Реквием D-moll

Первые пару дней после исчезновения Николь Миллер прошли в консерватории на удивление обычно. Так бывает, когда случается что-то по-настоящему страшное, но никто не хочет в этом признаваться даже себе. Все делают вид, что жизнь течет своим чередом и ничего особенного не произошло. Женщина, которая еще накануне вечером сидела за роялем, разбирая ноты произведения, просто взяла и ушла, потому что у нее были какие-то свои личные дела.  Утром, когда мисс Миллер впервые не явилась на репетицию, Вокс молча развёл руками и сел за рояль сам. Он играл аккомпанемент, не говоря ни слова, и студенты боялись дышать громче положенного, потому что тишина, в которую был погружён их дирижёр, казалась страшнее любых криков. Кто-то шепнул, что у пианистки, наверное, дела. Другие предположили, что она просто решила взять отгул — с таким-то дирижёром кто угодно сбежит. Третьи пожимали плечами и старались не думать о плохом, потому что в Аду, как известно, плохое случается постоянно, и если думать о нем каждый раз, можно сойти с ума быстрее, чем за всю предыдущую жизнь. Когда Николь не появилась вновь, Вокс уже не стал садиться за инструмент, а просто решил пройти с хором все произведения а капелла. К сожалению, хор звучал так жалко, фальшиво и беспомощно, что даже Энджел Даст, который обычно прогуливал все, что можно и нельзя, приполз на занятие и старательно открывал рот, как положено распевая каждый нюанс, пытаясь не думать о Валентино и о том, что его собственная жизнь немногим лучше, чем у пропавшей пианистки, о которой никто, по сути, и не вспомнил.  А на третий день отсутствия концертмейстерши, Люцифер наконец соизволил поинтересоваться, где носит новую сотрудницу. Секретарша, демоница с усталым равнодушием, написанном на лице, развела руками. Мисс Миллер не отвечала на звонки, дверь ее квартиры была заперта, а соседи клялись всеми кругами ада, что не видели ее несколько дней, знать ничего не знают, ведать не ведают, и вообще: «пожалуйста, оставьте нас в покое, и без того своих грехов и забот хватает!»…  Через пару дней, Люцифер лично наведался в квартиру Николь. Пришлось взламывать дверь. Внутри было пусто. Чисто, аккуратно, ни следа борьбы или беспорядка, ни опрокинутой мебели, ни разбросанных вещей, ни темных пятен на полу, которые могли бы свидетельствовать о насилии. Рояль стоял открытым, на пюпитре, а на нём мирно покоились ноты аккомпанемента, который она разбирала для женского хора. Бенджамин Бриттен, наверное, писал про второе пришествие Христа, но грешники как обычно всё переиначили, так что, на смысл песни, строчки о пришествии антихриста, ложились идеально. Нотки были раскрыты на той самой странице, на которой она остановилась в прошлый раз, словно женщина собиралась вернуться с минуты на минуту и продолжить играть. На кухонном столе стояла давно остывшая чашка кофе и немного надкусанное пирожное, уже заветрившееся, покрывшееся тонкой корочкой, которая бывает только у еды, оставленной на несколько дней. Создавалось полное впечатление, что женщина просто вышла на минутку, чтобы вынести мусор, встретить знакомую на лестнице, купить сигарет в магазинчике на углу, а потом появились внезапные дела, требующие немедленного их решения.  И теперь, спустя еще два дня, в выходной, когда консерватория пустовала и только ветер гулял по коридорам, завывая в вентиляционных шахтах свою тоскливую песню, слухи поползли по зданию с той особенной настойчивостью, которая бывает только у правды, которую души боятся признать. Они множились, ветвились, обрастали чудовищными подробностями, передавались шёпотом в курилках и за кулисами, обрастали именами и датами, которых никто не мог подтвердить, но звучали они так убедительно, что хотелось верить. Кто-то шептал, что Николь сбежала в Рай, прихватив с собой партитуру нового произведения, которое Вокс сочинил под влиянием сильных эмоций и никому не показывал. Кто-то клялся, что видел, как тот же Вокс собственноручно вышвырнул пианистку в окно хорового класса, пустив по ней заряд тока, и теперь от бедной женщины осталась только горстка пепла, которую уборщица нечаянно смела в мусорное ведро. Третьи — самые романтичные или самые безумные, утверждали, что Николь Миллер похитил какой-то таинственный поклонник, который уже полгода присылал ей записки с признаниями, написанные кровью, и теперь она томится где-то в подземельях, играет для него одного и проклинает тот день, когда согласилась на эту работу.  Но были и те, кто молчал. Те, кто видел то, о чем не решались говорить вслух. Уборщица, прибиравшаяся в хоровом классе на следующее утро после исчезновения, клялась мужу, что нашла на клавишах рояля несколько капель чего-то тёмного, липкого, пахнущего металлом. Но когда она хотела протереть их тряпкой, пятна исчезли сами, словно их и не было. Муж посоветовал ей меньше пить на работе. Она замолчала, но с тех пор обходила хоровой класс за версту, а когда нужно было там убираться, просила подмену, придумывая туманные отговорки о плохом самочувствии.

