Реприза вторая

1950-е Смерть пришла неожиданно. Впрочем, она всегда приходит неожиданно, даже к тем, кто, казалось бы, готовился к ней всю свою жизнь, покупая заранее место на кладбище для себя и родных, составляя завещания и распоряжения по уходу в случае собственной недееспособности. Винсент не готовился. Он вообще не думал о смерти, поскольку считал, что он ещё слишком молод даже для мыслей о чём-то подобном. В основном, он думал о рейтингах, о шоу, о том, какую передачу запустить следующим сезоном и о том, как убрать конкурентов с соседнего канала и утереть нос начальству, которое со скепсисом принимало его идеи. О смерти думать было попросту некогда. Она была где-то далеко, за горизонтом остальных событий, которые действительно имели значение. И быть может, такая позиция действительно была правильной. Во всяком случае, для человека, который если уж и представлял свою смерть, то видел её в глубокой старости, в окружении пришедших на похороны преданных фанатов. Но обстоятельства сложились иначе.  А потому, когда тяжёлый телевизор 1948-го года, который Винсент собственноручно закрепил на непрочные кабели перед своим выступлением, рухнул ему на голову в тот самый момент, когда Винсент в исступлении убеждал публику довериться ему, последней его мыслью была не прожитая жизнь, проносящаяся перед глазами, а удивительно прозаичное: «Надо было покупать «Моторолу», у них корпуса покрепче». А потом мир взорвался бешеной болью. Телевизор упал на него всей своей тяжестью: добрых тридцать килограммов дерева, стекла и металла. Винсент даже не успел вскрикнуть, издав лишь короткий, сдавленный хрип, когда кости черепа хрустнули с тошнотворным, влажным звуком, похожим на то, как если бы кто-то раздавил арбуз. Боль была чудовищной. Терпеть её было невыносимо. Она разрывала на части сознание и заполняла собой каждую клетку и каждый нерв. Винсент инстинктивно пытался кричать, но вместо крика из горла вырывался противный, булькающий хрип. Лёгкие отказывались работать, диафрагму сводило судорогой.  Он чувствовал, как тёплая, липкая жидкость заливает лицо. Много крови. Она текла из разбитой головы, заливала глаза, рот, мешая дышать. Винсент захлёбывался собственной кровью, пытаясь вдохнуть, но попытка эта была напрасной.  Почти сразу сработала проводка. В телевизоре что-то замкнуло то ли от удара, то ли от того, что внутренности его перемешались с влажным содержимым человеческой головы. Разряд тока пронзил тело Вокса, заставив мышцы сократиться в чудовищном спазме. Запахло палёным мясом. Так плавилась его собственная кожа, волосы и плоть. Язык не слушался, горло свело, лёгкие горели огнём. Он чувствовал, как электричество проходит через него — от головы до пят и обратно к голове. И каждый разряд выжигал новые и новые участки тела. Телевизор продолжал искрить. Короткие замыкания следовали одно за другим, и каждый раз несчастного пронзала новая волна агонии. Он бился в конвульсиях на полу, не в силах сбросить с себя эту проклятую махину, которая медленно и мучительно убивала его. Самое страшное было то, что сознание не уходило. Оно оставалось, мутное и искажённое болью, но всё ещё работающее. Вокс осознавал, что умирает. Чувствовал, как жизнь утекает из него вместе с кровью и электрическими разрядами. Последняя вспышка боли. Сердце перестало биться.    Темнота.  Что-то среднее между сном и явью, когда ты ещё не проснулся, но уже понимаешь, что спишь, и пытаешься вырваться из оков тяжёлого сна, но тело не слушается, а сознание плавает в вязкой, тягучей пустоте. Вокс плыл в этой серой мгле неизвестное количество времени, пока не почувствовал под собой холодную, твёрдую, шершавую поверхность. Странно, но боль ушла и пространство казалось реальным.  Он открыл глаза. Над ним нависало небо. Это было не то привычное голубое небо, видное меж сероватых облаков. Бордовое как кровь, тяжёлое, подсвеченное изнутри каким-то зловещим оранжевым светом. Таких небес Винсент не видел никогда. Даже в самых страшных снах, в болезненном бреду или когда перебирал психоделиками в компании приятелей.  Он сел, оглядываясь по сторонам. Голова сильно кружилась, но он заставил себя сфокусироваться. К удивлению, вокруг распростёрся… город. Но город этот был не совсем обычный. Причудливые небоскрёбы с острыми шпилями, уходящими прямо в кровавые облака, с неоновыми вывесками на странном, но почему-то понятном Винсенту языке, с улицами, по которым сновали существа, каких Вокс не встречал даже в самых странных сновидениях. Кто-то был с рогами, кто-то с крыльями, кто-то вообще без головы, но при этом, вполне уверенно передвигался и даже разговаривал. Где-то вдали раздался крик, полный боли и отчаяния, протяжный и леденящий душу, но на него никто не обратил внимания, будто не заметив. Винсент посмотрел на свои руки и замер. Они были тёмно-серого цвета, с бирюзовыми когтями. И ощущались как-то… Холодно. Словно этот неестественный голубой цвет добавлял ещё и физических ощущений и без того холодным пальцам.  