Ноктюрн

Пустой зал. Аластор стоит посредине, совершенно не помня, как здесь оказался. Вроде бы, всё находится на своих местах, но зал ощущается чуждо. Быть может, это из-за отсутствия света в помещении или из-за его по-странному безупречной чистоты, которой обычно в консерватории не бывает. В зале никого: только чёрный рояль и густая тишина, которая, кажется, поглощает любые звуки, заставляя каждое движение казаться неправильным, инородным и неуместным, словно Аластор играет написанную не для него роль в чужом спектакле.  Рояль стоит там же, где и обычно, но крышка поднята слишком высоко. Может, именно из-за этого, тень от неё ведёт себя ненормально, падая на клавиши так, что белые кажутся синими, а чёрные будто сливаются в одну большую полосу, становясь неразличимыми. Аластор идёт к роялю, нащупывает пальцами клавиши, но инструмент не отзывается. Тихо до боли в ушах. Не прозвучала даже лёгкая, почти неслышная нотка, которая всегда рождается от одного невесомого прикосновения. — Странно, — медленно проговорил он, но его собственный голос звучит как из-под земли, будто похороненный заживо пытается докричаться до собравшихся на похоронах. Слова падают вниз и не находят выхода. Он решает сесть, но стул под ним внезапно исчезает. Аластор еле удерживает равновесие. Вдруг, пол под его ногами становится настолько холодным, будто он стоит на льду босиком. По полу ползут глубокие трещины, напоминающие ветви старого, мёртвого, сгорбившегося от засухи дерева. — Что за... — начал он, но не договорил. Вдоль стен появляются фигуры. Он не видел, как они вошли и не слышал их шагов. Может, он их просто не заметил. Фигуры словно всегда здесь стояли, ожидая, когда он их увидит. Это хористы. Все: кого-то он знал, кого-то — нет. Ниффти с её огромным глазом на пол лица, Бакстер в очках, которые он носит, не снимая, чтобы всегда иметь возможность разглядеть ноты. Вот фигуры, похожие на Хаска, Энджела, Чарли и Вегги — все они стоят неподвижно, глядя на него в упор, с леденящей душу ненавистью.  Аластору поплохело, но он не отступил. — Что вы смотрите? — резко спросил он, растягивая рот в улыбке, пытаясь не выдать съедающую его тревогу.  Никто не ответил. Они в безмолвии смотрят друг на друга, пока тишина звенит всё громче, становясь тяжелее, словно может убить.  И тут они начинают петь. Каждый сам по себе, и голоса их не складываются в гармонию. Они режут слух, накладываясь друг на друга, создавая чудовищные, непростительные в музыке диссонансы. Кто-то поёт громко, кто-то почти шёпотом, кто-то кричит, не раскрывая рта, и звук рождается прямо в голове Аластора, разрывая мысли на нестройные части. Он зажимает уши, но это не помогает — фальшивая музыка везде, она в нём самом. Течёт по венам, как жидкий огонь, заставляя содрогаться от боли.  Он пытается кричать, но голос пропал. Он в панике открывает рот, не слыша себя. Тогда он бежит. Но почему-то не к выходу, а к роялю. Единственное место, которое имеет смысл. Садится, кладя на клавиши трясущиеся руки, играет. Играет простую до минорную гамму с тремя бемолями при ключе. Может, хотя бы это поможет заглушить вой и вернуть себе контроль. Пальцы не слушаются. Они давят на клавиши с неимоверной силой, но звук не рождается от отчаянных прикосновений. Аластор ударяет сильнее — тишина. Он уже в исступлении бьёт по клавишам, но рояль не отзывается. Кажется, звук умер и никогда не воскреснет.  