***

Чарли ворвалась в кабинет отца без стука. — Папа! Люцифер поднял голову от бумаг. Вид у него был помятый, так как тот не брился два дня. Галстук съехал набок, на белой рубашке кляксой расплылось кофейное пятно, а на столе возвышалась неприступная «крепость» из пустых чашек, свидетельствующая о нескольких днях без сна, проведенных в бесплодных попытках найти хоть какую-то зацепку.  — Чарли, — устало сказал он, и в его голосе словно расстроенной скрипкой заиграла глубочайшач усталость, какая бывает только у существ, живущих слишком долго и видевших слишком много смертей, чтобы удивляться ещё одной. — Если ты пришла сказать мне, что Вокс снова кого-то покалечил, то я предпочту не знать. Если ты пришла сказать, что Энджел Даст опять курил на паре по гармонии, то мне тоже неинтересно. Если ты пришла сказать, что Николь Миллер так и не нашлась… — Так и не нашлась, — перебила Чарли, и в ее голосе дрожали слезы, которые она сдерживала из последних сил. — Папа, прошла уже почти неделя. Неделя! Она не появлялась ни на репетициях, ни дома, ни у знакомых. Мы обзвонили всех, кого могли. Никто ничего не знает. Ее телефон не отвечает, соцсети молчат, кредитками она не пользуется. Как сквозь землю провалилась. Даже наш вездесущий Вокс говорит, что толком ничего не видел.  Люцифер откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, где танцевали тени от пламени свечей, которые он зажигал, когда уставал от электрического света. — Я знаю, Чарли. Я тоже не спал все эти дни. Обыскал каждый уголок этой чёртовой консерватории. Проверил всех, кто мог ее видеть в последний раз. Даже к экстрасенсам обращался — к тем, что в Аду специализируются на поиске пропавших душ. И знаешь, что они сказали? — Что? — Что ее просто нет. Словно она никогда и не существовала. — Люцифер потер между бровями, массируя точку, где уже несколько дней пульсировала глухая, изматывающая боль. — Это невозможно, Чарли. Даже если она умерла, а в Аду умереть по-настоящему довольно сложно, как ты знаешь, должно было остаться хоть что-то. Тело, прах, хотя бы пятно крови. А здесь — пустота. Абсолютная, мать ее, пустота. Как будто кто-то специально позаботился о том, чтобы не оставить следов. — Папа, — Чарли подошла ближе и положила руку ему на плечо, чувствуя, как под пальцами дрожит напряжение, скопившееся за эти дни. — Я боюсь. — Я тоже, дочка. Я тоже. Они помолчали. В кабинете тикали старинные напольные часы, с тяжелым маятником, доставшиеся Люциферу ещё с тех времен, когда время текло совсем иначе, когда каждый день был полон музыки и света, а Лилит сидела рядом и подыгрывала ему на фортепиано вальс Шостаковича, улыбаясь ему той особенной улыбкой, которую он так и не смог забыть за все эти годы её отсутствия.  — Что говорит… Эм… Полиция? — спросила Чарли, хотя знала ответ заранее. — Какая полиция, милая? В Аду нет полиции. Есть я, есть мои люди и есть частные детективы, которые берутся за любую работу, если им заплатить. Я нанял лучших. Но ты же знаешь, как отвратно они работают. Они тоже ничего не нашли. И знаешь, что самое странное? Они сказали, что никогда не сталкивались с полным отсутствием следов. Как будто Николь просто растворилась в воздухе, причём, не в переносном смысле. Словно ее похитил кто-то…  — Хм… Кстати, по поводу Вокса. Мне кажется, он что-то недоговаривает. Он же сто процентов что-нибудь видел на своих камерах. У него же везде камеры. Он контролирует каждый сантиметр этого здания, каждый вздох, каждый шаг. Если кто и мог заметить что-то странное, то только он. Люцифер усмехнулся горько и безрадостно. Той усмешкой, которая не выражает ничего, кроме усталости и безнадежности. — А он видел. В ту ночь, когда она пропала, камера в коридоре у хорового класса дала сбой и вырубилась. За это время можно сделать что угодно. Уйти самой, спрятаться или… — он запнулся, подбирая слова, которые не хотел произносить вслух, потому что они делали ситуацию окончательно и бесповоротно страшной. — Или что? — Или исчезнуть с чьей-то помощью или быть устраненной тем, кто не хочет оставлять