Con brio

В комнате Вокса царила зябкая, утренняя тишина. Увы, тихо было лишь на физическом уровне, поскольку в его разуме, черти решили разжечь костёр тревог и сомнений, заставляющих микросхемы плавиться так, словно вот-вот оборвутся провода сознания.  Хор сегодня по расписанию должен начаться в 16:00.  Вокс провёл ладонью по лицу, прогоняя прочь остатки неспокойного сна. Он не мог хоть немного расслабиться уже почти двое суток. Сейчас в голове гремели раскаты грома и сверкали молнии, но это, на удивление, помогало держаться на плаву и мыслить ясно. Не сказать, конечно, что адекватно, но и в апатию Вокс не впадал. А потому считал, что подобные тревоги действуют как доза кофеина с утра — не сказать, что очень полезно для нервной системы, но зато действенно.  — Так, — сказал он вслух, обращаясь к своему отражению в выключенном мониторе. — Давай думать. Допустим, он вернулся, чтобы поработать. И ты тоже будешь работать как и всегда. Да, вы с ним будете находиться в одном помещении и делать общее дело, но по сути, это нихуя не значит. Не обязательно обниматься, кружиться в танце и петь про розовых пони. Ты справлялся без него три года, значит, справишься и сегодня. Работа есть работа, а какие-то обиды не должны влиять на её качество.  Отражение молчало, но, казалось, смотрело скептически. — Мне плевать, — добавил Вокс для убедительности. — Серьёзно. Я не собираюсь снова повторять эту историю. Три года назад он ясно дал мне понять, что шансов на восстановление былых взаимоотношений у меня нет. Всё, точка. Окей, буду просто как обычно руководить хором, а он пусть играет. Надеюсь, хотя бы аккомпанировать он будет без выебонов. Но это вряд ли, я думаю…  Он встал, подошёл к шкафу, снял с вешалки свежую, чистую, идеально выглаженную рубашку белого цвета. Сверху накинул синий пиджак, такой же опрятный, как и рубашка и приколол на лацкан незатейливую брошь в виде серебряной морской звезды. Стоя у зеркала, Вокс убедился, что привычная маска делового спокойствия и профессионализма сидит так же идеально, как и его сегодняшний костюм.  — Только не надо лишних эмоций, — проговаривал он, застёгивая пуговицы. — Да, он меня бесит, но это же тоже неплохо, да? Направлю это в работу. Хор споёт так, что стены задрожат от восхищения. Главное — не смотреть в его сторону. Будто его здесь нет. Быть может, так я смогу держать себя в руках до конца репетиции и не сорваться на кого-нибудь.  Смотря в чистую зеркальную гладь, он ещё раз окинул себя взглядом. Идеально. Ни одна мышца на лице не дрожит. Всё выглядит так, как и должно.  — Мне плевать, — сказал Вокс своему отражению. — Мне наплевать!  Судя по глазам, смотрящим на Вокса из зеркала, отражение вряд ли поверило этим громким изречениям. 

***

Аластор был на месте за полчаса до начала репетиции. Он не знал, зачем пришёл так рано, просто по чистой случайности он сегодня как-то быстро собрался.   Пустой класс встретил его обыкновенной полутьмой и запахом старого дерева. Взгляд Аластора устремился в правый угол, где уже много лет неизменно стоит чёрный рояль с потёртыми клавишами, на котором он играл сотни раз.  Аластор сел, провёл пальцами по клавишам. Инструмент отозвался тихим, печальным звуком. — Ну здравствуй, приятель, — прошептал он роялю. — Давно не виделись, я скучал по тебе.  Недолго думая, Аластор начал играть какую-то старенькую, несложную полифонию, чтобы разыграть руки перед работой и немного успокоить эмоции.  Пальцы бегали по клавишам механически, а мысли были совсем в другом месте. Зачем я это делаю? — спросил он сам себя уже в сотый, наверное, раз за последние дни.  Отыскать ответ у Аластора не вышло. И хотя, ответ этот был запрятан где-то глубоко, Аластор не имел ни малейшего желания копаться в недрах своей головы, чтобы наконец в чём-то себе признаться. Только полифоничный этюд в ре миноре, медленно и плавно модулирующий в соль минор, негромко пел свою тонкую песнь, подхватываемый лёгким ветерком из приоткрытой форточки. 