Он стучит по клавишам, руки уже болят. Когда боль становится невыносимой, а под пальцами ощущается влага, Аластор опускает взгляд. Клавиши в крови. Его кровь стекает с пальцев, заливая клавиатуру. Чёрные клавиши светятся кричаще-красным, а белые клавиши становятся розоватыми от крови. И этот цвет неправильный, больной, как незаживающая годами рана, которая обросла рубцами, шрамами и некротическими язвами.    — Зачем? — спросил он, не зная, у кого спрашивает. Хор замолчал. Тишина вернулась, но она хуже крика. В конце зала открывается дверь. Он не слышит звука. В проёме стоит чья-то высокая фигура. Аластор приглядывается. Эта идеальная осанка, сшитый на заказ костюм, телевизор с помехами на экране… Сквозь них проступают знакомые черты лица. Вокс. Он твёрдым шагом проходит в зал, и каждый шаг гудит в голове Аластора, как звон церковного колокола. Тяжёлый, медленный и неотвратимый. Он идёт прямо к роялю, и Аластор смотрит на него, не в силах отвести взгляд. — Боишься? — спросил Вокс совершенно чужим голосом, в котором не было привычных металлических ноток и электрического потрескивания. Голос этот кажется таким же пластмассовым и мёртвым, какой был у самого Аластора сейчас.  — Нет, — ответил Аластор, понимая, что лжёт.  Вокс садится рядом на ту же банкетку. Так близко, что плечи почти соприкасаются, и Аластор чувствует идущий от Вокса холод.  — Тогда чего ты боишься? — Ничего. — Врёшь. Аластор хочет отодвинуться, но не может. Он словно прирос к этой чёртовой банкетке. Ноги не слушаются, руки застыли. Он может лишь смотреть, как кровь с его пальцев продолжает стекать на клавиши, на пол и колени Вокса, пачкая его безупречный костюм. Тот не замечает. — Чего ты боишься? — уже громче и строже повторил Вокс.  Аластор молчит. — Чего ты боишься? — третий раз прозвучал как приказ, от которого зал внезапно начал дрожать. Он сжимается и расползается во все стороны одновременно. Стены то приближаются, то отдаляются, становясь всё чернее, а обезличенные студенты надвигаются со всех сторон. И он здесь совершенно один. Рядом Вокс, но он тоже будто далеко. — Я боюсь, — слова траурно вытекали из него, как кровь из раны, — что ты уйдёшь. Тишина. Можно услышать биение собственного сердца и то, как в висках стучит участившийся до предела пульс. — Или что останешься, — добавил он ещё тише. Вокс не отвечает. Смотрит на Аластора жёстким как сталь взглядом. На его экране, среди помех, проступает лицо. И это не то лицо, которое Аластор знал. Оно совершенно другое, каким он никогда его не видел. На нём словно нет защиты или непроницаемой маски. Он тоже боится, не зная, что будет дальше, но ясно одно: он тоже не хочет быть один. Аластор протягивает окровавленную руку, касаясь яркого экрана. И это жуткий мир рушится. Зал исчезает, студенты испаряются, рояль рассыпается в прах, и клавиши дождём сыпятся на пол, ударяясь о паркет с глухим, пластмассовым стуком. Вокс остался. Он стоит напротив, и между ними нет ничего, кроме пустоты, и пустота эта страшнее всего, что было раньше. — Аластор, — тихо сказал Вокс с какой-то нежностью. В нём не было ни злости, ни обиды, но ощущалось это как то, что Аластор боялся услышать всю свою смерть. — Не бойся. Аластор открывает рот, чтобы ответить, но Вокс уже говорит, и слова его падают в пустоту, застывая в воздухе, еле долетая до слуха: — Я не уйду. Аластор дёрнулся, в попытке расслышать, но голос Вокса тает, растворяясь в темноте. Осталось только одно последнее слово, которое он успел разобрать: — Помнишь?