Он поднёс руки к лицу и ощупал то, что должно было быть его лицом. Вместо привычной кожи, носа, губ, вместо щетины, которая всегда появлялась к вечеру, если не побриться с утра, вместо всего этого он нащупал что-то твёрдое и гладкое с острыми углами и выпуклой поверхностью посередине.  — Что за чёрт? — прошептал он, но голос его прозвучал уж очень странно. То есть, фактически, это был его голос, которым он, разговаривал всегда, но звучал он будто из динамика. В нём был неестественный электрический призвук, содержащий потрескивания, помехи и искажения.  Он вскочил на ноги. Голова, а вернее, то, что было у него вместо головы, всё ещё немного кружилась, но телом Винсент смог управлять. Руки двигались, ноги переставлялись и даже пальцы сгибались, хотя на них теперь не было привычных суставов. Винсент огляделся в поисках хоть какой-то отражающей поверхности. Неподалёку мелькнуло мутное стекло витрины какого-то магазинчика, в котором угадывались ряды с непонятным товаром: какие-то склянки, свёртки, книги в кожаных переплётах и ещё много всякой разноцветной требухи, которая непонятно для каких целей была неряшливо раскидана на прилавке. Завидев стекло, Винсент тут же подбежал к нему, чтобы вгляделся в тусклое, покрытое слоем грязи и копоти отражение.  Из стекла на него смотрело нечто очень странное.  Там, где у нормальных людей должна находиться голова, был телевизор с выпуклым экраном и деревянным корпусом, точно такой же, каким его убила собственная комичная судьба. Тот же производитель и та же модель. На экране мелькали помехи: белые и чёрные полосы сменяли друг друга, и сквозь них проступали очертания его собственной мимики, но были они будто нарисованные, составленные из миллионов мельчайших пикселей. Глаза и губы складывались из бегущих полос и исчезали, чтобы сложиться снова в новой комбинации. Винсент смотрел на своё отражение и чувствовал, как внутри поднимается волна ужаса и недоумения, но самым главным было чувство такой абсурдной нелепости всего происходящего, что Винсент не нашёл в себе сил ни на какую иную эмоцию, кроме истерического смеха. Он смеялся до тех пор, пока в лёгких не закончился воздух.  — Я блять телевизор, — выдохнул он, сквозь спазм, сдавивший смехом грудную клетку. — У меня телевизор вместо башки сука! Серьёзно?! Я сплю, может?…  Он снова шумно выдохнул, успокаивая дыхание и вглядываясь в пиксели на экране.  — Телевизор! — повторил он громче. И вновь расхохотался, не в силах себя сдержать.  Смех вырывался из динамиков рваным звуком, искажённым помехами. Это было похоже на то, как если бы старый приёмник поймал сразу несколько волн, и они наложились друг на друга, создавая чудовищную какофонию. Остановиться было невозможно. Винсент хохотал до слёз, которых не могло быть, потому что вместо глаз у него был чёртов телеэкран. Ржал он до тех пор, пока не согнулся пополам, держась за живот, который тоже, кажется, изменился, но об этом он подумает позже. — Телевизор, — повторял он между приступами истерического смеха, вытирая несуществующие слёзы. — Меня убил телевизор, и теперь у меня телевизор вместо головы. Кто это блять придумал?! Ну надо же! Просто невероятно сука! Из всех возможных смертей, мне досталась участь получить телевизором по башке! Проходившие мимо грешники косились на него с лёгким недоумением, но не останавливались. Конечно, в Аду каждый сходит с ума по-своему, а потому, угарающие телевизоры здесь, видимо, были не самым странным зрелищем. Наконец Винсент выпрямился, по старой привычке вытер несуществующие слёзы тыльной стороной ладони и ещё раз посмотрел на своё отражение. Теперь, когда шок прошёл и былая истерика улеглась, он начал понемногу замечать детали. Антенны на макушке. Две тонкие, чуть изогнутые палочки, которые слегка подрагивали, когда он двигал головой. Небольшие круглые кнопочки сбоку, для переключения каналов и регулировки громкости. Странное, но почему-то Винсент не чувствовал себя плохо. Сейчас это было успокаивающее ощущение некой «правильности» всего этого. Будто всё так и должно быть. Он чувствовал, что в этом теле есть продолжение того, кем он был при жизни. Телеведущий, ставший телевизором — что может быть логичнее? И комичнее…  — Ладно, — сказал он своему отражению. Звучал он уже спокойнее и ровнее. — Привыкну, куда деваться? Он развернулся и пошёл вглубь этого странного города. Навстречу новой жизни и новым возможностям.  Ещё многие вещи предстояло переосмыслить и осознать. 

