Сфорцандо

Утро в консерватории начиналось с привычного переполоха: студенты спешили на занятия, преподаватели прятались в кабинетах, видимо, от бухих студентов, а в инструментальном крыле, как обычно, раздавались звуки чьей-то минорной гаммы, которая звучала до того нестройно, что уши вяли у всех, кто имел честь хоть краем уха услышать сие подобие музыки.   Зестиал стоял посреди класса, сцепив руки за спиной, и смотрел на своего подопечного с тем выражением лица, которое у тонких натур могло бы вызвать желание провалиться сквозь преисподнюю. Энджел Даст сидел с трубой в руках и делал вид, что очень занят изучением нотного стана, хотя на самом деле пытался вспомнить, какие же там знаки при ключе  в фа-диез миноре.  — Энджел Даст, — начал Зестиал своим плавным, размеренным тоном, который, казалось, пришёл прямиком из семнадцатого века, — в который уже раз я примечаю, что дух твой витает отнюдь не в упражнениях, а в суете мирской. Труба же, ведаешь ли ты, инструмент капризный, не прощающий небрежения. Изволь-ка повторить фа-диез минорную гамму, дабы я узрел, что труды мои не напрасны. Энджел тяжело вздохнул, поднёс трубу к губам и выдал нечто отдалённо напоминающее гамму, но с таким количеством фальшивых нот, что даже стоявшие в углу пюпитры, кажется, пошатнулись от поселившегося в небольшом кабинете напряжения. — Ну Зестиал, — протянул он, опуская инструмент, — ну зачем мне эти гаммы? Я в клубе играю, там импровизация нужна, драйв, чтоб публика заводилась. А Вы меня тут классикой мучаете. Зестиал медленно покачал головой, и в этом жесте читалась многовековая усталость педагога, что слышал подобные оправдания уже миллион раз. — Импровизация, говоришь? А знаешь ли ты, что величайшие импровизаторы прежде всего были величайшими знатоками формы? Без гамм твоя импровизация, что крепость без фундамента.  Энджел открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь приоткрылась, и в классе появился Люцифер. Выглядел он не лучше, чем в последнюю неделю. Синяки под глазами стали видны отчётливее, а по нечитаемому выражению лица было ясно, что его визит не предвещает ничего хорошего.  — Зестиал, — позвал он негромко, — удели минутку. У меня к тебе дело.   Зестиал кивнул, повернулся к Энджелу и поднял указательный палец: — Продолжай упражняться. Я вернусь и проверю. И ежели застану тебя за праздным времяпрепровождением, гаммы будешь играть до самого вечера. Энджел закатил глаза, но, когда дверь за преподавателем закрылась, честно поднёс трубу к губам и заиграл. Потому что Зестиал был из тех, кто слов на ветер не бросает.

***

В коридоре Люцифер прислонился к стене и посмотрел на Зестиала долгим, усталым взглядом. — Ты в курсе ситуации с Николь Миллер, я полагаю. Хор остался без концертмейстера. Воксу без концертмейстера очень тяжело. Он, конечно, старается изо всех сил — работает с хором а капелла, иногда сам садится за фортепиано и подыгрывает как может, но из-за этого страдает дисциплина. И Вокс сам не свой в последнее время. А потому, это долго продолжаться не может.  — И кого же мыслишь ты пригласить на сию нелёгкую стезю? — поинтересовался Зестиал, хотя уже догадывался, каким будет ответ. — Аластора. Зестиал поднял бровь. Люцифер вздохнул и продолжил, не давая ему вставить слово: — Знаю, знаю, что ты скажешь. Но вы с Рози — единственные, к кому он хоть как-то прислушивается. Рози знает, где он живёт, сходите вдвоём, поговорите, узнайте, на каких условиях он может согласиться вернуться. — Сей демон, вестимо, памятлив на обиды, — задумчиво произнёс Зестиал, поглаживая подбородок. — Трёх годов недостало, чтоб остудить его гордыню…  — Альтернативы нет, — Люцифер развёл руками. — Хор разваливается, студенты трясутся, Вокс сам не свой. Если Аластор откажется, тогда будем думать дальше, но попытаться всё же стоит.  Зестиал помолчал несколько секунд, потом медленно кивнул. — Будь по-твоему. Схожу с Рози, потолкую с сим гордецом.