свидетелей. Чарли побледнела. Даже в полумраке кабинета было видно, как кровь отлила от ее лица, сделав кожу почти прозрачной. — Ты думаешь, её всё же убили? — Я ничего не думаю, — резко бросил Люцифер, и в его голосе прорезались металлические нотки, которые появлялись только в минуты крайнего раздражения или сильного страха. — Я просто рассматриваю варианты и один из них таков, что нашей новой пианистке кто-то помог исчезнуть. Кто-то, кто умеет создавать помехи и не оставлять следов. Кто-то, кто знает это здание лучше, чем мы все, вместе взятые. Кто-то, у кого точно есть мотив. — Аластор… — безрадостно, но с надеждой выдохнула Чарли. Люцифер не ответил. Он лишь посмотрел на дочь долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось то, что словами передать было невозможно — смесь страха, гнева и той особенной отеческой тревоги, которая не проходит даже через века. Его молчание было красноречивее любых слов.

***

Технический этаж встретил троицу привычным запахом пыли, масла и еще чего-то неуловимого, что витало в воздухе последние несколько дней, заставляя нервничать даже тех, кто обычно ничему не удивлялся. Пентиус, Бакстер и Ниффти сидели на старом диване, который за последние несколько дней стал их излюбленным местом. — Она пропала… Совсем пропала. Ее нигде нет. Я обошла все этажи, заглянула во все чуланы, даже в подвал лазила, где старые инструменты хранят. Пусто. Ни следа, ни намека, ни единой зацепки. — опечаленно промолвила Ниффти.  — Может, сбежала? — предположил Бакстер, поправляя очки. — Я слышал, у нее были проблемы. Какие-то кредиты, неудачные инвестиции в сомнительные адские стартапы, бывший-инкуб, который шантажировал, грозясь выпить ее душу, если не получит деньги в срок.  — С такими проблемами не сбегают, — возразил Пентиус, все еще бережно поглаживая ушибленную руку, которая почти зажила, но ныла на перемену погоды, напоминая о том, что Вокс не прощает ошибок и не знает пощады. — С такими проблемами либо платят, либо договариваются. В любом случае, здесь есть множество способов разрешить ситуацию. — А я слышала, — Ниффти понизила голос до шёпота, хотя вокруг никого не было, только старые трубы шумели где-то в глубине этажа, да ветер гулял по вентиляции, — что в ту ночь, когда она пропала, в хоровом классе играла музыка... — Ниффти, — укоризненно сказал Бакстер, снова поправляя очки и стараясь придать голосу максимум скептицизма, чтобы скрыть собственный страх, — рояли сами собой не играют. Это физически невозможно. Для этого нужен пианист или хотя бы привидение, но у нас в консерватории привидений отродясь не водилось. Люцифер их не жалует, говорит, от них слишком много шума и беспорядка. — В Аду, Бакстер, много чего физически невозможно, но при этом, почему-то периодически случается — парировала Ниффти, и в ее голосе звучала та особенная уверенность, которая появляется у людей, видевших собственными глазами то, о чем другие только слышали в страшных историях. — Мы тут вообще все мёртвые, между прочим. Так что не надо мне про физику. Физика заканчивается там, где начинается ад. Пентиус задумчиво потёр подбородок.  — А что за музыку она слышала? Может, запомнила мелодию? Ниффти оживлённо кивнула и в ее единственном глазу загорелся тот особенный огонёк, который появлялся только тогда, когда она чувствовала себя в центре важных событий.  — Что-то старое, джазовое, жуткое такое, с диссонирующими аккордами, от которых мороз по коже. Как будто не играют, а вырывают звук с мясом, заставляя инструмент кричать от боли. При том, это было не громко… Словно пианист пытался намекнуть о чём-то.  Бакстер и Пентиус переглянулись. В этом взгляде читалось узнавание, страх и леденящая душу заинтересованность. Кажется, теперь они уверены:  — Аластор, — одновременно выдохнули они. — Ну да, — кивнула Ниффти, и ее голос дрогнул. — Я тоже на него подумала. Он же тут джаз больше всех любит, и у него эти его прикольчики с радио, помехами, криками грешников в эфире. Мог запросто пробраться в консерваторию и устроить концерт для одного слушателя. Для той, кого он выбрал своей жертвой. И ей оказалась Мисс Миллер.   — И что потом? — неуверенно спросил Бакстер, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри у него все дрожало от страха и нехороших предчувствий. — Сыграл и ушёл? А Николь? — А Николь могла его застукать, — подхватил Пентиус. — Представьте себе картину: она идёт к выходу после разговора с Люцифером, усталая, расстроенная, думает о своём. Вдруг слышит музыку из хорового класса. Думает, это кто-то из студентов балуется, надо бы проверить, навести порядок. Заглядывает в класс, а там он. Сидит за роялем, играет, улыбается своей жуткой улыбкой. Она вскрикивает. И всё.  — И всё — это что? — не поняла Ниффти, хотя уже догадывалась, какой будет ответ. — И всё — это всё, — мрачно ответил Пентиус, и его глаза расширились от ужаса перед собственной фантазией. — В смысле, конец… Финал.…  — Доминантсептаккорд, разрешённый в неполное тоническое трезвучие — шутя, пытаясь чуть-чуть разрядить обстановку, добавил Бакстер, — много воды льёшь, приятель. Мы поняли.  Ниффти побледнела так, что даже в полумраке технического этажа можно было заметить, как кровь отлила от ее лица. — Думаете, он ее убил? — прошептала она, и в этом шёпоте слышался такой неподдельный ужас, что у Бакстера мороз пошёл по коже. — Я думаю, — медленно проговорил Бакстер, тщательно подбирая слова, чтобы не сказать лишнего, но и не умолчать о том, что действительно важно, — что мы слишком много думаем. У нас же нет доказательств. Есть только домыслы и странная музыка в пустом классе. Этого недостаточно, чтобы обвинять душу в убийстве другой души. Даже если эта душа — Аластор. — Серьга! — вдруг вспомнила Ниффти, и ее единственный глаз расширился ещё больше. — Я слышала, нашли её серьгу. Ну она всегда носила серёжки, не снимая. Вот одну и нашли. Маленькую такую, золотую, с рубином. Нашли недалеко от хорового класса.  — Откуда ты знаешь? — удивился Пентиус, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с любопытством. — У меня свои источники, — загадочно ответила Ниффти, и в ее единственном глазу мелькнуло что-то похожее на гордость. — Канцелярия, секретарши, уборщицы, техники, даже повара в столовой! Я со всеми дружу, всех знаю, всё они мне рассказывают.  — Может она упала, когда Николь пыталась убежать? — предположил Пентиус.  — А если её специально кинули? — тихо спросил Бакстер — Специально положили, чтобы мы нашли. Повисла пауза. Длинная, тяжёлая и тягучая как смола. Только ветер пел в вентиляции, да где-то далеко, внизу, хлопнула дверь — то ли уборщики работали, то ли кто-то другой, кому не спалось в этот поздний час. — Надо рассказать Люциферу, — решительно заявила Ниффти, вскакивая с дивана и одёргивая юбку. — Всё, что мы знаем. Каждую мелочь, каждую деталь. Даже если это звучит бредово.  — А что мы знаем? — усмехнулся Пентиус горько и безнадежно. — Что Аластор, которого никто не видел три года, вдруг объявился в консерватории в ту самую ночь, когда пропала Николь, сыграл свой джаз и исчез вместе с пианисткой? Звучит реально как какой-то дешёвый детектив. — Звучит может быть и так, — согласилась Ниффти, и в ее голосе не было ни тени сомнения. — Но это всё, что у нас сейчас есть. И если мы не скажем, то никак не поможем и дело не сдвинется с мёртвой точки.  — Она не мертва, — вдруг сказал Бакстер, и его голос прозвучал так уверенно и убеждённо, что Ниффти и Пентиус уставились на него с удивлением. — Пока не доказано обратное, она просто пропала. Но не мертва. Я отказываюсь в это верить, пока не увижу тело собственными глазами. Он говорил это так, словно пытался убедить не только их, но и самого себя. Словно слова могли стать заклинанием, способным отменить саму реальность. Ниффти и Пентиус промолчали. Им тоже очень хотелось верить, что Николь Миллер жива, что она просто уехала куда-то, что с ней все в порядке. Но в глубине души каждый из них чувствовал то, о чем не решались говорить вслух: здесь пахнет слезами и кровью… 

