Дуэт

Статический разряд, и реальность схлопнулась в ослепительно-белую вспышку. Вокс летел по проводам, как импульс по нервным окончаниям гигантского механизма. Город внизу превратился в одно размазанное пятно: неоновые огни сливались в длинные полосы, багровое небо вращалось и извивалось где-то над головой, а в ушах гудела статика. Телепортация занимает считаные секунды, но сегодня эти секунды казалось бесконечно долгими.  Воспоминание накрыло его внезапно, не спрашивая разрешения. Оно словно волной поглотило Вокса в свою пучину и ощущалось как удар током или как тот самый телевизор, который когда-то оборвал человеческую жизнь. Маленький прокуренный бар, сазерак в стакане и приятный высокий баритон с радиопомехами и металлическим оттенком.  — Здесь не занято? Вокс зажмурился, насколько это вообще было возможно. Картинка стояла перед глазами с пугающей отчётливостью. Красный плащ, идеально сидящий на плечах, трость с набалдашником в виде микрофона, непроницаемая улыбка, за которой пряталось всё и ничего одновременно. — Вы же Аластор! — Он самый. Откуда Вы меня знаете? Вокс сжал кулаки, чувствуя пробегающие искры статического напряжения под собственными пальцами. Глупый, наивный Винсент, который только что сдох и ещё не осознал, куда попал, растерял остатки самообладания при виде кумира. Вывалил на, по сути, незнакомого демона всю свою душу, рассказал о своей смерти, жизни, прошлом и планах на будущее.  А тот слушал так, будто слова Винсента имели для него значение. — Я предлагаю перейти на «ты». Мне кажется, мы уже достаточно близки для этого. — Близки, — прошептал Вокс, открывая глаза. Вспышка рассеялась. Он стоял на тротуаре в паре кварталов от дома Аластора. Ноги словно вросли в асфальт, мешая тотчас же пойти дальше, а сердце бешено колотилось в грудной клетке.  Воспоминание не хотело отпускать, но реальная почва под ногами не давала мыслям полностью сместить на себя фокус внимания. Они всё же таяли, оставляя за собой неприятный осадок, провоцирующий дрожь в конченостях. Тогда, в пятидесятых, всё было донельзя просто. Тогда они были лишь двумя несчастными демонами, которые случайно пересеклись в этом безумном мире. Тогда Винсент ещё не знал, что эта встреча изменит всё. — Идиот, — сказал он вслух. — Какой же ты идиот, Винсент. Он прислонился к кирпичной стене, пытаясь унять проклятую дрожь в руках. Мысли разбегались, как тараканы бежали от света всякий раз, когда бедный студент включал лампочку на кухне среди ночи.  Зачем я вообще сюда пришёл? Чего я добиваюсь? Если он снова меня унизит и плюнет в душу, я не знаю, что буду делать… Наверное, я его по-настоящему возненавижу.  Чёткий ответ пришёл сразу. Но был он до того жесток и беспощаден, как высоковольтный удар током. — Я пришёл, потому что без Аластора мне было холодно и пусто. Эти три несчастных года, я всё пытался убедить себя, что мне плевать. А затем он сам проявил инициативу, пусть даже такую идиотскую. И я понял, что у меня ничего не получилось, мне не плевать на него. Никогда не было. И я готов делать всё, что угодно, лишь бы иметь возможность всё исправить…  Вокс провёл ладонью по экрану в том месте, где у людей располагаются глаза. Привычный для Вокса жест великой усталости. — Ладно, — сказал он. — Была не была. И направился дальше.

***

Аластор лежал на диване, укрытый мягким пледом из шкуры оленя, и томно, скучающе смотрел в потолок. Температура наконец спала, в теле была только только слабость и эта тоскливая пустота в груди, которая не хотела уходить прочь вместе с температурой. Вчера он в который раз поймал себя на мысли, что слушает шаги за дверью и постоянно смотрит на телефон, будто в ожидании звонка. Старый аппарат молчал, как партизан на допросе, и это молчание было настолько невыносимым, что Аластор даже подумывал спрятать телефон куда подальше, лишь бы только избавиться от этого отвратного ощущения. Ну и чёрт с тобой, — подумал он уже в сотый, наверное, раз. — Не нужен ты мне. Мне вообще никто не нужен. Аластор закрыл глаза и попытался уснуть.