***

Кабинет Рози находился в фортепианном крыле, и Зестиал направился туда не спеша, обдумывая предстоящий разговор. Он знал Рози давно — ещё с тех времён, когда она только начинала свою карьеру в консерватории, а он уже был заведующим инструментальным отделением. Умная, проницательная, с той особенной женской интуицией, которая позволяла ей видеть людей насквозь. Если кто и мог найти подход к Аластору, то именно она. Рози сидела за столом, просматривая какие-то нотные записи, когда в дверь размеренно постучали. — Войдите, — мягко отозвалась она, не поднимая головы. Зестиал переступил порог, прикрыл за собой дверь и замер, собираясь с мыслями. Рози наконец подняла взгляд и отложила ноты. — Зестиал? Старый друг! Вот уж кого не ждала. Ты обычно в инструментальном крыле пропадаешь. Случилось что? — ласково и протяжно сказала Рози.  Зестиал степенно приблизился к столу, но в соседнее от Рози кресло садиться не стал. Сцепил руки за спиной, отчего стал похож на профессора из старинного учебного заведения. — Рози, голубушка, — начал он своей плавной интонацией, — пришёл я к тебе с поручением от самого короля нашего — Люцифера. И без помощи твоей, мне, признаться, придётся худо.  Рози задумчиво приподняла бровь, но промолчала, ожидая продолжения. Зестиал прошелся по кабинету, разглядывая сюрреалистические картины на стенах и остановился у окна. — Ты, вестимо, в курсе, что консерватория наша лишилась концертмейстера? Николь Миллер, пианистка, что недавно к нам пришла, исчезла. Словно сквозь преисподнюю провалилась. Рози кивнула, лицо её оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тень тревоги. — Слышала, конечно. Вся консерватория только об этом и судачит — ужасная история! Но при чём тут я? Зестиал обернулся, посмотрел на неё долгим взглядом. — При том, Рози, что Люцифер вознамерился пригласить обратно Аластора. Рози замерла. Потом медленно откинулась на спинку кресла. — Аластора? — переспросила она с интонацией, в которой смешались удивление и понимание. — После всего, что было? После трёх лет молчания? Он думает, Аластор согласится? — В том-то и загвоздка, — Зестиал развёл руками. — Люцифер полагает, что мы с тобой — единственные, к кому Аластор хоть как-то прислушивается. Ты, ведаешь ли, его когда-то на отделение принимала. А я… Нас с ним сложно друзьями величать, но уважение имеем взаимное. Рози поднялась с места, подошла к окну и встала рядом с Зестиалом. Вдвоём они смотрели на внутренний двор консерватории. Необычно пустой для этого часа.  — Три года, — тихо сказала Рози. — Он три года не появлялся в этих стенах. Даже на мои письма не отвечал. А ты говоришь, мол прислушивается. — А ты же знаешь, где он живёт? — прямо спросил Зестиал. Рози коротко кивнула, помедлив с ответом. — Знаю. Он дал мне адрес когда-то, на всякий случай. Сказал: «Если что-то важное, Рози, ты знаешь, где меня искать». Я думала, это на крайний случай. Видимо, крайний случай настал. — Стало быть, пойдёшь со мной? — Зестиал повернулся к ней. — Вдвоём оно сподручнее будет. Один я, поди, и на порог не буду пущен, а с тобой, глядишь, и разговор получится. Рози усмехнулась тепло и по-доброму. — Ты, Зестиал, хоть и говоришь так забавно, а хитрости тебе не занимать. Ладно. Пойду. Но предупреждаю сразу: если Аластор пошлёт нас куда подальше — я не буду настаивать. Он ведь имеет право. — Имеет, — согласился Зестиал. — Но и мы имеем право попытаться. Ибо без пианиста хор наш — как оркестр без первой скрипки: вроде и звук есть, а души нет. Рози вздохнула, отошла от окна, взяла со стола сумочку и тихо, но настойчиво спросила:  — Когда идём? — Чем скорее, тем лучше. Промедление, сама ведаешь, смерти подобно. А как известно — музыкант умирает дважды. И сама болезненная его смерть наступает тогда, когда он превращается из исполнителя в слушателя.  Рози многозначительно кивнула и направилась к двери. Зестиал последовал за ней, но на пороге остановился, оборачиваясь, вспомнив что-то срочное. — Рози, — позвал он. — Ты как думаешь, — спросил Зестиал, и в его голосе впервые проскользнула неуверенность, — он простил нас? За то, что мы тогда не вмешались и позволили ему уйти? Рози помолчала, глядя куда-то в сторону. — Не знаю, Зестиал не знаю. Но если не попытаемся, никогда этого и не узнаем. Они поочерёдно вышли в коридор, закрывая за собой массивную деревянную дверь с табличкой «заведующая кафедры фортепианного отделения. Рози».