***

Вокс сидел в своей комнате на последнем этаже общежития и смотрел на экраны. Он делал это уже четвертую ночь подряд. Четвертую бессонную ночь, когда город за окном жил своей обычной адской жизнью. Он сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла, и вглядывался в мельтешение пикселей, пытаясь найти то, что за ними пряталось.  Он пробил базы данных, к которым имел доступ. Все камеры Пентаграмм-сити, которые только смог, возможные точки доступа, регистрации, перемещения, транзакции, звонки, сообщения. Аластора не было ни в одной базе, ни на одной записи, и, будто ни на одном городе Ада. Словно он провалился сквозь землю, как и пресловутая Николь Миллер. На своём пути Вокс встретил только помехи с той самой ночной записи.  Он пересмотрел эту проклятую запись около сотни раз. Он сбился со счета после тридцатого просмотра. Вглядывался в каждый пиксель и в каждую тень. В едва уловимое колебание света и тени. Замедлял, ускорял, приближал, накладывал фильтры, в попытках улучшить качество изображения. И чем дольше смотрел, тем больше ему казалось, что сквозь мельтешение черно-белых полос можно разглядеть что-то ещё. Этот чёртов силуэт.  Очертания знакомой демонической фигуры. Субтильный, прямой, сжимающий трость в правой руке. Эти очертания Вокс узнал бы из тысячи.  А потом, на одну миллисекунду Воксу привиделось, что это запись не с камеры коридора вовсе. Он узрел еще одну фигуру. Маленькое тело мисс Миллер недвижимо распласталось над клавишами пианино в собственной квартире.  Но только стоило ему остановить кадр, как изображение рассеялось в помехах мрачной галлюцинацией, оставляя за собой бессмысленный шум. — Блять, — пробурчал Вокс себе под нос и откинулся на спинку кресла, раскинув руки. Боль в висках неприятно пульсировала, напоминая о видении.  Он не спал третьи сутки. Глаза неприятно чесались, словно в них насыпали песок, голова гудела, а в груди поселилось странное, липкое чувство, смутно похожее на страх. Он думал, что не боится ничего и никого — ни Люцифера, ни других оверлордов, ни самой смерти, которая в Аду была не более чем неприятностью… Но он всё же боялся. Боялся одной вещи, которая имеет больше власти, чем кто бы то ни был. И эта вещь — правда.  Он боялся этой правды о том, что Аластор, к которому он когда-то испытывал чувства, похожие на влюблённость столь пылкую, что эти чувства прожигали его изнутри электрическим разрядом все эти многие года с самого начала их приятельства, несмотря на злость и разлуку, несмотря на все, что между ними произошло, мог оказаться убийцей. На подсознательном уровне Вокс знал, что всё именно так, но боялся признать это.  Не сказать, что Вокс что-то имел против убийств, ведь в аду это обычное дело. Да и сам он нередко убивал грешников забавы ради. Дело было в другом. Вокса тревожил сам факт того, что Аластор сделал это не просто так. Если бы Аластор хотел повеселиться, он нашёл бы множество иных способов, так почему же тогда он остановился на его концертмейстерше? От этих мыслей у Вокса возникали смешанные чувства. С одной стороны, он злился, что Аластор заявил о себе, а с другой — получается, он хотел напомнить о своём существовании. И возможно, хотел напомнить именно Воксу? В душе дирижёра теплилась надежда. Но эта надежда не приносила ничего, кроме боли.  Телефон громко зазвонил, будто разрезая острым кинжалом тишину комнаты. Вокс взглянул на синий экран — Люцифер. — Слушаю. — Вокс, — голос директора звучал устало и напряженно, как у человека, который уже несколько дней балансирует на грани нервного срыва, но держится из последних сил. — У меня тут три товарища в кабинете. Ниффти, Бакстер и Пентиус. Говорят, у них есть информация о Николь. — Какая информация? — Приходи. Сказали, что хотят сначала дождаться тебя. И захвати записи с камер. Вообще всё, что есть за ту ночь. Может быть, вместе мы увидим то, чего не замечали по отдельности. Вокс помедлил секунду, раздумывая, стоит ли тащить записи, которые уже свели его с ума, но ничего не дали, кроме бесполезных вопросов и надежд. Затем встал, накинул пиджак на плечи и вышел в коридор. — Буду через десять минут.