***

Коридор постепенно наполняется самыми разнообразными голосами. Студенты подтягиваются к хоровому классу, переговариваясь, шутя, смеясь, обсуждая свои бесконечные дела. Из-за плотно закрытой дубовой двери доносится приглушённая фортепианная музыка.  — Слышите? — Ниффти замерла на месте, прислушиваясь. — Кто-то играет. — Наверное, новый концертмейстер, — пожал плечами Бакстер, поправляя очки. — Помните, что Аластор вернулся?  — Да уж, как такое забыть?  — Хаха, сначала оставил нам послание на стене, — усмехнулся Бакстер, скрещивая руки на груди, — А теперь, судя по всему, правда будет здесь работать. Очень весело.  Ниффти истерически хихикнула. — Весело, не то слово! Я теперь боюсь заходить в этот класс, а то вдруг он меня вот так же убьёт, как эту Николь Миллер.  — Не бойся, милая Ниффти — Бакстер улыбнулся тёплой улыбкой. Этой теплоты и нежности Ниффти раньше не замечала. — Я рядом.  А потом он шутя добавил, что никому не даст её убить, потому что если это будет не он, тогда и смысла нет в его существовании. Последняя фраза Бакстера попала в самое сердце Ниффти и отозвалась яркой искрой в её глазах.  Они остановились у окна, чуть в стороне от остальных. Ниффти посмотрела на Бакстера долгим взглядом, а потом вдруг выпалила: — Слушай, Бакстер. А ты знаешь, что ты очень симпатичный? Бакстер в удивлении чуть отпрянул, поправляя очки. Его щёки начали стремительно розоветь. — Я? — переспросил он хрипловато. — Симпатичный? Ты это серьёзно? — Ну да, — Ниффти пожала плечами с деланным равнодушием, хотя в её глазах плясали чёртики. — А что? Вот эта фраза про моё убийство и твоё существование такая горячая! Прямо как в моих любимых книгах! Погоди… Ты не знал, что ты симпатичный?  — Я... ну... — Бакстер совершенно растерял свою обычную серьёзность. — Я как-то не думал об этом. То есть, думал, но не в том смысле. Ну как бы... — Бакстер, ты сейчас взорвёшься, — рассмеялась Ниффти. — Успокойся, я просто сделала комплимент. — А-а, — выдохнул он. — Ну ладно… Спасибо… Ты тоже... симпатичная. Ну, то есть, красивая очень.  Ниффти захохотала в голос. — Боже, какой же ты милашечка, когда смущаешься! 

***

Чуть дальше по коридору, прислонившись спинами к стене, стояли Хаск и Энджел. Вернее, Хаск стоял, а Энджел практически висел на нём, от скуки теребя рукав его рубашки. — и снова новый концертмейстер… — лениво проговорил Хаск, даже не глядя на Энджела. — Как думаешь, что будет на этот раз? — Не ебу, — Энджел закусил губу. — Я даже предполагать ничего не буду. Наверное, опять кто-то кого-то грохнет, не знаю. Вот говорят, что Аластор и убил как раз ту пианистку. Как её? Николь вроде. Ну знаешь, если он решит убить меня, я не буду очень против.  — Да не убьёт, — отрезал Хаск. — Ты ему точно не нужен. Энджел немного расстроился от неловкой правды, фыркнул, но руку не убрал, продолжив теребить рукав на рубашке. 