***

Прошло несколько дней или недель, Винсент ещё не научился ориентироваться в адском времени. Здесь не было ни дня, ни ночи в привычном понимании. Вечное багровое небо то светлело, то темнело, но никогда не становилось по-настоящему чёрным или по-настоящему светлым. Он бродил по Пентаграмм-сити, вглядываясь в лица прохожих, пытаясь понять, как здесь всё устроено. Оказалось, что в Аду была своя иерархия, свои законы и развлечения. А самое главное, здесь было место для таких, как он, кто при жизни любил яркие огни, внимание и власть над чужими умами. Для тех, кто умел создавать иллюзии и руководить толпой. Но было и то, чего Винсент не ожидал. К его ужасу, здесь почти не было телевидения. Несколько каналов, вещающих какие-то убогие программы, снятые на допотопное оборудование. Никаких шоу, рейтингов и конкуренции. Просто-напросто информационный голод. Бедные, несчастные грешники, так отчаянно жаждущие зрелищ, но не имеющие возможности их получить. Эта мысль зацепила Винсента и крепко засела в голове навязчивой идей, от которой невозможно избавиться. Если здесь нет нормального ТВ, значит, его нужно создать! Ну кто, если не он, правда? Он же лучший! Он же гений! Он же всю жизнь на это положил! Но сначала нужно было освоиться. Найти место, где можно посидеть, выпить и привести мысли в порядок. Нужен был план. Таким местом оказался маленький бар в одном из тёмных, прокуренных переулков. Это был незатейливый, захудалый бар, где подавали недорогой виски. Излюбленное место всякого сброда и подозрительно-недоброжелательных личностей за стойкой, которые так и норовят плеснуть коктейль прямо в лицо, если им вдруг покажется, что ты слишком наглый посетитель. Над входом желтым светом мерцала тусклая вывеска, а внутри пахло так отвратно, как должны пахнуть настоящие питейные заведения: потом, табаком и крепким алкоголем, даже спиртом, скорее.  Винсент занял шаткий угловой столик с пятнами от пролитых напитков на поверхности, и уже второй час мрачно потягивал виски, размышляя о том, с чего начать свою адскую карьеру. Напротив него на стене висела старая афиша какого-то концерта, напечатанная на пожелтевшей бумаге. Изображение расплылось от времени. Винсент вперил в неё взгляд, но сам он был погружён в свои нелёгкие думы. Мысли путались. С одной стороны, грандиозные идеи были одна другой краше, а с другой — полная неопределённость и непонимание, с чего вообще стоит начать. Он не знал, к кому можно обратиться, у кого спросить разрешения, существуют ли здесь вообще какие-то законы, регулирующие медиа. Всё это выматывало, высасывало силы и заставляло сомневаться в своих талантах. — Здесь не занято? Голос раздался неожиданно. Это был голос с крайне необычным тембром — баритональный тенор (окраска баритона, но голосовой диапазон преимущественно теноровый), с достаточно явно выраженной хрипотцой, но в то же время такой мягкий, обволакивающий, с какими-то неуловимыми модуляциями, которые делали его одновременно и пугающим, и притягательным. В голосе едва слышно потрескивали помехи старого радио. Вокс удивлённо поднял голову и увидел перед собой высокого, худощавого демона в красном плаще.  Плащ был старый, но довольно ухоженный. Было видно, что его владелец заботится о своих вещах. На плечах сидел ровно, полы ниспадали красивыми складками. В руке демон держал чёрную трость с красным наконечником, очень сильно напоминающим старый микрофон. У демона были небольшие оленьи рожки, которые добавляли ему шарма своей аккуратностью и изяществом. Но первым делом Винсенту в глаза бросилась улыбка. Самая странная улыбка, которую Винсент когда-либо видел. Она не выражала ничего конкретного будь то дружелюбие, враждебность или насмешка. Казалось, эта улыбка, будто приклеена к лицу как маска.  