***

Квартира Аластора находилась в старом районе Пентаграмм-сити, где дома ещё помнили времена, когда ад только обретал свои нынешние очертания. Рози уверенно вела Зестиала по лабиринту узких улочек, пока они не остановились у массивной двери с облупившейся краской. — Здесь, — сказала она и нажала на кнопку звонка. Долго никто не открывал. Зестиал уже начал подумывать, не ушёл ли хозяин квартиры восвояси, когда дверь наконец распахнулась. На пороге стоял Аластор. Он почти не изменился за три года — та же худая фигура, та же трость в руке, те же небольшие оленьи рожки, отбрасывающие причудливые тени на стены. Но его глаза… глаза стали другими. В зрачках чёрной дырой зияла усталость, которая обычно появляется в глазах существ, слишком долго смотрящих в пустоту, ищущих в ней утешение и ответы на свои вопросы.  — Какие люди, — произнёс он с холодной вежливостью, за которой, впрочем, угадывалось удивление. — И не во сне, а наяву. Чем обязан столь внезапному визиту? Неужели консерватория настолько отчаялась, что посылает ко мне целую делегацию? Рози мягко улыбнулась, делая шаг вперёд. — Здравствуй, Аластор. Давно не виделись. Можно войти? У нас к тебе важный разговор. Очень важный. — последние слова Рози выделила, немного изменив интонацию с привычно добродушной на более серьёзную.  Аластор помедлил пару секунд, изучая их лица, потом молча отступил, пропуская гостей внутрь. Квартира оказалась именно такой, какой её и представлял Зестиал — творческий беспорядок, ноты, разбросанные по всем поверхностям, старый рояль в углу, радиоаппаратура, мерцающая огоньками. И везде эти измученные следы одиночества, которое буквально кричит и давит на виски, заполняя собой всё пространство, когда в нём слишком долго живёт страдающая душа.  — Располагайтесь, — Аластор указал на потёртый диван, а сам остался стоять, опираясь на трость. — так чем обязан? Зестиал кашлянул, собираясь с мыслями, и начал своим размеренным голосом: — Живёшь ты, как погляжу, небедно. Однако ж, ведомо ли тебе, что в консерватории нашей ныне творятся неприятности? Хор без концертмейстера остался. Страдают от этого все, а директор наш, Люцифер, голову сломя ищет, кем бы заменить ушедшую пианистку. Аластор криво усмехнулся, не пряча свою привычную язвительность.  — И вы решили, что я брошу всё и приду спасать вашу консерваторию? Как это трогательно! Прямо до слёз. Только вот незадача: я три года прекрасно обходился без вас. И вы, заметьте, без меня — тоже. Рози, не дожидаясь приглашения, села на диван и посмотрела на Аластора прямо, без тени смущения или страха. — Аластор, мы не просим тебя «спасать». Мы просим тебя работать вместе с нами. Ты замечательный пианист! Лучший из тех, кто был в консерватории за последние сто лет. Твоё место — за роялем, а не здесь, в четырёх стенах, с одним только радио в собеседниках.  Аластор вздрогнул. Слова Рози кольнули его словно игла. И заметно это было по тому, как дрогнули его худые пальцы и на мгновение изменилось выражение лица. Зестиал добавил, чуть тише: — И потом, ведаешь ли ты, что Вокс… — А вот Вокса оставьте, — резко перебил Аластор, и в его голосе застучал металл. — Вокс меня не касается. И я его не касаюсь. Если вы пришли поговорить о нём — можете идти прочь.  