***

Чарли и Вегги появились чуть позже, когда коридор уже заполнился почти полностью остальными студентами. Вегги с показательно равнодушным видом внимательно сканировала обстановку. Чарли старалась улыбаться, хотя получалось у неё немного неловко. Было видно, что она на нервах.  — Ты же знаешь про Аластора? — тихо спросила Чарли.  — А кто не слышал, — фыркнула Вегги. — Все только об этом и говорят. Типа наш демон-убийца вернулся и будет играть на рояле. — А ты что об этом думаешь? — Я думаю, что мне насрать, кто там играет, лишь бы Вокс не орал как умалишённый. — Вегги помолчала. — Кстати, а где Пентиус? Чарли вздохнула. — В баре. Наверное, с Черри зависает. Рука у него зажила, так что теперь он снова может играть. Но мне он сказал, что после той выходки Вокса, он больше не согласится кому-то подыгрывать. Я от отца слышала, что сейчас он твёрдо решил, что должен с каждым днём становиться всё лучше в фортепианной игре, поэтому теперь учится у Рози. Она - отличный педагог, так что, я очень рада за Пентиуса. Кстати, вот как ты думаешь, что вообще он нашёл в этой гитаристке?  — Ты о Черри? Я думаю, это любовь, — усмехнулась Вегги. — Любовь, — согласилась Чарли. — Слушай, а ты слышала, что о них говорят? — А что говорят? — Ну, типа, она часто играет в клубе Валентино, Пентиус — наш консерваторский чудик-задрот. И они каким-то образом вместе… — А мне кажется, мило, — пожала плечами Вегги. — Пусть будут счастливы. Ну хотя бы как мы с тобой.  Чарли хихикнула, но смех вышел немного подавленным и нервным.

***

Внезапно в коридоре повисла гробовая тишина, которую нарушал лишь стук лаковых туфель по паркету. Студенты обернулись на этот быстро приближающийся звук.  Вокс широкими шагами шёл по коридору. Походка как всегда уверенная, чёткая и прямая. Идеальный костюм, идеальное выражение лица, за которым не разглядеть истинных эмоций.  Студенты почтительно расступались. Кто-то здоровался, кто-то закатывал глаза. Вокс не задерживал взгляд ни на ком, устремляя взор на дверь зала, за которой в эту минуту тихо играл рояль. Он на секунду замер у двери, прислушиваясь — звучал какой-то простенький этюд, но Вокс уже знал, кто сидит за роялем и филигранно выводит каждую нотку.  Он открыл дверь. В классе было мрачно. Свет был выключен и зал освещался только уличным светом, выхватывая из темноты знакомую фигуру в красном. Аластор сидел за роялем и продолжал играть, делая вид, что увлечён этюдом так, что не слышит скрип деревянной двери и тихие шаги по паркету. Но пальцы его на мгновение дрогнули. Вокс замер на пороге. Сердце пропустило удар. В груди что-то сжалось в тугой, болезненный комок. Нужно было приложить немало усилий, чтобы не поддаваться на провокации собственного разума и не выкинуть чего-нибудь, что может повлечь за собой последствия. Три года он не видел эту спину, эти плечи, этот профиль, мелькнувший на секунду, когда Аластор чуть повернул голову. — Входите, маэстро, — раздался знакомый голос. — Не стойте в дверях. Вокс сглотнул, поправил пиджак и шагнул внутрь. — Рассаживайтесь, — бросил он студентам, которые уже начали заходить следом. — Начнём через пять минут. Сам он поставил пюпитр в центр зала, недалеко от рояля и, бегло пролистав партитуру, поставил её на пульт. И только чудовищным усилием воли заставил себя не смотреть в левую сторону от себя, где сидел его старый знакомый. Студенты, гудя, рассаживались на свои места, не прекращая разговоры о всяких посредственных мелочах, спрашивали друг у друга о произведениях и просили поделиться недостающими нотами. Зал наполнился шелестом бумаги и негромкими переговорами. Если прислушаться, то среди этого шума можно услышать что-то вроде: «Эй, эй, ты тут чё поёшь?», «у меня этих нот нет, дашь мне подсмотреть?», «А может кто-нибудь дать ноту Фа?» и так далее.  Аластор закончил разыгрываться, положил руки на колени и стал ждать начала, осторожно оглядывая студентов.  Вокс поднял голову и обвёл взглядом хор.  — Так. Сегодня поём следующие произведения… — начал перечислять Вокс, и, остановившись на одном из произведений, твёрдо добавил — Вот, с него и начнём. Я надеюсь, все уже распетые? Потому что времени на распевку у нас сегодня нет. Работаем в темпе. Я попрошу нашего уважаемого концертмейстера дать тон. — голос его звучал учтиво, почти мягко.  Он по привычке оглянулся в сторону сидящего за фортепиано и взгляды их на мгновение встретились.  Это было похоже на короткое замыкание. Что-то, от чего Воксу захотелось провалиться сквозь преисподнюю, но он всё же сдержал себя и повернул голову обратно на хор, ожидая, когда студенты выстроят первый аккорд.  — Басы, пойте на опоре! Первые сопрано: чуть тише, на пиано. И не завышайте. Вторые сопрано: чище, стройте малую терцию от первых. Тенора: хорошо. Всё, начинаем, — сказал Вокс ровным голосом и дал ауфтакт.  Репетиция началась.