Глаза жили отдельно. Тёмно-бордовые, почти чёрные склеры, внутри которых, кровавым озером, будто светилась изнутри алая радужка с вертикальными чёрными зрачками посередине. Они смотрели на Винсента с неподдельным, живым любопытством. В них читался интерес, вежливая доброжелательность и какая-то детская, почти наивная заинтересованность, которая так контрастировала с этой его непроницаемой улыбкой. Винсент догадался, кто это. Он не мог не узнать того, кем вдохновлялся почти всю свою жизнь. В 1930-х по всему континенту пронеслась ошеломляющая новость о том, что всеобщий любимец, прекрасный радиоведущий из Луизианы оказался серийным убийцей. Газеты пестрили крупными заголовками: «Радиоведущий-маньяк!», «Аластор с радио был не тем, кем казался», «Шокирующие факты вскрылись после смерти радиоведущего».  — Вы... вы же Аластор! — выпалил он, чуть не поперхнувшись виски, и даже привстал от неожиданности, едва не опрокинув стул. Брови демона слегка приподнялись. Улыбка стала чуть шире, буквально на миллиметр, но Винсент заметил. В глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие. — Он самый, — ответил Аластор, не скрывая своего любопытства. — Откуда вы меня знаете? — Я... — Винсент запнулся, пытаясь собраться с мыслями, пытаясь унять так мешающую сейчас дрожь в руках. — Я при жизни слушал Ваши записи. У меня была пластинка с подкастами про джаз, фортепиано. Я помню, Вы ещё вели новости для жителей Луизианы, но ими я не так интересовался, так как не имел возможности их найти, я ведь родом из центра. Намного больше мне нравилось, как Вы рассказываете о музыке. Это было потрясающе! Я переслушивал подкасты десятки раз. У меня была вся Ваша музыкальная дискография, каждая пластинка, каждая запись, которую только мог найти. Аластор смотрел на него с непроницаемым выражением, но в глазах мелькнула искренняя, неподдельная теплота, не скрытая за вечной улыбкой. — Приятно слышать, — сказал он после долгой паузы. — С моим образом жизни, не каждый день встречаешь поклонников в Аду. Тем более таких преданных. Я могу присесть? — Ах да, да, конечно! — Винсент засуетился, приводя в порядок место напротив себя. Сгрёб со стола пустые стаканы, подвинул пепельницу. — Простите, я просто... ну вы понимаете, я недавно здесь, ещё не привык. Всё какое-то уж слишком странное. — Я заметил, — усмехнулся Аластор, усаживаясь напротив. Его движения были плавными, грациозными, почти танцующими. В каждом жесте чувствовалась особая грация, так отличающая музыкантов от остальной массы. — У Вас на лице написано. В прямом смысле. Винсент опешил, в недоумении уставился на Аластора, а потом до него дошло. Он легко хлопнул себя по экрану, и экран на мгновение покрылся рябью. — А, Вы про это! — он нервно усмехнулся. — Да, очень забавно вышло. Меня телевизором убило, представляете? Телевизором! До сих пор смеюсь. Я работал на телевидении, делал шоу. Я буквально жил этим, а в итоге меня убил телевизор. И вот, теперь я сам — телевизор. Иронично, да? Аластор рассматривал его с явным, неподдельным любопытством. Он не отводил взгляда, изучая каждую деталь: тонкие антенны, кнопки по бокам и чёрно-белый экран с бегущими полосами. — Никогда не видел ничего подобного, — признался он с искренним удивлением. — Телевизоры, да. Я слышал о них. Говорят, это устройство, которое показывает движущиеся картинки прямо у вас дома? Как кинопроектор с диафильмами, только маленький? — Именно! — Винсент обрадовался возможности объяснить. — Это как окно в другой мир! Ты включаешь и видишь новости, шоу, фильмы, всё что угодно. Здесь и звук, и изображение, и... — он внезапно запнулся, поняв, что увлекается. — Простите, я, наверное, занудствую. — Нет-нет, — Аластор подался вперёд, в глазах его загорелся неподдельный интерес. — Это захватывающе. У нас в Аду такого почти нет. Расскажите подробнее. И Винсент рассказал. Он долго говорил. Увлечённо, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Об устройстве телевидения, о камерах, монтаже, режиссуре, форматах, рейтингах и всём, о чём только можно поведать тому, кто отродясь не видел телевизоры. Рассказал Винсент и о том, как он начинал с маленькой студии в подвале, вёл прогноз погоды, как пробивался наверх, чтобы вести федеральные новости и как создавал свои первые шоу. О том, как мечтал и планировал что-то большее, грандиозное, что полностью перевернёт индустрию и подчинит себе всех людей на земле.  