***

В кабинете Люцифера было тесно от обитателей Ада, собравшихся вместе, чтобы обсудить общую беду. Ниффти сидела на краешке стула, вцепившись пальцами в подлокотники, и нервно болтала ногами. Бакстер стоял у стены, скрестив руки на груди, и делал вид, что ему всё равно, хотя его выдавали бегающие глаза, то и дело останавливающиеся на двери, в которую должен был войти Вокс. Пентиус мялся в углу, также периодически поглядывая то на дверь, то на свою перебинтованную руку. — Ну? — Люцифер обвёл их взглядом, остановившись на Ниффти как на самой говорливой. — Не тяните, рассказывайте.  Ниффти глубоко вздохнула, набрала в грудь побольше воздуха и выпалила без пауз на никому не понятном языке, то и дело вставляя отдельные слова:  — 私の友人уборщица聞いた今夜 合唱クラスの音楽рояль играл сам 彼女が見たとき そこは空いていた музыка それはジャズだった как у アラスターмы 考える что 彼は殺人者です только он とても怖い そして彼だけが持っている радио そして私たちもあなたに伝えたいのです私たちは考えますчтоонубилНиколь. Люцифер в непонимании уставился на неё немигающим взглядом. Потом медленно посмотрел на Бакстера, который, кажется, был единственным, кто мог перевести эту тираду на человеческий язык. — Что? — переспросил Люцифер.  — Она говорит, — спокойно перевёл Бакстер, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри у него все дрожало от волнения, — что слышала в ночь исчезновения музыку в хоровом классе. Рояль играл сам по себе, Николь там не было. Музыка была джазовой, в стиле Аластора — с диссонансами, с неправильными аккордами, с той особенной манерой, которая отличает его от всех других пианистов. Мы подозреваем, что это мог быть он. И что он мог быть причастен к исчезновению. — Убил, — поправила Ниффти, и в ее голосе прозвучала настойчивость. — Я сказала убил. Потому что иначе зачем ему там появляться? Просто так, джаз поиграть посреди ночи, в пустом здании, в тот самый час, когда пропала женщина, которая заняла его место за роялем? Слишком много совпадений для одного вечера. Люцифер перевел взгляд на Вокса, который только что вошел и теперь стоял в дверях, бледный как смерть (что в Аду, впрочем, не такой уж редкий цвет лица), сжимая в руке флешку с записями. — Ты слышал? — спросил Люцифер, не повышая голоса. — Слышал, — глухо ответил Вокс, и в его голосе не было излишней самоуверенности со стальными нотками, а только пустота и усталость. — И что ты думаешь? Вокс долго молчал, пока все смотрели на него с надеждой, как Люцифер, с любопытством, как Ниффти, с подозрением, как Бакстер или как Пентиус — со страхом. Тишина в кабинете стала такой явной, казалось, словно к ней можно было прикоснуться.  — Я думаю, — наконец сказал Вокс. Каждое слово давалось ему с таким трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами, — что это более чем возможно. — Возможно? — взбесилась Ниффти, вскакивая со стула и в упор глядя на него своим глазом. — Да это блять единственное разумное объяснение! Он вернулся, чтобы отомстить Вам! И начал с того, кто был рядом с Вами! С той, кто заняла его место! — Николь не была рядом со мной, — возразил Вокс, и в его интонации на секунду проскользнуло что-то похожее на боль. — Она проработала всего неделю. Я едва ли могу похвастаться, что хоть немного знал её. Мы почти не разговаривали. Она просто играла на репетициях и уходила.  — Я думаю, этого достаточно, — вмешался Пентиус, выходя из своего угла и становясь рядом с остальными. — Для Аластора, судя по тому, что я о нём слышал, а я слышал много, потому что в своё время интересовался его историей, достаточно уже того, что она заняла его место за роялем. Он же был концертмейстером. Это была его роль, а она пришла и затмила воспоминания о нём своим присутствием. Как ни в чём не бывало. — Он сам ушёл три года назад, — напомнил Вокс, ощущая внутри что-то живое, настоящее и до жути неприятное. Та самая боль, которую он так старательно прятал все это время, скрываясь за экранами и маской горделивого дирижёра. — Он сам решил. Никто его не выгонял, никто не заставлял и не шантажировал. К тому же, тогда встаёт вопрос о том, почему он не убил Пентиуса?  — Мало ли, — пожал плечами Бакстер, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более равнодушно, хотя внутри у него всё кипело. — Люди уходят, но это не значит, что они не хотят вернуться. Особенно если чувствуют, что их место занято. Или если видят, что без них пьеса продолжается, фраза идёт на крещендо, а у них в партитуре пауза на бесконечное количество тактов.  В кабинете воцарилась тишина. Тяжелая, невыносимая, давящая на уши. Люцифер потер переносицу — у него начиналась мигрень, та самая, адская, от которой не спасали никакие лекарства. — Ладно, — сказал он наконец, возвращаясь к роли добросовестного  директора, который должен контролировать ситуацию, даже если ситуация не оставляет шансов на контроль. — Допустим, это Аластор. Что дальше? Как нам его найти? Вокс, у тебя есть что-то, кроме этих помех? Какие-то зацепки, следы, ну хоть что-нибудь?  Вокс молча подошёл к столу, вставил флешку в компьютер и вывел на большой экран запись. — Вот. Камера у хорового класса. Время — двадцать три десять. Все устремили свои глаза на экран. Сначала ничего не было видно: пустой коридор, тусклый дежурный свет, тишина, застывшая в каждом кадре. Потом пошли помехи. Сильные, густые, как снегопад в зимнюю ночь. То самое ничто, из которого рождается что-то страшное. Тень…  Высокая, худая, с тростью… Она мелькнула в коридоре, на мгновение останавливаясь у хорового класса, а затем невесомо растворяясь в воздухе.  А через несколько секунд помехи усилились, стали почти непроницаемыми, и на долю секунды, буквально на миг, на одно мгновение, которое невозможно было поймать, если не знать, куда смотреть, в кадре мелькнуло что-то еще. Что-то, лежащее на рояле: тёмные, блеклые очертания, намекающие на то, что это, всё же не была галлюцинация Вокса.  Вокс остановил запись, перемотал на ту самую секунду, увеличил изображение, насколько это было возможно. Но пиксели расплылись, превратились в серую кашу, не давая разглядеть детали. — Что это? — прошептала Ниффти, и в ее голосе звучал такой неподдельный страх, что у остальных по коже побежали мурашки.  — Не знаю, — честно ответил Вокс, — Может, это просто тень и свет играют с нашими умами и моими камерами злую шутку. Может дефект записи. А возможно, мое воображение, которое уже несколько дней работает против меня. — Может, тело, — закончил за него Люцифер, и его голос прозвучал как приговор. — Её тело. Все переглянулись. В воздухе завис вопрос, который никто не решался задать вслух, потому что ответ на него был слишком пугающим: если Николь мертва, где ее труп? Что сделал с ним убийца? — Я думаю, надо позвать Аластора, чтобы поговорить — решительно сказал Люцифер, вставая из-за стола и одёргивая пиджак.  — А если он откажется? — спросил Бакстер, и в его голосе прозвучала та особенная, леденящая душу нотка, которая появляется только тогда, когда человек задаёт вопрос, ответ на который знает заранее. — Тогда мы ничего так и не поймём, — развел руками Люцифер, и в его жесте читалась такая безнадежность, что у всех сжались сердца. — Но я всё же думаю, что он не откажет. Иначе зачем он даёт нам какие-то дурацкие послания? Попытаться стоит. Ниффти вдруг вскочила, и, судя по горящему глазу, ей в голову пришла очередная идея. — Я знаю, где можно попробовать поискать ещё какие-то подсказки! — выпалила она, подпрыгивая на месте. — Технический этаж! Там полно закоулков, куда никто не заглядывает годами. Закоулков, коридорчиков, старых вентиляционных шахт, заложенных кирпичом, кладовок, о которых все забыли.  — Технический этаж? — переспросил Пентиус, с сомнением. — Но мы там постоянно сидим. Мы бы заметили, если бы там что-то было не так. — Вы сидите на диване, — перебила Ниффти нетерпеливо, почти грубо. — А за диваном есть стена. А за стеной еще одно помещение. Старая вентиляционная шахта, заложенная кирпичом много лет назад. Я туда лазила, когда искала, куда можно спрятаться и в тишине какой-нибудь фигнёй страдать. Там темно, холодно и пахнет странно. — Чем? — быстро спросил Люцифер Ниффти замялась, собираясь с мыслями. Ее лицо побледнело еще больше, если это вообще было возможно. — Сначала я думала — сыростью. Плесенью. Старым железом. А потом… потом мне показалось, что железом, но не старым, а свежим. Знаете, как кровь пахнет? Когда ее много, и она еще не засохла? Лицо Люцифера было спокойным, но в глазах читалось напряжение.  — Веди.