***

Хор пел. Странно, но пел как-то даже слишком стройно. Ни одной фальшивой ноты или плоского звука, ни одного ритмического сбоя или ненужной паузы. Студенты пели старательно и послушно, боясь даже иной раз вздохнуть громче положенного. В воздухе царила напряжённая атмосфера.   Вокс дирижировал чётко, без лишних эмоций, как автомат. Рука двигалась ровно, широким, тяжёлым жестом, взгляд устремлён в партитуру или на хор, но только не в сторону рояля.  Аластор играл тоже ровно и чётко, строго по нотам, не допуская каких-либо вольностей. Аккомпанемент звучал идеально, но при этом, как-то бездушно. Без огонька, который всегда был в его игре раньше. Несмотря на всю правильность исполнения, Вокс всё равно был недоволен. — Ну что вы как поёте? Где ваша страсть к музыке? Где понимание смысла? Где агогика, в конце концов?!  Где-то к середине репетиции Вокс понял, что ему очень скучно. Хор поёт ровно, Аластор играет ровно, всё слишком правильно — и от этой нарочитой правильности хочется выть. Слишком сглажено и стерильно. Слишком холодно.  Аластор, кажется, ощущал то же самое. В следующем произведении — что-то из Рахманинова, кажется — он чуть изменил аккомпанемент. Совсем немного, на грани слышимости. Немного изменил гармонию там, где это было вполне себе допустимо, чуть сместил акцент. Студенты дрогнули от неожиданности.  Кто-то взял не ту ноту, кто-то сбился с ритма, и через пару тактов хор дружно съехал на полтона вниз.  Вокс замер на секунду. Потом медленно повернул голову в сторону рояля. Аластор смотрел на него с самым невинным выражением лица, на которое только был способен. — Затакт к восемнадцатому такту, аккорд си ре фа, — спокойно сказал Вокс. — Ещё раз. Дайте тон, пожалуйста.  Никакой криков и оскорблений.  Студенты облегчённо выдохнули, послушно выстроили аккорд и продолжили петь, всё так же стараясь строго придерживаться нотного текста.  Аластор чуть приподнял бровь, но промолчал. В этот раз он сыграл как надо.