***

Аластор проснулся. Сердце, казалось, остановилось на мгновение и теперь громко колотилось, вырываясь наружу. Он сидел в кровати, вцепившись руками в простыни, и не понимал, где находится, который час и сколько времени прошло с тех пор, как он закрыл глаза. Дыхание было беспокойным, тяжёлым и рваным, будто он бежал или тонул. Комната была погружена в темноту и только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, отбрасывая на стену длинные, дрожащие тени. — Помнишь, — повторил он тихим шёпотом.  В комнате было тихо. Только сердце колотилось, и в ушах звенела эта тишина, которая поглотила его в конце сна, когда слова Вокса уходили в пустоту. — Помнишь? — сказал он громче, но спросить было не у кого. Он провёл руками по векам, сдирая остатки кошмара, и в тот же момент где-то под рёбрами, что-то шевельнулось. Не боль — нет, боль была бы привычной и знакомой. Но это была не она. Скорее, что-то похожее на момент, когда замираешь на краю обрыва, зная, что должен шагнуть, но не знаешь, есть ли там вода. Аластор замер, прислушиваясь к себе, и понял, что это не его чувство. Оно пришло откуда-то извне, заполнило его на мгновение и исчезло, оставив странное, почти физическое ощущение чужого присутствия. Он посмотрел на ноты, лежащие на тумбочке. В темноте он не видел слов, но знал, что они там. «Конечно я помню, Ал». Три слова, которые он перечитывал раз за разом, пока они не въелись в память, как метка, которую не свести. — Я тоже помню, — прошептал он в темноту. — И что с того? Ответа не было. Аластор откинулся на подушку, закрывая глаза. Сон не возвращался. В голове крутились обрывки того кошмара: лица студентов, рояль в крови и Вокс, который стоял напротив и говорил что-то, чего Аластор не смог расслышать, но почувствовал всем телом, каждой клеткой, каждой каплей крови, которая ещё не застыла в его венах. «Я не уйду». Он рывком подорвался с места. Так резко, что голова закружилась, а перед глазами поплыли круги. Слова Вокса звучали в ушах слишком явно и отчётливо, будто тот стоял рядом и шептал их ему над ухом. Но Вокс не мог быть рядом. Вокс был у себя, на другом конце города, и он точно ничего не знал о том, что Аластор видел во сне. Или знал? Аластор отбросил одеяло и встал. Ноги дрожали, но он заставил себя идти. Он прошёл в ванную, чтобы посмотреть на своё помятое отражение при свете, который выжжет этот липкий, тошнотворный страх, что поселился в мозгу.  Он включил свет. Лампочка над зеркалом мигнула, зашипела, но зажглась, выхватив из темноты его отражение. Бледное, осунувшееся, с красными глазами и волосами, слипшимися от пота. Он смотрел на себя и не узнавал. Он был всё тем же, кем и всегда, но сейчас, в этой тишине, под этим белым, больным светом, он видел то, что обычно прятал: страх. Не перед врагами и не перед тем, что может сделать Вокс. Перед тем, что он сам может сделать. Что хочет, но никогда себе не позволит. — Нет, — сказал он своему отражению. — Только не это. Он повернул кран. Ледяная, обжигающая своим холодом вода, хлынула с сильным напором, и он подставил под неё свои тонкие ещё дрожащие запястья, а потом лицо и голову, пока холод не проник под кожу, заставляя кровь замедлиться, а мысли отступить. Он стоял так, пока не начал задыхаться. И поняв, что снова может думать, выключил воду. Снова уставился в зеркало. Капли стекали по лицу, по шее, по волосам, падали на пол, и в этом равномерном, будто механическом стуке, было лишённое смысла спокойствие.  — Нет, не буду, — сказал он. — Я не хочу. Он не знал, кому это говорит. Себе? Воксу? Богу, которого никогда не видел, но который, возможно, был где-то в раю, в миллионе световых лет от этого багрового неба, и который смотрел, как мучается это адское создание…  Аластор провёл рукой по зеркалу, стирая капли, и в тот же момент заметил лежащую на полке тонкую, острую иглу для шитья, оставшуюся толи от прошлого хозяина квартиры, толи от его собственных попыток когда-то привести в порядок свой порвавшийся во время очередной битвы плащ. Он взял её. Подержал на ладони, чувствуя, как согревается холодный металл. Игла становится продолжением его руки, его мысли и его бешеного желания сделать больно. Но не себе. Нет, себе он делал больно всегда, буквально каждую секунду своего существования, и это было привычно, знакомо и почти уютно. Сейчас он хотел ранить что-то другое. Что растёт внутри и душит его, лишая воли. Что заставляет надеяться. Он с усилием проколол безымянный палец левой руки. Острая, колющая боль сконцентрировалась в маленькую точку, помогая перевести внимание на себя целиком и полностью. Кровь выступила маленькой, тёмной каплей, и Аластор смотрел, как она растёт, скатывается по подушечке пальца и каплет на белый кафель, оставляя крошечное, едва заметное тёмное пятнышко.  