***

Громкие стуки в дверь прозвучали неожиданно, как череда выстрелов. Они резко вырвали Аластора из полудрёмы.  Он подскочил на диване, сбросив плед на пол. Сердце заколотилось громче и быстрее. Аластор замер, прислушиваясь. Твёрдый, уверенный стук повторился снова двумя чёткими ударами.  — Аластор! Открывай! Аластор сразу узнал низкий баритон, раздающийся, словно из динамика телевизора. Этот голос Аластор узнал бы из тысячи. Или даже из миллиона. Из всех голосов в Аду, раю и на земле вместе взятых. — Твою мать, — выдохнул он. Вскочил, поправил халат, пригладил волосы. В голове пронеслась тысяча мыслей: что он здесь забыл? Как он меня нашёл? Зачем? И одна, которую он тут же спрятал от самого себя: Он пришёл! Всё-таки пришёл. Он осторожно открыл дверь. На пороге стоял Вокс. Как всегда опрятный костюм отлично сидел на нём, подчёркивая идеальную осанку и сдержанное выражение лица. Но Аластор заметил чуть больше, чем пытался демонстрировать Вокс. Напряжение в расправленных плечах, чуть сжатые кулаки и лёгкое мерцание помех на экране — всё это говорило о том, что обладатель идеального образа не так уж спокоен, как может показаться на первый взгляд.  — Ты? — голос вышел хриплым и больным, но язвительность в нём прорезалась мгновенно. — Какого хрена ты здесь забыл? Телефон сломался? Вокс медлил с ответом, разглядывая старого знакомого.  Аластор выглядел паршиво. Тёмные круги под глазами, серая кожа казалась на вид ещё более болезненной, чем обычно. Волосы растрёпаны, на плечах старый халат поверх пижамы. Он всё пытался подавить кашель, но не смог. — Ты болен, — констатировал Вокс, не зная, что здесь ещё можно добавить.  — Гениальное наблюдение, — Аластор скрестил руки на груди. — Надо дать тебе Нобелевскую премию. Хотя, премия Дарвина была бы более уместна в твоём случае, мистер телеэкран! Дальше что скажешь? Что небо красное?  Вокс шагнул вперёд, не став ждать приглашения войти. Аластор рефлекторно отступил, но Вокс уже своевольно перешагнул порог, оказавшись в прихожей. — Ты впустишь меня или так и будешь стоять столбом? — Я тебя не звал, — огрызнулся Аластор, но голос прозвучал неуверенно. — Ага. Я знаю. — Вокс шагнул ближе и положил руку на плечо Аластора. — Но сейчас я здесь, и ты обязан меня впустить. Возражений я не приму и никуда отсюда не уйду хотя бы ближайшие двадцать минут.  Аластор хотел съязвить, ответить колкостью, хотел вытолкать его вон, но сил на это не было. А ещё было кое-что другое. Когда рука Вокса легла ему на плечо, что-то, что заставило его замереть, машинально задержав дыхание от неожиданности.  — Пожалуйста, Аластор, иди в комнату, — сказал Вокс. — Ложись. Ты еле стоишь. — Я... — начал Аластор. — Иди. Я сам разберусь. Аластор не стал спорить и медленно, шаркая тапочками, поплёлся на свой диван, потому что спорить действительно не было сил. Ну или потому, что от этого твёрдого и уверенного «я сам разберусь», внутри разлилось забытое чувство теплоты, которую он гнал от себя три года. Вокс зашёл следом, чтобы убедиться в том, что Аластор действительно ляжет, и аккуратно прикрыл дверь. Он степенно осматривался. Квартира выглядела довольно запущенной. Пыль толстым слоем лежала на подоконниках, пустые чашки мирно стояли на письменном столе, словно авангардная инсталляция. По всей комнате небрежно разбросаны ноты. Уже будто бы и пола не было видно, Вокс даже боялся случайно помять тот или иной листочек на полу. В завершение этой печальной картины, у стены находился рояль, занимающий собой где-то четверть комнаты. Он стоял там, весь чёрный и суровый, будто бы был очень недоволен тем, что хозяин давно не протирал его от пыли.  — Давно ты тут не прибирался, — заметил Вокс. — Я болею, между прочим, а не субботник устраиваю. И вообще, хватит по углам заглядывать, я не просил оценивать состояние моей квартиры.  — Ладно-ладно, ляг и успокойся. Я пока на кухню, если ты не против? Если против, это не читается.  Аластор промолчал, недовольно сузив глаза, но не стал возражать. Вокс немного улыбнулся и прошёл на кухню.  Из комнаты Аластора донёсся негромкий кашель.   Вокс хмыкнул и открыл шкафчик. Заварка, сахар — всё на месте. Он хорошо умел заваривать чай. Это было одно из немногих человеческих умений, которое он сохранил и даже довёл до совершенства. Годы работы на телевидении приучили его к некоторым ритуалам, и чай был одним из таких. Пока закипал чайник, Вокс рассматривал кухню. Бардак, конечно, но в этом бардаке чувствовалась жизнь. Если сравнивать с кухней Вокса, эта кухня разительно отличалась. Здесь не было такой стерильной пустоты, в которой он сам существовал последние три года. Здесь был настоящий, живой и даже какой-то уютный беспорядок.   Он налил кипяток в заварочный чайник и дал ему настояться. Затем разлил чай по чашкам, которые предварительно помыл под краном от пыли и вернулся в комнату, надеясь, что Аластору понравится напиток.  Аластор сидел на диване, закутавшись в плед, и разглядывал обои на стене, будто там было написано что-то уж очень интересное. Вокс протянул ему чашку. — На, пей. Аластор взял чашку, понюхал. Затем поднёс к губам, сделал глоток и с недовольным видом вылил содержимое в стоящий рядом горшок с Венериной мухоловкой.  — Моё растение и то больше пользы приносит, чем твои старания, — заявил он, глядя на Вокса с вызовом. Вокс сжал зубы. Внутри вскипело раздражение, но он заставил себя промолчать. Забрал пустую чашку, вернулся на кухню, и снова поставил чайник. — Чай не нравится, — бормотал он себе под нос, доставая банку с растворимым кофе. — Кофе, значит, будешь пить. Как ты там любишь? С солью и без молока? Придурок. Он насыпал кофе в чашку, добавил пару щепоток соли и залил кипятком, громко размешивая. Попробовал сам — отвратительно, но Аластор такое любит.  Вернулся в комнату, протянул чашку. — Держи, тут кофе с двумя щепотками соли. И только, блять, посмей после этого сказать, что я о тебе не забочусь. Аластор взял чашку, подозрительно принюхался. Сделал глоток и снова скривил недовольную улыбку. — Ну и говно! Пересолил. Я всегда говорил, что у тебя слишком большие клешни, — Тихо, недовольным тоном сказал Аластор, но, на этот раз, продолжил пить маленькими глотками, пряча глаза. Вокс молча подвинул стул к дивану и сел напротив, наблюдая, как Аластор пьёт его пересоленный кофе, и чувствовал, как напряжение внутри отпускает. Раз Аластор на этот раз не вылил, значит, не всё так плохо, по идее.  — Спасибо, — вдруг тихо сказал Аластор, не поднимая глаз. — Что? — Ничего. Забудь. Повисла неловкая пауза. Оба не знали, с чего начать. Оба боялись сказать что-то не то. — Слушай, — наконец начал Аластор, — вот ты зачем пришёл? Серьёзно. Я болею, мне плохо, а ты тут чай, кофе завариваешь. Зачем? Вокс помолчал, собираясь с мыслями. — В пятницу, когда я отменил хор, я не знал, что ты болеешь, — сказал он. — Люцифер мне ничего не сказал. Я отменил ту репетицию, потому что… Не так важно, у меня были дела. А Рози сказала о твоей болезни и о том, что ты думаешь, будто мне плевать. — А тебе не плевать? — Аластор поднял взгляд своих тёмно-бордовых глаз, полных злости и надежды, которую он отчаянно пытался спрятать. Вокс посмотрел на него долгим взглядом, обдумывая ответ.  — Не плевать, — сказал он наконец. — Мне никогда не было плевать. Аластор дёрнулся, будто от удара и резко отвернулся.  — Не ври, — глухо сказал он. — Не надо врать. Я и так знаю, что ты обо мне думаешь. — И что же я о тебе думаю? — Что я мудак, потому что сбежал и всё испортил…  Вокс молчал. А потом вдруг горько усмехнулся.  — Вот уж не думал, что ты по мне скучаешь, — сказал он. Зрачки Аластора сузились в оцепенении. Он медленно повернул голову, глядя на Вокса в упор. В глазах его вспыхнула смесь ярости, боли и унижения. — Что ты сказал?!  — Я сказал: «не думал, что ты по мне скучаешь».  Аластор резко вскочил с дивана. Хрупкая чашка с кофе полетела на пол, разбиваясь вдребезги. Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки, и смотрел на Вокса, буквально испепеляя взглядом.  — Скучал?! — его высокий голос сорвался на хрип, в нём зазвучали искажённые помехи старого радио. — Ты серьёзно настолько конченный, чтобы думать, будто я по кому-то вроде тебя могу скучать? Вокс поднялся, тоже напряжённый, словно готовясь к бою. — А что не так? — Всё не так, кретин! — Аластор заметался по комнате, жестикулируя и разбрасывая вещи. — Да я ненавижу тебя и всё, что ты делаешь! Ты никчёмный дирижёр! Ты вообще слышал когда-нибудь, как звучит твой хор? Это не музыка, а вой голодных собак! Твои студенты ненавидят тебя! Они боятся дышать лишний раз, а ты этим гордишься! Говоришь что-то о дисциплине…  Он остановился, развернулся, указывая пальцем в Вокса. — Ниффти — твоя ученица, да? Она не глупа, но ты даже её не можешь научить! Ты толком не замечаешь её, потому что занят только своим эго! А Пентиусу ты пальцы чуть не оторвал! Гордишься этим, да? Думаешь, такой всесильный и жестокий! Хотя на самом деле, ты просто трус, который боится, что кто-то окажется лучше тебя!  Вокс было открыл рот, чтобы возразить, но Аластор не дал. — Молчи! Я не договорил! Ты думаешь, я не знаю, как ты восхищался мной? Как ты смотрел на меня все эти годы? Как щенок, честное слово! И что ты получил? Ничего! Потому что я никогда, слышишь, никогда не приму тебя! Ты жалок! Твои старания напрасны! Твоё телевидение — дешёвка для быдла! Ты никто, Вокс! Ты — пустое место! Он задыхался от кашля, но продолжал, захлёбываясь словами, ядом и злостью: — Ты пользуешься людьми! Высасываешь из них всё, а потом выбрасываешь, как мусор! Ты даже не понимаешь, что такое настоящая связь! Для тебя все души — лишь инструменты в твоих руках! Студенты, коллеги, я! Особенно я! Ты хотел привязать меня, купить, сделать своей собственностью! У тебя не вышло, и теперь ты бегаешь за мной, как пёс, и скулишь! И если бы я не пропал тогда на три года, я не знаю, что бы я сделал с тобой. Тяжёлая, давящая тишина повисла в комнате. Вокс стоял, не двигаясь. На его экране бушевали помехи, с бешеной скоростью сменяя друг друга белыми и чёрными полосами. — Выговорился? — твёрдо спросил он. Голос его звучал ровно, но в нём слышалось напряжение, как в проводах перед коротким замыканием. Аластор молчал, тяжело дыша. — А теперь я скажу, — Вокс шагнул вперёд. Они стояли друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки, и воздух между ними, казалось, искрил от статики.  — Ты прав, я действительно восхищался тобой. Ну и что? Ты сбежал. Три года, Аластор. Три года ты сидел в своей норе и даже не рыпнулся. Чего ты боялся? Что я скажу тебе правду? Что я скажу, что ты мне нужен? Аластор дёрнулся, не в силах перебить. — Ты называешь меня трусом, а сам сбежал при первой же сложности. Я хотя бы остался. Работал, строил хор и пытался жить дальше. А что ты? Ты просто исчез со всех радаров, а теперь вот так являешься, оскорбляешь и провоцируешь. Зачем? Чтобы доказать самому себе свою силу и независимость?  