***

К восемнадцати тридцати все вымотались так, словно пробежали марафон. Напряжение последних двух с половиной часов выжало из студентов все соки. Когда Вокс сказал «на сегодня все свободны», они разбегались быстрее, чем обычно, стараясь не задерживаться в этом проклятом классе ни на секунду. Вскоре в зале остались только двое. Вокс поставил пюпитр в угол класса, а затем сел на свободный стул, наводя порядок в своей папке с нотами, делая вид, что очень занят. Аластор сидел за роялем, не двигаясь, и смотрел куда-то в стену. Тишина длилась примерно с минуту.  — Ты ахуел? — наконец спросил Вокс, не поднимая голову. — Что прости? — Аластор приподнял бровь. — Я говорю, ты с ума сошёл так менять аккомпанемент посреди репетиции, даже не посоветовавшись со мной? — Вокс повернулся и в упор посмотрел на него. — Ты понимаешь, что студенты не железные? У них и так стресс от того, что у нас много работы, а ты ещё и хуйню всякую творишь. Аластор колко усмехнулся.  — А мне показалось, им было скучно. До омерзения идеальная репетиция с до ужаса выстроенным звучанием. Всё идеальное и абсолютно мёртвое. Я просто добавил жизни. Немного искусства должно быть и в этом проклятом месте, не находишь?  — Жизни? — Вокс шагнул ближе. — Ты добавил хаоса. Как и всегда. Ты не умеешь работать в команде, ты всегда только под себя гнёшь. К тому же, сначала нужно как следует впеть материал, а уже потом говорить об искусстве.  Аластор медленно встал с банкетки. Глаза его блеснули бордовым.  — Под себя гну? Это ты мне говоришь? Презабавно слышать это от того, кого ненавидят собственные студенты, — Аластор опустил крышку рояля и шагнул навстречу. — Три года я отсутствовал,а ты так и не научился слышать элементарные вещи. Ваши идеально выстроенные репетиции звучат так, будто хором управляет метроном, а не дирижёр. Студенты попросту тебя боятся, потому что ты только и можешь, что командовать и контролировать.  — Метроном хотя бы не лажает — зло рассмеялся Вокс. — В отличие от некоторых, кто считает, что можно вот так просто поменять гармонию в произведении, никого не предупредив. Ты вообще понимаешь, что такое дисциплина? Или для тебя слово «искусство» — это синоним к слову «беспорядок»?  — По моему, ты путаешь дисциплину с гиперконтролем. Твои студенты поют ровно только потому, что боятся тебя, а не потому, что хотят петь. Я лишь слушаю музыку, — шипящими помехами старого радио сказал Аластор. — А ты слушаешь только своё эго. Они стояли друг напротив друга, разделённые всего парой метров, и воздух между ними, казалось, искрил от статического напряжения. — За три года ты так и не научил их чувствовать музыку, — Презрительно продолжал Аластор. — Они просто заученно повторяют ноты. Я хотя бы попытался разбудить в них что-то живое. — Не суди по одной единственной репетиции, — Вокс сжал кулаки так, что костяшки побелели. — И не мешай мне. Меня до ужаса бесит, когда один гребанный эгоцентрик решает, что он умнее всех, и устраивает цирк посреди репетиции. Забудь, Аластор. Здесь дирижирую я. Твоя задача — играть то, что написано в нотах. Если тебе этого мало, вали обратно на своё радио и играй там. На твоём шоу всем вообще насрать, лажаешь ты или нет.  Повисла тяжёлая пауза. Аластор смотрел на Вокса долгим, изучающим взглядом, в котором читалась смесь злости, боли и разочарования.  — Ты так ничего и не понял, — тихо сказал он наконец. — За эти три года ты не изменился. Контроль и мания величия, всё та же уверенность, что только ты знаешь, как правильно. А знаешь, что самое смешное? Вокс молчал, сверля его взглядом. — Ты боишься, — Аластор улыбался всё шире, как бы защищаясь. — Боишься, что если дать музыке хоть немного свободы, то весь твой идеальный карточный домик развалится. И ты прав. Потому что он построен на страхе, а не на любви к музыке. Студенты не любят тебя, Вокс. — Заткнись, — глухо сказал Вокс. — А что, больно слышать правду? — Аластор склонил голову набок, явно наслаждаясь ситуацией. — Ты гениальный дирижёр, спору нет. Ты умеешь выстроить звук так, что ангелы плачут, но ты совершенно не умеешь работать с душой. Для тебя все студенты являются лишь инструментами. А я, видишь ли, привык иметь дело с теми, кто ещё дышит. Даже в Аду. — Я сказал, заткнись. — Или что? — Аластор сделал ещё шаг, теперь между ними оставалось не больше полуметра. — Ударишь меня крышкой по пальцам, как сделал с тем бедолагой? Говорят, он после этого за ум взялся и к Рози учиться пошёл. Хоть какая-то польза от твоего террора. Вокс не знал, что на это ответить. Ему не было стыдно за тот поступок, но осознание того, что теперь об этом знает Аластор удручало.  — Зачем ты вернулся? — вдруг тихо спросил Вокс. — Серьёзно, Аластор, зачем? Ты молчал три года, а теперь вдруг решил, что соскучился по консерватории? — А тебе какое дело? — Аластор сузил глаза. — Я вернулся работать. Не подумай, не ради тебя. Я просто слишком люблю музыку. А ты можешь делать вид, что меня не существует, как делал эти три года. — Я не делал вид, — Вокс сжал кулаки. — Я просто жил дальше. Ты сам решил, что нам не по пути. — Потому что ты предал моё доверие! — выплюнул Аластор. — А когда я попытался уйти, чтобы остыть, ты побежал за мной со своими дешёвыми манипуляциями. Вокс замер. Старую рану словно пронзило острым кинжалом.  — Я не манипулировал, — тихо сказал он. — Я сказал правду. — Правду? — Аластор рассмеялся. — Ты не знаешь, что такое правда. Для тебя всё это попросту выгодно. — В голосе его звучали помехи, как бы намекая на ту самую ситуацию трёхлетней давности.   Он резко развернулся и направился к выходу. — Аластор! — окликнул Вокс. Аластор остановился, не оборачиваясь. — Ты забыл ноты. Аластор замер. На секунду показалось, что он сейчас обернётся и скажет что-то важное. Но вместо этого, он молча вышел за дверь, не оборачиваясь.  Дверь с глухим стуком захлопнулась, оставляя Вокса стоять посреди пустого зала. Он смотрел на закрытую дверь, и внутри у него воедино сливались злость, обида, боль, но вместе с тем, тщетные попытки убить какую-либо надежду.  Он подошёл к роялю, взял оставленные ноты. Перелистнул несколько страниц. — Какой идиот… 