Он поднёс палец к зеркалу и провёл кривую линию. Это была его улыбка, которую он носил на лице каждый день, как бескровную маску. Её видели все, но никто не мог понять. Была ли под ней пустота? Или там всё же было что-то, так старательно им скрываемое от чужих глаз, но теперь, начинающее с неимоверной болью прорастать. Аластору хотелось вырвать это с корнем, болезненно убить, испепелить, стереть из своей жизни и памяти.  Он смотрел на своё отражение, перечёркнутое кровавой улыбкой, и думал. Он размышлял о том, как Вокс смотрел на него на первой репетиции. Он смотрел не как на врага и даже не как на коллегу. Вокс будто видел в нём что-то, чего другие не замечали. Он вспоминал о том, как Вокс пришёл к нему, когда узнал, что он болен, и как он, Аластор, отвергал его заботу, оскорблял так, что аж зубы сводило, пока не закончились слова, и как Вокс не ушёл, несмотря на всё это. Он думал о том, как они играли в четыре руки, попутно оскорбляя друг друга, и музыка была не о ненависти, хоть и окрашена гневными репликами.  Он думал о том, что Вокс не забыл вернуть ноты. Не выбросил и не сжёг в приступе праведного гнева. Он пришёл и молча оставил их в коридоре, аккуратно спрятав партитуру с пометкой: «Конечно я помню, Ал» за нотами другого произведения.  Он понимал, что Вокс всё помнит. А он, Аластор, помнит ли? Да, он помнил. Каждую негромкую нотку, каждую долгую паузу, каждый взгляд, который Вокс бросал на него всякий раз, когда думал, что его не видят. Он помнил, как впервые в его голове озорным огоньком мелькнула несвойственная мысль: «Я хочу, чтобы этот вечер не заканчивался». И как он тогда испугался этой мысли. Убеждал себя, что это ничего не значит и что мысль эта — лишь плод усталости после тяжелого дня и так удачно подвернувшейся весёлой компании в лице демона с телевизором вместо головы. Он помнил, как три года сидел в этой квартире, не появляясь даже на радио. Играл для себя и незаметно, не оставляя ни единой улики, убивал тех, кто случайно попадался под руку. Всё это время он ждал, не признаваясь себе в этом.  — Ты придурок, — прошептал он. — Ал, какой же ты чёртов придурок. Он убрал иглу в маленькую коробочку, смыл кровь с пальца и стёр с зеркала улыбку, которая словно насмехалась над ним. Какая же она жалкая. Аластор ещё раз умылся, очищая свой разум от остатков приступа самоистязания. Он помыл чёлку лежащим неподалёку мылом, затем вытер лицо и волосы полотенцем. Те же движения, что и всегда, но теперь каждое давалось с трудом. Тело не хотело подчиняться, будто знало, что сегодня всё будет совершенно иначе.  Он вышел из ванной, прошёл в комнату и опустился на край кровати. Ноты всё так же лежали на тумбочке, и он смотрел на них с опаской, не решаясь взять в руки. В окно уже пробивался серый, мутный свет, который означает, что ночь кончилась и наступает новый день. Сегодня он снова увидит Вокса. Аластор осторожно протянул руку и взял ноты. Открыл на странице с пометкой и мягко провёл пальцем по карандашным буквам, чувствуя, как больно сжимается сердце. Он ненавидел это чувство. Ненавидел, что оно в принципе существует в нём и тот факт, что он не может от него избавиться, как бы ни старался. — Я не хочу, — твёрдо сказал он вслух. — Я не хочу тебя видеть, я не хочу больше о тебе думать и не хочу, чтобы ты... чтобы это... блять!  Он не договорил, потому что осознал всю эту непростительную лживость своих речей. Аластор встал, подошёл к шкафу, достал свой красный плащ в полосочку. Этот старый, но ухоженный плащик был, пожалуй, единственной вещью, которая связывала его с тем временем, когда всё было проще. Когда не нужно было выбирать между тем, что правильно, и тем, что хочется. Когда можно было просто играть, и этого было более чем достаточно. Он надел плащ, поправил воротник, проверил, на месте ли трость. В зеркало смотреть не стал. Не хотел видеть своё отражение после всего, что было в ванной полчаса назад. — Ты пойдёшь, — сказал он себе. — Ты сядешь за рояль и будешь играть. Как обычно, как всегда, как каждый чёртов день. Так безупречно, будто ничего не случилось. Как будто ты не... — он запнулся, подбирая слово, которого не хотел произносить. — Как будто тебе всё равно. Он взял ноты и стремительно вышел из квартиры. Дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным звуком. 