В комнате повисла тишина. Рози и Зестиал переглянулись. Искра внезапных осознаний, догадок, понимания и осторожности читалась в их взглядах.  Рози сделала глубокий вдох и осторожно продолжила, стараясь говорить максимально спокойно и размеренно, как бы успокаивая Аластора, чтобы тот не начал злиться:  — Мы пришли поговорить о работе, хоре и наших студентах, которым нужен пианист. Вокс — лишь часть этой работы, просто напросто дирижёр. Ты же понимаешь, что в хоре дирижёр и концертмейстер всегда работают в связке. Но это же не значит, что вы должны друг друга любить. Будет вполне достаточно, если вы будете работать как положено. Не без взаимного уважения, естественно, но вас никто не просит быть друзьями. Нам нужна чёткая субординация и грамотное распределение обязанностей, как это было ранее.  Аластор долго молчал. Он неподвижно застыл на месте, и только тень медленно и незаметно ползла по стене, играя с пламенем свечи, колеблющимся от сквозняка, отражая истинные чувства своего обладателя — изумление, заинтересованность… трепещущая надежда таилась в сумраке его разума.  — Просто работать, — неуверенно повторил он наконец с едва уловимой горькой усмешкой. — Значит, просто работать. Хм. Занятно. Он прошёлся по комнате, останавливаясь у рояля. Невесомо провёл пальцем по клавишам, а затем правой рукой сыграл три печальных аккорда в до-диез миноре.  — А что, если я соглашусь, но начну играть не по его указаниям, а так, как сам считаю нужным? Зестиал пожал плечами: — А сие уже ваше с Воксом дело. Мы — лишь привратники, а уж как вы станете ладить в стенах консерватории — то отнюдь не наша печаль. Аластор подошёл к окну, повернувшись спиной к гостям, глядя на пёструю картину огней города, так сильно контрастирующих на фоне «залитого кровью» небесного полотна, которое в этот день разлилось как-то по-особенному устрашающе, возможно, намекая о судьбоносном решении или внезапной опасности.  — Хорошо, — сказал он не оборачиваясь. — Я подумаю. Но предупреждаю сразу: если я соглашусь, это будет на моих условиях. Я не буду терпеть его истерики. И я не собираюсь играть только то, что он скажет. Если ему нужен покладистый исполнитель, беспрекословно соглашающийся со всеми его решениями, то пусть ищет кого-то другого. Рози встала, мило улыбаясь:  — Договорились. Приходи завтра к десяти. Обсудим детали с Люцифером. Аластор кивнул, но не обернулся. Только когда дверь за гостями закрылась, он позволил себе выдохнуть. Он долго стоял у окна, глядя на город. Потом медленно прошёлся по комнате, опустился за рояль и положил руки на клавиши. Холодные пальцы сами заиграли что-то тихое, печальное. Это была та самая мелодия, которую они сочиняли с Воксом. Мелодия, что звучала в эфире последние несколько дней как реквием по тому, что было и что не вернуть. А быть может… Есть ли надежда? Или лучше убить её сейчас, пока не стало слишком больно и слишком поздно?  — Идиот, — прошептал Аластор в пустоту. — Зачем ты согласился?… А непослушные пальцы продолжали играть. И в музыке этой пели две так отличающиеся друг от друга хрустальные крупицы чувств — тоска и надежда, в которой он себе не признавался.