Аластор внимательно слушал, не перебивая и не отводя взгляда от собеседника. Казалось, он совсем перестал обращать внимание на происходящее вокруг. Он сидел неподвижно, опершись подбородком на руку, и слушал так, будто от слов Винсента зависела его жизнь. И глаза его то и дело менялись. Они становились то теплее, то задумчивее, то веселее, то удивлённее. В процессе диалога Винсент понял эмоциональную натуру своего собеседника, и что эмоции его следует понимать только по взгляду и мельчайшим деталям в мимике.   Когда Винсент наконец выдохся, Аластор заказал им обоим ещё по стакану. На этот раз они пили сазерак.  — Значит, Вы хотите создать телевидение в Аду? — переспросил Аластор, когда собеседник закончил излагать свои грандиозные планы. В его голосе не было насмешки или скепсиса, к которому Винсент так привык при жизни. В голосе Аластора звучал только искренний интерес. — А почему нет? — Винсент оживился, чувствуя, что нашёл благодарного слушателя, который действительно понимает и поддерживает его идеи. — Посмотрите, что тут творится! Несколько убогих каналов, никакой конкуренции, рейтингов, никакой борьбы за зрителя! Не порядок! Народ жаждет зрелищ! Я это нутром чувствую. Посмотрите на них — они ходят по улицам, убивая друг друга и мучаясь, но им так скучно! Им нужно что-то, что отвлечёт их от собственных страданий и даст возможность посмотреть на чужие страдания со стороны. Если дать им качественный продукт, они пойдут за мной, я в этом уверен. — Продукт, — повторил Аластор, пробуя слово на вкус. — Интересная формулировка. А сами Вы умеете не только придумывать, но и делать? У Вас есть практические навыки или только теория? Винсент на мгновение задумался. Вопрос попал в точку.  — Я думаю, да, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова. — Приходилось и за камерой стоять, и монтажом заниматься, и сценарии писать, и с актёрами работать, и с осветителями, и с костюмерами. Я вообще — человек разносторонний. Вернее, уже не человек, получается. Теперь не знаю даже, кто я…  — Демон, — просто ответил Аластор. — Вы теперь демон. Собственно, как я и все здесь. Привыкайте. На самом деле, это не так страшно, как кажется поначалу. У Вас будет время освоиться. — Легко сказать, — печально вздохнул Винсент, отводя взгляд. — У вас вон сколько времени было, чтобы привыкнуть. А я только что умер. Ещё не понимаю, как тут всё устроено, к кому идти и где спрашивать. — А сколько, по-Вашему, у меня времени? — вдруг спросил Аластор с какой-то едва уловимой горечью в голосе. — Я здесь не так давно, как может показаться. Около двадцати лет, чуть меньше. Я тоже ещё привыкаю. Если честно, иногда мне кажется, что я только вчера... — он не договорил, но Винсент понял. — А можете подробнее рассказать о том, как Вы попали сюда? — спросил он осторожно. — Если не секрет, конечно. Аластор помолчал, глядя на ту самую старую афишу, которую Винсент разглядывал ранее. В глазах его быстрой вспышкой мелькнула тень.  — Как Вы знаете, я был ведущим на радио, — безэмоционально сказал он наконец. — Во второй половине двадцатых у меня было своё музыкальное шоу на радио. Также я вёл новости. Об этом Вам тоже известно. Говорил в микрофон, ставил пластинки, развлекал публику, убивал людей. Ну а потом меня застрелили. Не очень долгая история, но и не самая приятная. — Радио, — задумчиво протянул Винсент. — Тоже интересно. А сейчас Вы продолжаете? — Да, — с гордостью кивнул Аластор, расплываясь в самодовольной улыбке. — У меня здесь своя радиостанция. Небольшая, но полностью моя. Я всё так же играю джаз, записываю крики грешников, веду подкасты. В общем, развлекаю публику. Скучать не приходится. — Крики грешников? — переспросил Винсент, и на его экране мелькнуло что-то похожее на улыбку. Мелкая рябь пробежала по поверхности. — Звучит своеобразно. Жутковато, но оригинально. — Это Ад, дорогой мой, — усмехнулся Аластор. В глазах его заплясали чёртики. — Здесь своеобразно всё! И если ты можешь превратить это в искусство, то ты уже победитель. Они с минуту помолчали, потягивая сазерак. В баре играла тихая музыка — какая-то старая джазовая пластинка, и Винсент вдруг осознал, что это, кажется, именно та запись, которую он слушал и любил ещё при жизни, но так и не смог найти, кто её исполняет. Те же аккорды, та же манера исполнения, те же паузы между нотами. — Это, случайно, не Вы играете? — спросил он, прислушиваясь. Аластор прикрыл глаза, вслушиваясь в мелодию. На его лице, насколько вообще можно было что-то прочитать на этом вечно улыбающемся лице, отразилось что-то похожее на ностальгию. — О да, — мечтательно сказал он после долгой паузы. — Одна из моих самых старых записей. Двадцать пятый год, кажется. Маленькая студия в Новом Орлеане, дешёвый рояль, но очень хороший звукорежиссёр. Удивительно, что её здесь поставили, она не очень то популярна. Обычно тут другой репертуар, из разряда чего-то более современного.  — Вы потрясающе играете, — вырвалось у Винсента. Слова бесконтрольно вылетели сами. — Я правда Вами восхищался! И сейчас восхищаюсь. У вас такой невероятный стиль. Я бы не назвал себя отличным музыкантом, я так, простой дирижёр, я не умею объяснять, но когда я слушаю Вашу музыку, то чувствую... — он сделал резкую паузу, подбирая слова. — Чувствую, что это не просто ноты, а что-то большее. Похожее на историю, на жизнь.  Аластор посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Улыбка его стала чуть мягче. Настолько, насколько это вообще было возможно. — Спасибо, — сказал он просто и в этом простом слове было столько тепла и обаяния, сколько Винсент не слышал, казалось, за всю прежнюю жизнь и смерть. — Приятно слышать. Очень приятно. — А скажите, — Винсент подался вперёд, чувствуя, как между ними возникает какая-то особая связь, ощущающаяся как ниточка понимания, — как Вы научились так играть? Я имею в виду, здесь, в Аду, есть где учиться? Есть может быть школы, педагоги? — Есть, — кивнул Аластор. — Но я учился сам. Больше практиковался. Знаете, когда попадаешь сюда, понимаешь, что времени у тебя теперь — целая вечность. Так что, можно успеть всё. Я просто сел за рояль и не вставал годами. Играл, пока пальцы не начинали болеть, потом отдыхал и снова играл. Играл до тех пор, пока не добился того звучания, которое хотел услышать. И до сих пор играю. Я бы сказал, что это для меня жизненно необходимо.  — Годами, — повторил Винсент, поражённый. — Вы серьёзно? — Вполне. — Аластор сделал глоток, смотря прямо в глаза собеседника. — Это Ад, дорогой друг, здесь время течёт иначе. И если ты хочешь чего-то добиться, приходится вкладываться по полной, иначе так и останешься никем. Просто ещё одной грешной душой, обречённой вечно страдать от собственной никчёмности. Винсент задумался. В словах Аластора таилась мудрость, которая отозвалась в нём чем-то очень важным, что он чувствовал всегда, но не мог сформулировать. — А что бы вы посоветовали тому, кто хочет создать здесь телевидение? — спросил он. — С чего начинать? К кому идти? Где брать оборудование? Аластор посмотрел на него с интересом и участием. — Вы действительно настроены серьёзно? — переспросил он. — Это не просто идея, которая пришла