Вокс подошёл ещё ближе. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты боишься. Боишься, что если подпустишь кого-то близко, то снова будет больно. Я знаю это чувство, я ведь и сам такой. Но я хотя бы пытаюсь что-то с этим делать, в отличие от тебя. Ты просто бежишь. — Заткнись! Не смей сравнивать! — выкрикнул Аластор. — Ты ничего не знаешь! — Знаю, — твёрдо сказал Вокс. — Я знаю, потому что сам такой же. И знаешь, что самое смешное? Мы оба это знаем и оба это чувствуем. Но вместо того чтобы просто поговорить, мы орём друг на друга, как два идиота. Вдруг Аластор притворно заткнул уши.  — Ах так, значит? Что ж, ладно. Тогда поступим так!  Вокс развернулся и подошёл к роялю. Откинул крышку. — Я устал говорить и устал слушать твои необоснованные оскорбления. Я устал доказывать, что я не пустое место. Он сел. Пальцы легли на клавиши и забегали по ним, будто в поиске так необходимой истины.  Быстрая, резкая, агрессивна мелодия родилась из тишины. Она была полна гнева и боли. Вокс играл так, как не играл никогда. Сейчас он играл не как хоровик, не как любитель и не как профессионал. Он играл самозабвенно и болезненно-искренне, зажимая вместе с клавишами тонкие струны души. Спустя несколько тактов, он запел.  Мелодия песни лилась сама собой вместе с текстом. Это были всё те же слова и те же утверждения, которые до этого озвучивал Вокс, но теперь, они были сложены в рифму и красивый слог.  Аластор смотрел на него, не веря своим глазам. Вокс играл на его стареньком рояле и пел о том, что чувствовал все эти годы.  Что-то внутри Аластора щёлкнуло, сломалось. Или, наоборот, кажется, встало на своё место. Он подошёл и устроился рядом на ту же банкетку, так близко, что их плечи почти соприкасались. Положил руки на клавиши и подхватил мелодию, добавляя свои аккорды, свои диссонансы и свою боль. — Ты жалок, Вокс, ты просто шут, Твой хор — позор, твой пульс — сплошная ложь. Когда-нибудь они уйдут!  Тогда слова мои поймёшь.  Вокс ответил, не глядя на него, но пальцы их переплетались на клавишах, создавая что-то новое, странное и доселе неизведанное: — А ты сидишь в своей норе и воешь, Три года прятал голову в песке. Ты думаешь, что ты такой крутой, да?! А сам боишься правды о себе!  Они играли всё быстрее и быстрее, несясь по клавишам всё яростнее с каждым новым аккордом. Пальцы мелькали, живая музыка заполняла комнату, давила на стены, заставляла дрожать стёкла. Они пели одновременно, то и дело перебивая друг друга, но при этом, странное дело, голоса их невероятно сочетались. Высокие, металлические, немного гнусавые нотки одного, дополняли бархатистый баритон второго. — Ты предал меня! — орал Аластор, вкладывая в каждую ноту всю своё негодование, копившееся годами.  — А ты сбежал! — отвечал Вокс. — Ты никогда меня не понимал! — Пиздишь!  Кульминация нарастала. Музыка стала невыносимо громкой, грязной, слишком быстрой, слишком яростной. Две абсолютно разных мелодии сплелись воедино, превращаясь в нестройную джазовую какофонию. Пальцы летали по клавишам, срываясь в какие-то немыслимые пассажи. И вдруг — БАМ! Крышка рояля с грохотом захлопнулась. Они едва успели отдёрнуть пальцы, так и не успев сыграть последние аккорды, чтобы привести свою песню в тонику.  