякшего Антона, укладывая бережно на кровать, тянет Арс. — Умница, — с улыбкой шепчет, приблизившись к уху. Дует дразняще на раскрасневшееся ухо, а Антон дрожаще мычит, выравнивая сбившееся дыхание. — Дурак ты, Шаст, — укладываясь рядом, устраивая голову на подогнутой руке, улыбается Арс.              — Что? Почему? — едва разлепливая губы, возмущается Антон.              — Потому что перепутал унижение со свободой.              — Что?.. О чём ты? — чуть хмурится, ничего не понимая, Антон.              — И всё-таки, как наша голова обожает нас обманывать, — на зевке тянет Арсений, тулясь щекой к Антовой лопатке. — Нужно сходить в душ. И сменить постель, с тебя натекло…              — Пожалуйста, не говори, — сипит от смущения Антон.              — Ты такой уставший, — неловко смеётся Арсений. — Прости, замотал тебя. Но тебе идёт такая усталость, и идёт больше обычной диспетчерской заёбанности, это довольная усталость, уютная, тебе к лицу, — целуя Антона в висок, с улыбкой шепчет Арсений. — И всё-таки-и-и, какой же ты красивый, — дрожаще вздыхает Арс, зарываясь носом в Антонову шею, чтобы глубже вдохнуть запах.              — Красивый, но с твоим членом во рту, небось, ещё красивее был, — смущённо ворчит Антон, пряча лицо в руках.              — Чего? — удивлённо прыскает со смеху Арсений. — Мой член точно не влияет на твою красоту, — щекотя шею кончиком носа и ежиным пыхтением, дурачится Арс. — М, значит, эта фраза была лишняя, — отстраняясь от Антона, хитро улыбается Арсений.              — Какая фраза? — буркает Шаст.              — Целоваться мне с тобой нравится больше, — разглядывая внимательно высунувшегося из-за рук Антона, тянет с улыбкой Арсений. — Не стоило говорить про то, что минет лучше поцелуя, это тебя уже задело.              — Вообще нет, — фыркает Антон, снова пряча лицо. Арс видит, как горят у него кончики ушей.              — Если честно, Шаст, поцелуи не самое моё любимое из близости с тобой, — прижимаясь к Антону боком, закидывая на него одну ногу, мечтательно тянет Арсений, глядя в потолок. — Мне больше всего нравятся объятия.              — У тебя по ним просто особенный голод, поэтому это ощущается самым приятным, — улыбается разморенно Антон.              — Хм, ну да, минет же я каждый день получаю, не то что объятия, — фыркает Арсений.              Антон смеётся тихо, сыплет сквозь смех сбитым «прости-прости». Перевернувшись на спину, Шаст подтягивает Арса по кровати к себе, укладывает щекой себе на грудь, целует в макушку. Глаза слезятся…              — У меня очень давно не было ничего такого, — на дрожащем выдохе шепчет Антон, гладя Арсения по спине.              — У меня никогда не было ничего… такого, — отвечает тихо Арс: понял, что Антон говорит совсем не про секс, и это пиздец как греет изнутри. — Нужно в душ.              — Ещё две минутки, — просит Антон, снова целуя в макушку.              Ощущение Связи окончательно закрепляется в груди и не меньше в голове. Это начинает становиться опасным, граничит уже с глупым магическим мышлением, Антон начинает находить закономерности там, где их наверняка нет. Начинает думать, что мог встретиться с Арсением намного раньше, пересечься с ним в «Осе», оказаться в одном интернате по причине нападения с помощью способности на родителя, могли встретиться лицом к лицу уже два года назад. Будто бы жизнь постоянно пыталась свести их в одно место, но что-то снова и снова ухватывало их за руки и оттаскивало в разные стороны, продолжало даже после встречи лицом к лицу, но они вырвались и всё-таки друг до друга дотянулись…              — Я был тогда в больнице, — тихо признаётся Арсений.              — Что? — непонимающе хмурится Антон.              — После инцидента с рухнувшим на тебя зданием, после операции по смене позвоночника, я пришёл к тебе в больницу ночью, — поджимая губы, жмурясь, с трудом выжимает из себя Арсений. — Хотел убедиться в том, что ты жив. Я правда не знал, как выглядит твоё лицо до начала программы обмена, тогда, в больнице, на тебе была маска для дыхания и куча каких-то трубок, я не разглядел тебя толком, но… Я приходил, я сидел рядом, смотрел на аппарат, который показывает пульс, слушал его, — бормочет надломленно Арсений, сжимая крепче кольцо рук вокруг Антоновой груди. — Мерный, ритмичный писк аппарата меня успокаивал, под него будто бы собственное сердцебиение в норму приходило, выравнивалось… Но слушать не писк аппарата, а стук сердца напрямую успокаивает ещё больше, — шепчет Арс, ёрзая щекой и ухом по груди.              Антон чувствует, как кожи ниже ключиц касается горячая капля. И всё-таки магическое, фаталистичное мышление берёт верх, потому что это ощущение визуализируется в фантазии Антона слишком ярко, он буквально видит, как упавшая к нему на грудь слеза впитывается в кожу, проникает внутрь и касается своим жаром сердца. Связаны.              — Спасибо, — шепчет Антон, притягивая к своим губам Арсову ладонь, касается губами косточки запястья.              Ещё одна слеза падает на грудь, ещё одной слезой Арсовой души становится больше в Антоновом сердце. Давно и прочно связаны.              Впервые за долгое время Антону хочется взять отпуск. Не уйти в отгулы по причине случившегося пиздеца, не отсидеться дома по причине хренового самочувствия и болей в спине. Антону хочется взять отпуск и сидеть дома, чтобы просто вот так лежать часами с Арсением, чтобы говорить с ним, делить ночи за сигаретой на балконе и научиться новым блюдам на завтрак по утрам. Становится слишком хорошо, и Антону это нравится. Стоит взять отпуск в конце августа, сто процентов стоит взять…