***

Этой ночью Воксу как назло не спалось. Сначала он пытался успокоиться и уснуть, но, перепробовав всевозможные рабочие и не очень способы, он всё же отложил эти попытки до лучших времён. И вот, он сидит на полу, разложив перед собой все свои галстуки. Их было бесчисленное количество: чёрные, синие, серые, красные, с полоской и без, узкие и широкие, старые, новые, самых разных форм и размеров. Он перебирал их, зациклив в голове собственные неспокойные мысли, словно священник, перебирающий чётки во время самозабвенной молитвы. Вокс пытается успокоить ум и слова ускользают, превращаясь в мантру, оставляя только ритм, лёгкое движение, и прозрачную надежду.  Он не спал всю ночь. Сначала он лежал, смотрел в потолок, думал о завтрашней репетиции и о том, как войдёт, как встанет за пульт, поднимет руки, и все будут смотреть на него, а он будет делать вид, что ничего не изменилось, ведь Аластор — всего лишь концертмейстер и они с ним — просто коллеги. Будто между ними нет абсолютно ничего, кроме музыки и взаимного раздражения. Он не знал, как долго ещё сможет играть эту невыносимую роль. Мысли бились о его разум изнутри электрическими импульсами. В конце концов, Воксу это надоело, а потому, он всё же решил встать с постели.  Снотворное на него уже три года как не действует, поэтому Вокс нашёл замену в хорошем чае. Сегодня он выпил зелёный, потом чёрный, затем чай с молоком… Когда не осталось безалкогольных вариантов, Вокс было подумал выпить пару стаканов виски, но вовремя одумался, вспомнив о том, что на уже сегодняшней репетиции, он должен быть трезв, здоров и бодр. Тогда он и вспомнил про ещё одно своё хобби. Так или иначе, Вокс всегда любил одеваться с иголочки, а потому, посетившая его голову идея пришлась как раз на руку.  Он взял синий галстук, приложил к шее, посмотрел в висящее на стене зеркало. Не то. Взял чёрный — слишком официально или траурно, будто на похороны. Серый в полоску — слишком обычно. Всё не так, всё не то, а в голове никак не унимаются слова, которые он хотел сказать, но не знает, как. — Я не уйду, — произнёс он вдруг так отчётливо и ясно, что сам удивился своему внезапному порыву. Он не понимал, к чему вообще сказал именно это. Кому это адресовано? Себе? Аластору? Стенам, которые чуть ли не каждый день видят, как он сходит с ума от одиночества? Он сидел, сжимая в руке галстук, и чувствовал, как слова растворяясь в воздухе, улетают в никуда, в пространство между сном и явью, в пустоту, что была между ними все эти три года. Но в тот же миг за рёбрами отозвался мизерный болевой импульс, похожий на электрический разряд в тот самый момент, когда касаешься проводов, и ток на секунду пробегает по незащищённой коже. Мир на секунду стал другим: чуть ярче, чуть острее и немного более настоящим.  Сейчас Вокс и не думал вспоминать про оскорбления и унижения со стороны Аластора. Всместо этого, он вспомнил того Ала, который сел рядом за рояль и заиграл. В музыке их голоса сплетались в идеальное двухголосие, как будто они всегда должны были звучать вместе. Он подумал о том, как Аластор смотрел на него в том баре, когда они только познакомились в 50-х. Тогда Воксу казалось, что он хорошо понимает своего собеседника, но сейчас, спустя столько лет, он осознал, что во взгляде его было что-то, что Воксу тогда не было ясно. Но теперь, кажется, он начинал понимать, что это было. — Я не уйду, — повторил он тише, прислушиваясь, будто проверяя, как звучат эти слова. И они звучали правильно, верно и, каким бы абсурдным это не казалось, звучали они как нельзя кстати.  