***

Вечером того же дня Вокс сидел в своей комнате на последнем этаже общежития и смотрел на экраны. Точнее, он лишь делал вид, что смотрит. На самом деле, взгляд его был устремлён куда-то сквозь пиксели. Куда-то в глубь своего подсознания, где не было ни камер, ни записей, ни помех — только воспоминания. На столе стояла уже почти пустая бутылка виски. Это была уже вторая, а первая небрежно валялась где-то в пыли под столом. Вокс пил только по вечерам, под влиянием чувств, когда ощущал невыносимый внутренний раздрай. Это была не то что бы привычка. Скорее традиция, которая заменила собой прошлую — когда они с Аластором вместе пили скотч, виски или сазерак, сидя в баре или в кабинете. Место и напиток не имели особого значения. Главной частью той их традиции была приятная обоим компания, в которой можно наконец расслабиться, сбросить груз минувшего дня и позволить себе быть чуточку более искренними, чем обычно на публике.    Сегодняшний день звучал в голове Вокса до неприятного напряжённо и тревожно. Он не понимал причины своего дурного самочувствия, но что-то подсказывало ему о том, что грядут перемены. И, возможно, не в лучшую сторону, поскольку боль в его висках пульсировала диатоническими интервалами, о чём-то явно предупреждая.  Он не знал, что Аластор уже дал согласие. Как не знал и о том, что завтра они по воле судьбы снова окажутся в одном заведении. Но что-то в воздухе, в тишине, в мерцании экранов и в собственных атональных мыслях, обрушивающихся додекафонией на больную голову, подсказывало ему: грядут перемены. И от этих мыслей хотелось пить ещё больше. Под влиянием алкоголя, воспоминания не церемонясь лезли в голову, опутывая и оплетая сознание, словно ядовитые змеи, впиваясь острыми клыками в разгорячённый, беззащитный разум. От них тошнило как от яда и дурманило как от наркотика. Мысли эти хотелось выплюнуть и растоптать, а затем, унижаясь и моля о пощаде, просить ещё и ещё, захлёбываясь собственной солёной кровью.  — Три года, — пробормотал он вслух в безмолвную пустоту комнаты. — Три ёбаных года я думал, что справился. Что закопал это чувство так глубоко, что оно сдохло от нехватки кислорода. А теперь он объявился и всё сначала. Я не хочу больше о тебе думать, чёрт возьми! — последнюю реплику Вокс прокричал, с силой швыряя в стену пустой, нетронутый напитком стакан. Тот отскочил от стены и звеня ударился об пол, несколько раз, постепенно замедляясь, покрутился на месте и остановился, так и не разбившись.  Вокс сделал глоток из бутылки, скривился, шумно выдохнул и откинулся на спинку кресла. Экран замерцал в углу, но Вокс не удостоил камеры своим вниманием. Впервые за долгое время ему не хотелось ничего контролировать. Только сидеть и вспоминать. Воспоминания снова нахлынули — яркие, колючие, болезненно живые, словно всё было вчера…

***

Хоровой класс, поздний вечер, пустое здание консерватории и только они вдвоём. Вокс помнил каждую деталь: пыльно-древесный аккорд паркета, смешивающийся с нотками старой бумаги, табака, терпкой ванили, крепкого алкоголя и собственного парфюма, которым Вокс перестал пользоваться три года назад, потому что звучал этот парфюм как нечто озоновое, ветренное, грозовое, дополненное лёгкой свежестью цитруса, а в последствии и разочарованием от воспоминаний о собственных ошибках. Помнил Вокс и о том, как горел неяркий свет, отбрасывая длинные тени, а Аластор, чуть ссутулившись стоял у рояля, нервно перебирая какие-то бумаги, и даже не смотрел в его сторону. В нервных жестах Аластора уж слишком явно читалась боль, обида и разочарование.   — Аластор, постой, — голос тогда дрожал, хотя Вокс пытался управлять им. — Нам нужно поговорить. Я… я хотел… я должен тебе кое-что сказать.  Аластор поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Или настороженность? Вокс тогда не смог это прочитать.  — Что ты мямлишь? Говори. Вокс неуверенно сделал два шага вперёд, останавливаясь в опасной близости, глядя прямо в эти тёмно-бордовые глаза, в которых, как ему казалось, он видел отражение собственных чувств. — Я… ты… мы… да блять… Останься, пожалуйста, ты очень мне дорог. Не как друг. Я чувствую что-то большее, но не знаю, как это описать, — выпалил он на одном дыхании. — мне плевать, что ты скажешь, но я должен был это сказать. — он с надеждой глядел в глаза своего друга, внутренне молясь всем божествам райским и демоническим, чтобы Аластор наконец понял его правильно. Лишь бы не усогубить положение…  Тишина крепко связывала по рукам и ногам длинными верёвками. Вокс ждал. Сердце его бешено стучало, норовя вырваться из грудной клетки, ломая кости.  Аластор слишком долго смотрел на него, а потом лицо его изменилось, становясь ещё более холодным, враждебным и чужим.  — Ты с ума сошёл, — сказал он ледяным голосом. — То есть, это ты таким дурацким способом пытаешься сейчас исправить своё жалкое положение? Как ничтожно. И это после всего, что произошло? Мы работали вместе. А ты… ты всё испортил! Ты предал моё доверие. Я ухожу, не ищи меня. И если ещё хоть раз ты посмеешь меня потревожить, я настрою против тебя весь ад и всех остальных оверлордов, ясно?  Он резко развернулся и вышел из зала, не обернувшись, оставляя за собой громкий хлопок массивного дерева двери и стук быстро удаляющихся шагов.  Вокс остался недвижимо стоять. Слова застряли в горле комком, который он не мог проглотить. Он слышал, как тишина сменяет собой затихающие шаги в пустоте мрачного коридора. И эта самая тишина преследовала его три года, ходя за ним по пятам, стягивая на шее тугие верёвки, не давая спокойно дышать. 