***

Коридоры консерватории почти полностью опустели, и только в дальнем конце, недалеко от очередного поворота, можно было разглядеть очертания двух фигур, стоящих у окна и о чём-то тихо разговаривающих.  — Так ты серьёзно? — Бакстер смотрел на Ниффти с таким благоговением, восхищением и надеждой, будто видел перед собой не обычную одноглазую грешницу, а саму Мадонну Литту в оригинале . — Насчёт того, что я симпатичный.  — Ну да, — Ниффти улыбалась. — А что, нельзя было сказать? Вижу, тебе понравилось.  — Можно, — Бакстер поправил очки. — Просто я не привык к таким комплиментам. Особенно от тебя. Ну, ты всегда такая... — он замялся, подбирая слова, — яркая, интересная, общительная. А я просто заучка-теоретик.  Ниффти вдруг стала серьёзной. — Слушай, Бакстер. Ты правда думаешь, что для меня это имеет значение? — Ну... — Ты умный, милый, заботливый, всегда рядом, когда нужен. А ещё мне очень нравятся твои глазные яблоки! — Она ухмыльнулась. — И знаешь, что ещё? — Что? — Я бы хотела их облизать. И твои пальчики… Ммм, они такие милые.  Бакстер смутился и немигающим взглядом уставился на Ниффти. Его лицо медленно заливалось краской. — Что?! Вместо ответа Ниффти подошла ближе, встала на цыпочки и коротко поцеловала его в раскрасневшуюся щёку.  Бакстер стоял, в изумлении открыв рот. Кажется, он вообще забыл, как дышать. — Эм… Ниффти — выдавил он наконец. — Ты мне очень нравишься… И у тебя тоже… Как бы… Глаза красивые?  — Бакстер, расслабься, — рассмеялась Ниффти. — Видел бы ты себя, хаха. Если ты помрёшь прямо вот так, на месте, то мне придётся искать нового теоретика. Он выдохнул и искренне улыбнулся, не скрывая своего любопытства и восхищения. — Ничего себе у нас денёк, — сказал он. — сначала я полдня спорил с педагогом по гармонии, потом репетиция хора, а теперь этот разговор, от которого я сегодня, по-видимому, не смогу уснуть.  Ниффти бойко взяла его за руку, смотря в глаза и мило улыбаясь. — Кстати, о гармонии: я тут вспомнила про Аластора. Что за ноты он там на стене нарисовал?  — «До, ре, ми, до, ре, до», — кивнул Бакстер. Типа он нас на хуй послал, не помнишь? — А мы ему ответили? — Ну, я предлагал «соль, фа, ми, ре, до» написать, но мы забыли, кажется.  — Надо будет завтра, — Ниффти хихикнула. — Пусть этот клоун реально нахуй сходит. Я всё ещё в обиде на него за то, что он не рассказал мне подробности про Вокса. Я рассказывала, как он больно потянул меня за ухо, обвиняя в том, что я слишком много хочу знать?  — Да уж, я помню. Его тут многие не любят. Тогда решено, давай завтра туда зайдём и ответим ему. — Бакстер вновь посмотрел в окно, за которым виднелись дома и маленький проблеск багрового неба.  — Слушай, а почему именно «До, ре, ми, до, ре, до»? — Внезапно спросила Ниффти.  — Ох, ну смотри. — Бакстер вздохнул от неловкости и надежды, что, быть может, что-то вдруг прервёт это объяснение и не придётся договаривать мысль. — В общем, во-первых: фраза «до, ре, ми, до, ре, до» как бы созвучна с «да по-шёл ты на хуй». Поэтому фраза «соль, фа, ми, ре, до» созвучна с «сам ту-да по-шёл». А во-вторых… — Бакстер сделал паузу, обдумывая, как лучше объяснить. — Если на нотном стане поочерёдно написать эти ноты без штилей, то получится фигура, чем-то напоминающая… Ну… Как бы…  — Аааа, я поняла. Ты имеешь в виду член. Блин, а ведь реально похоже, хи-хи.  Глаза Бакстера округлились от неловкости и лицо его снова покраснело.  — Так. Ладно. Я тут осознал, что мы сейчас обсуждаем переписку с убийцей. — Бакстер опустил глаза в пол, рассматривая потёртости паркета.  — Ага! И что? Это же весело. В Аду все кого-то убили, так что, какая вообще разница? Это не повод не поржать. Бакстер рассмеялся, решив, что с Ниффти он полностью согласен.  — Знаешь, Ниффти, ты потрясающая. — Знаю, — она подмигнула. — Пошли отсюда, а? Я бы хотела где-нибудь погулять.  — Пойдём. Я знаю неплохой ресторанчик недалеко отсюда. Там подают отличные горячие блюда.  Они ушли, взявшись за руки.