в голову от скуки? — Более чем, — твёрдо и уверенно сказал Винсент. — Я никогда ничего не хотел так сильно, как этого. — Тогда мой совет: не ждите. — Аластор отставил стакан, сцепил руки и подался вперёд, приближаясь к Винсенту, словно изучая каждый пиксель на чёрно-белом экране. — Начните сейчас. Ищите единомышленников, оборудование, помещение. Делайте маленькие шаги, но каждый день. И не бойтесь ошибаться. Ошибки здесь не фатальны. По крайней мере, не всегда. Винсент внимательно слушал, впитывая каждое слово и каждое изменение в этих тёмно-бордовых глазах. В этом вечно улыбающемся выражении лица читалась поддержка, благодаря которой Винсент всё больше верил в то, что у него всё получится. Теперь он не один, ибо есть кто-то, кто его понимает. — Спасибо, — сказал он с искренней благодарностью. — Это правда очень ценно для меня. Вы даже не представляете себе, как много это для меня значит. — Не за что, — отозвался Аластор. — Я лишь делюсь опытом. Мне самому когда-то не хватало подобного разговора. Когда я только попал сюда, тоже не знал, к кому обратиться и у кого спрашивать. Хорошо, что я могу помочь другому. Это довольно приятно.  В баре становилось более людно: подтягивался вечерний народ, грешники после трудного дня искали забвения в алкоголе и сомнительных развлечениях. Но Винсент и Аластор не замечали этого. Они сидели в своём углу, отгородившись, казалось, от всего мира, и говорили ещё очень долго.  О музыке и телевидении, о жизни и смерти, о том, что ждёт впереди. Винсент рассказал о своих идеях для шоу, как можно привлечь зрителя, как заставить их смотреть, как создать настоящую индустрию развлечений в аду. Аластор слушал, кивал, иногда вставлял замечания или презабавные шутки. Весь его вид говорил о том, как ему интересна новая компания.  — Знаете, — вдруг сказал Аластор после особенно долгой паузы, — мы с Вами говорим уже несколько часов, а я всё ещё обращаюсь к Вам на «Вы» и не знаю Вашего имени. Это как-то неестественно, учитывая, что мы, кажется, нашли общий язык. Винсент удивлённо посмотрел на него, не сразу поняв, к чему тот клонит. — Я предлагаю перейти на «ты», — продолжил Аластор. — Если Вы... если ты не против. Мне кажется, мы уже достаточно близки для этого. По крайней мере, мне с тобой комфортно. И как тебя зовут?  Винсент почувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое теплое чувство. Он ощущал, что впервые за много лет встретил родную душу. Если можно сказать, друга.  — Я не против, — сказал он, искренне улыбаясь. Обрадовался он настолько, что экран замерцал яркими помехами. — Я очень даже за! Зовут меня Винсент Уиттман. Можно просто Винсент.  — Отлично, — улыбнулся Аластор, широко улыбаясь. Глаза его хитро и задорно блеснули. — Тогда за знакомство, Винсент. — За знакомство, Аластор.  Они чокнулись стаканами и выпили. В баре играла музыка, где-то кричали, где-то смеялись, а они сидели вдвоём за столиком в углу и чувствовали, что этот вечер является только началом чего-то очень важного и ценного, что изменит их жизни навсегда. 

***

Когда они наконец вышли из бара, ночной Пентаграмм-сити встретил их холодным ветром и яркими огнями на фонарных столбах. Улицы опустели и только редкие прохожие спешили по своим делам, да где-то вдалеке слышались крики очередных несчастных жертв.  Винсент был счастлив каждой клеточкой своего тела ощущать это странное, забытое тепло. Он не знал, есть ли у демонов сердце, но сейчас ему казалось, что оно бьётся так сильно, словно хочет выпрыгнуть из груди.  — Знаешь, — сказал он, оборачиваясь к Аластору, — я, наверное, никогда не забуду этот вечер. Аластор мягко улыбнулся и в его взгляде плескалась теплота и зарождающееся доверие. — Я тоже, — сказал он. — Увидимся, Винсент. — Увидимся, Аластор. Они разошлись в разные стороны, но оба знали, что вскоре увидятся вновь.