***

Вокс тряхнул головой, прогоняя навязчивое видение. Бутылка в руке дрожала — он и не заметил, как сильно сжал пальцы. — И всё, — прошептал он. — Просто ушёл и даже не дал мне шанса объясниться. А теперь… неужели вернулся, чтобы напомнить… Но о чём? Об этой неутихающей боли? Ублюдок…  Он отставил бутылку, потёр лицо ладонями. В висках пульсировало, в груди жгло. — И ведь знаю, что дурак. Любой другой адекватный дух бы уже давно смирился и пошёл дальше. Понял бы, что ничего не изменится. А я всё равно… всё равно где-то там, глубоко, лелею эту мерзкую надежду, что, может быть… Он не договорил. Махнул рукой, вздыхая поднял с пола пустой стакан и налил в него остатки напитка. 

***

Аластор сидел в своей квартире один. Гости ушли, разговор отгремел, согласие было дано бесповоротно и время неумолимо рвалось вперёд к завтрашнему дню, не оставляя ни малейшего шанса передумать. Оставалось только ждать. Он смотрел на клавиши рояля, но не играл. Он молчал, устремив свой внутренний взор к непонятным ему эмоциям, чувствуя, как внутри взыгралось что-то странное, незнакомое, похожее на страх, волнение или может быть на ненависть? Или на надежду, в которой он себе никогда не признается…  — Зачем я согласился? — спросил он себя. — Зачем мне это? Три года я был свободен. Играл что хотел и когда хотел. Никаких обязанностей, никаких дирижёров, никакого… блять его. А теперь я сам лезу обратно. Ну что за бред?... Ладно, быть может, мне хотя бы будет не так скучно.  Внезапно Аластору пришла в голову идея. Он резко вскочил с кожаной банкетки, подбежал к письменному столу, схватил перо с чернильницей и слегка помятый лист бумаги.  — И что мне написать? — застыл он в недоумении от собственных импульсивных действий.  Он немного успокоился, бережно положил лист бумаги на стол и начал потихоньку выводить заветные буквы знакомого имени, перебирая в голове варианты, как лучше написать и стоит ли писать вообще.  Аластор сам не до конца понимал, зачем он это делает, но что-то внутри него требовало не останавливаться. А потому он, всё же толком не думая, написал сумбурное письмо с обрывками собственных мыслей. Естественно, умолчав в письме почти обо всём, что мог бы написать в его ситуации любой здравомыслящий грешник, хоть немного осознающий свои чувства и эмоции. Конечно же, Аластор их не осознавал и осознавать не желал, а потому незамедлительно сложил письмо в конверт как только чернильное перо оторвалось от бумаги, предварительно поставив маленькую, нервную точку в конце последнего предложения. И, воспользовавшись своими демоническими силами, отправил письмо прямо на стол в кабинете Вокса, всё ещё находясь под влиянием импульсивных и необдуманных желаний.  Где-то в консерватории, Вокс сейчас, наверное, пьёт или смотрит свои бесконечные записи.  — Он разозлится, — тихо сказал Аластор. — Порвёт и будет делать вид, что ему всё равно. Как и всегда. Он помолчал, прижимаясь лбом к холодному стеклу окна.  — А мне… действительно ли мне плевать? Или я просто боюсь признаться, что все эти три года… Он не договорил. Резко отстранился от окна, подошёл к радиоаппаратуре и включил микрофон. Красный огонёк замигал, оповещая о начале эфира. — Дорогие слушатели, — заговорил Аластор своим привычным голосом, в котором, впрочем, проскальзывали какие-то незнакомые нотки, — с вами снова ваш Радио-Демон. Сегодня в программе: Бах, немного джаза и… кое-что новое! Пьеса, которую я не играл три года. Но теперь, кажется, пришло время. Он сел за рояль, положил руки на клавиши и заиграл ещё одну мелодию — плод совместного творчества и былой дружбы.  В его игре слышалась всепоглощающая тоска и одиночество. Но вместе с тем и надежда — маленькая, робкая, в которой он себе не признавался, но она всё равно звучала в каждом аккорде. Пьяный Вокс замер, услышав знакомые ноты, доносящиеся из старого радиоприёмника, который он так и не выключил. Он слушал, не в силах отвести взгляд от чёрного динамика. Музыка заполняла пространство, стирая границы между прошлым и настоящим, между обидой и надеждой, между ненавистью и любовью. Ещё один реквием по тому, что было между ними. И прелюдия к тому, что могло бы быть.