***

Аластор брёл по вечернему городу. Лил мерзкий дождь, от которого плащ промок насквозь, став неприятно холодным и ощущаясь как неимоверной тяжести груз на плечах. Он, как назло, не слушал сегодняшний прогноз погоды, поэтому не прихватил с собой зонтик, собираясь днём на репетицию. Но сейчас его это мало волновало.  Он не знал, куда идёт. Бесцельно бродил по улицам, позволяя холодным каплям стекать по лицу, плащу и рукам. В голове было душно и тесно от мыслей, которые сковывали будто железными цепями, так и норовя свести с ума.  Предал моё доверие. Он невольно вспомнил, как Вокс смотрел на него, когда он сказал это. Кажется, в его глазах была настоящая боль… Или это снова игра на чувствах? Притворство ради собственной выгоды в духе: «Посмотри, какой я бедный, несчастный! Как мне плохо и больно! Умираю!».  Аластор остановился посреди пустой улицы, подставил лицо дождю. — Зачем я вернулся? — спросил он вслух. Дождь не ответил. В кармане лежал клочок бумаги со словом «скучал». След письма, на которое не ответили. Аластор достал его, посмотрел на мокрые, расплывающиеся чернила и хотел было выбросить, но почему-то не смог. Он положил мокрый листочек в карман брюк и побрёл дальше.  В голове крутились мысли о Воксе. Злые и колючие мысли, от которых гнев и боль возрастали с каждой секундой потраченного на них времени. Но не думать Аластор не мог, поэтому, ему ничего не оставалось, кроме как прокручивать в голове различные моменты, диалоги, собственные домыслы и воспоминания. И казалось, чем больше он думает, тем сильнее привязывается. Я ненавижу его.  Дождь усиливался. Город тонул в тёмно-бордовой мгле, и Аластор тонул вместе с ним, но только в своих мыслях.  Где-то далеко, в консерватории, Вокс сидел в пустом классе и смотрел на забытые ноты. Их разделяли несколько километров и три года молчания.