Вокс встал, подошёл к окну. Город внизу жил своей обычной адской жизнью, уже порядком надоевшей практически всем обитателям этого злачного места. Как всегда взрывы и крики, опалённые неоновыми огнями — всё это было далёким и ненастоящим.  Через несколько часов он увидит Аластора. Они встретятся в одном зале. Вокс будет дирижировать, Аластор будет играть, и всё будет как надо. Хотя, Вокс и не предполагал, что будет. Но он надеялся на лучшее и наверняка знал только одно: он не уйдёт, не отступит и никуда не сбежит. И не позволит сбежать Аластору. Чего бы ему это не стоило.  — И ты не уйдёшь, — сказал он куда-то в огни предрассветного города. Сквозь шум пробивалось ощущение чего-то окончательно-бесповоротного, как приговор или клятва, которую нельзя нарушить под угрозой смерти.  Он посмотрел на свою руку, которая сживала старый, тёмно-синий галстук-бабочку с красными полосками. Аластор как-то назвал этот галстук: «чуть менее уродливый, чем остальные галстуки в твоём арсенале, Винсент». Его Вокс и надел. Отряхнул с него пылинки и ниточки, что появляются на предметах, которые долго не были в пользовании, посмотрел на себя в зеркало и вдруг вспомнил, как в одном из снов, которые снятся ему в моменты особенно сильной тоски, Аластор стоял напротив и смотрел на него в упор. Вокс уже не помнил сюжет того сна, но он помнил глаза, улыбку и выражение лица. В том сне Аластор был совсем другим, но ощущался до странного родным и настоящим…  — Да. Я не уйду, — повторил он в третий раз, словно заклинание или молитву. Это обещание, которое он дал себе, Аластору и тому, что было между ними и что, возможно, ещё можно спасти. Часы оповестили о том, что пора выходить.  Вокс взял с тумбочки духи, спешно нанёс их на запястья и за шиворот, а затем вышел из комнаты, закрывая дверь на ключ.

***

Аластор шёл по городу. Вокруг обычная адская жизнь: грешники спешат по делам, кто-то прячется в переулках, кто-то смотрит с подозрением. Аластор не замечал никого. Он шёл, и в его голове было тесно, будто мысли, которые он так старательно гнал, стояли за дверью и ждали, когда он ослабит бдительность. Ноты он нёс под мышкой, и пальцы помнили пометку Вокса, помнили каждую букву, каждый изгиб, каждое нажатие карандаша на бумагу. «Конечно я помню, Ал». Он помнил всё. Собственно, как и Аластор помнил любую мельчайшую деталь, и это было хуже всего. Он подошёл к консерватории, остановился у входа, посмотрел на тяжёлые дубовые двери, которые видели его столько раз, что, наверное, могли бы рассказать о его внешнем виде больше, чем знал о себе он сам. За дверьми уже слышались весёлые голоса непоседливых студентов, переговаривающихся друг с другом, готовясь к репетиции. Среди этих голосов не было только одного. Пока ещё не было. Аластор толкнул дверь и зашёл.