***

Утро следующего дня встретило Вокса тяжёлой головой и привычным чувством опустошения. Он привёл себя в порядок, надел свой обыкновенно безупречный костюм, спрятал лицо за маской ледяного спокойствия и отправился в консерваторию. В своём кабинете он появился ровно в девять. И первое, что увидел на столе — белый конверт без марки, обратного адреса и без подписи. Вокс замер. Сердце пропустило удар. Он знал, кто оставил это здесь. Знал ещё до того, как взял конверт в руки. Знал по тому, как дрожали холодные руки и как внезапно пересохло в горле. Это было такое болезненное чувство, которое возникало при мысли лишь об одном единственном обитателе ада — Аласторе. Он с надеждой открыл конверт. Внутри лежал листок, исписанный острым, летящим почерком. Он помнил этот почерк и узнал бы его из тысячи. «Вокс.  Слухи ходят, у тебя проблемы с пианистами. Слышал, ты разогнал всех, кто осмелился сесть за рояль. Неудивительно. Кому захочется работать с дирижёром, который орёт громче, чем грешники в моём эфире? Меня позвали обратно. Я согласился. Но не думай, что ради тебя. Я согласился по просьбе многоуважаемой Рози, которая так беспокоится за твоих студентов. А ещё — ради музыки. А ты можешь делать вид, что меня не существует. Как делал эти три года. Мне наплевать =)  И только попробуй снова устроить истерику. Я уйду сразу. И больше не вернусь =) P.S. Надеюсь, ты всё так же красив, когда злишься. Это единственное, по чему я скучал.» Вокс бегло прочитал письмо от начала до конца, затем вернулся в самое начало, несколько минут разглядывал выведенное резким почерком собственное имя, и уже более вдумчиво перечитал всё письмо ещё раз. На слове «красив» его пальцы сжалась, сминая бумагу.  — Сукин сын, — выдохнул он. Он рвал записку на мелкие кусочки медленно и методично, перепроверяя каждый клочок, чтобы никто уж точно не понял и не догадался, что это было за письмо и от кого оно. Каждый кусочек падал на пол, и с каждым из них внутри что-то обрывалось. Боль была жгучей, почти физической. Вокс принял решение убить надежду, которая только начала проклёвываться где-то в глубине души.  «Нет, я не хочу, чтобы это повторилось снова. Я не хочу его видеть, мне больно» — думал Вокс.  Но где-то в глубине, за слоями злости и обиды, мелькнула мысль: «Он скучал. Он написал, что скучал. Хотя бы по тому, как я злюсь. Значит, я ему небезразличен». Вокс с презрением к себе отогнал эту вредную мысль. Встал, поправил пиджак, взглянул на себя в зеркало. Лицо было спокойным, бесстрастным — идеальная маска. Только пальцы дрожали.