Тишину разбавляло тяжёлое дыхание. Смотрят друг на друга, сидя так близко, что их лбы, покрытые испариной, почти соприкасаются. Оба в ярости, но в глазах у обоих что-то новое, чему она побоялись бы дать название. Аластор смотрит на Вокса. Вокс смотрит на Аластора. В груди у обоих колотится так, что, кажется, рёбра трещат. Обоим некомфортно от того, что они не разрешили последние обращение доминантсептаккорда. Наконец, Вокс не выдержал и допел:  — Соль, Си бемоль, До, Ми бекар разрешается в Фа, Ля бемоль, До, Фа.  — Спасибо. А теперь убирайся к чёртовой матери, — хрипит Аластор. Вокс не двигается. — Я сказал убирайся! — Аластор вскакивает, хватая Вокса за лацкан пиджака и тащит к двери. — Вон! Чтобы духу твоего здесь не было! Он выталкивает Вокса на лестничную клетку. Дверь захлопывается с таким грохотом, что, кажется, весь дом вздрагивает. Вокс стоит на лестнице один в гробовой тишине и смотрит на дверь, которая только что так громко захлопнулась, что с потолка аж посыпалась штукатурка. В голове полная неразбериха. — Ну и хрен с тобой, — бормочет он. — Конченный идиот, псих, неадекватный. А затем он осознал: Мы играли, пели… Вместе… Что это было? 

***

Аластор стоит тяжело дыша, прислонившись к двери, которую только что захлопнул. Сердце громко колотится, что, кажется, грудная клетка сейчас разорвётся. — Чёрт, — шепчет он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он сползает по двери на холодный пол. В голове бардак. Злость, боль, обида, оцепенение, гнев — всё вперемешку, но сквозь всё это пробивается тоненький голосок правды: «Он прав. Он во всём прав». Я скучал, я ждал, я хотел, чтобы он пришёл. И он пришёл, а я его выгнал. Он устало закрыл глаза. Ну почему так? Почему я не могу просто принять? Перед глазами возникло сосредоточенное, яростное лицо Вокса за роялем и большие тёмно-синие руки на клавишах рядом с его изящными, почти чёрными руками.  Мы играли вместе в четыре руки. Как тогда…  Аластор провёл шершавыми ладонями по лицу. — Идиот, — шепчет он. — Мы оба идиоты. Он сидел так ещё долго, слушая, как затихают шаги за дверью. Наконец, хлопает входная дверь и дом погружается в тишину. Слышно только собственное дыхание.  Он снова один. Мысли роятся, заставляя думать, прокручивать воспоминания о только что произошедшем. Нет, он не один. Он никогда не был один. Вокс был рядом всё это время...  Аластор открывает глаза и смотрит на рояль. — Чёрт, — шепчет он снова. — Что ж ты со мной делаешь?

***

Вокс шёл по пустынным улицам, то и дело случайно пиная камни. В голове всё гудит. — Ну и еблан, — бормочет он. — Ненормальный псих. Пришёл, называется, поддержать. Получил по полной. Он остановился, смотря в небо. Вокруг — ни души. Только ветер гоняет пыль по тротуарам. А если подумать, было даже весело. Мы играли, пели вместе, вдвоём. Я и не мечтал о таком…  Злость понемногу отпускала, уступая место чему-то новому, тёплому и давно знакомому. Вокс попытался унять это чувство.  — Нет, даже не надейся, — говорит он вслух. — Ничего не выйдет. Он снова тебя выгнал. Раз уж он так отчаянно пытается доказать… Хотя…  В груди тут же поселилась маленькая, глупая надежда. Он вспоминает, как пальцы Аластора переплетались с его пальцами на клавишах. То, как они дышали в унисон. Как музыка рождалась из их общей ярости и злости.  — Заткнись, — говорит он сам себе. — Просто заткнись, не думай, не говори.  И продолжает идти в свою обычную жизнь. Но надежда остаётся маленькой искоркой статического электричества. Как бы он того ни хотел, она идёт за ним по пятам, как эхо той самой мелодии, которую они только что сыграли вместе.