***

Технический этаж встретил их привычным полумраком и запахом пыли, масла и еще чего-то неуловимого, что витало в воздухе, заставляя нервничать даже тех, кто бывал здесь сотни раз. Старые трубы тянулись вдоль стен, шкафы с инструментами стояли, как молчаливые стражи, а в углу, на своем обычном месте, темнел продавленный диван, на котором они провели столько часов в разговорах и сплетнях. Ниффти уверенно повела группу мимо дивана, старых шкафов и груды ящиков с забытыми вещами, к дальней стене, где действительно обнаружилась кирпичная кладка, за которой угадывалась пустота. Эта особенная, гулкая пустота, которую чувствуешь кожей в помещениях, куда давно никто не заходил. — Здесь, — сказала она, указывая на щель между кирпичами, через которую веяло холодом и тем самым запахом, о котором она говорила. — Я бы не пролезла, слишком узко, но если разобрать кладку… Люцифер шагнул вперед, приложил ладонь к кирпичам, закрыв глаза и прислушиваясь к тишине.  — Я чувствую, там что-то точно есть, — тихо сказал он. Вокс дёрнулся, как от удара, но промолчал. Только пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Тогда ломаем, — скомандовал он. Понадобилось полчаса, чтобы разобрать кладку. Работали все — даже Пентиус, несмотря на больную руку, таскал кирпичи, сбрасывая их в сторону. Ниффти, несмотря на свой хрупкий вид, хваталась за самые тяжелые камни и вытаскивала их из стены с какой-то отчаянной решимостью. Когда последний кирпич упал, в образовавшийся проём хлынул тусклый свет фонариков, выхватывая из темноты кусок пространства, которого никто не видел много лет. Внутри было пусто. Пыль, старая паутина, покрывающая стены, да бетонный пол, на котором темнело что-то, чему не следовало там быть. И запах. Тошнотворный, железный запах, невозможный в своей реальности. Запах свежей крови, которой было так много, что она пропитала воздух. — Здесь была кровь, — пробормотал Люцифер, опускаясь на корточки, разглядывая пятно на полу. Пятно не высохло, словно его оставили только что. — Много крови. — Значит, Николь была здесь? — спросила Ниффти дрожащим голосом, вцепившись в руку Бакстера так сильно, что на его коже, вероятно, останутся синяки. — Была, — кивнул Люцифер, не оборачиваясь. — А потом, похоже, её куда-то унесли. Видите след? — он указал на тёмную полосу, тянущуюся от пятна к выходу из вентиляции. — Её волокли по полу.  Вокс задумчиво смотрел на тёмный след, не в силах отвести взгляд.  — Ну да, это сделал Аластор. Больше некому. Очень в его стиле.  Никто не нашелся, что ответить. Где-то в далеко в городе, но достаточно близко, чтобы быть услышанным, в эфире радио заиграл джаз. Старый, жутковатый, с теми самыми диссонансами, которые описывала Ниффти. И ровно в такт музыке, словно кто-то дирижировал этим кошмаром, кто-то кричал. Далеко, едва слышно, но достаточно, чтобы у каждого из присутствующих кровь застыла в жилах. То был женский крик, полный отчаяния и безысходности, сливающийся с фортепианными аккордами.  — Он издевается, — прошептала Ниффти, и в её шепоте слышался такой неподдельный ужас, что у Бакстера подкосились ноги. — Для кого он блять играет?… Вокс рванул к выходу с технического этажа так быстро, что никто не успел его остановить. Шаги ударяли по металлической лестнице, затихая в глубине здания. — Вокс! — крикнул Люцифер, бросаясь следом. — Куда ты?! Стой! Но Вокс уже исчез в темноте лестничного пролета, и только эхо его шагов возвращалось из пустоты. А радио продолжало вещать. И в этой музыке слышалось что-то знакомое. Те самые ноты, которые три года назад они сочиняли вместе, сидя на крыше общежития консерватории, глядя на огни Пентаграмм-сити и веря, что их дружба продлится вечность. Теперь они звучали как реквием. Реквием по тому, что было между ними и что уже никогда не станет прежним.