Con moto

Коридор перед хоровым классом в такие часы всегда напоминал растревоженный улей. Студенты сновали туда-сюда с папками, тетрадями и книгами, переговаривались, спорили о том, кто правильно выучил партию, а кто нет, делились сплетнями и слухами, которые множились с каждой минутой, обрастая новыми подробностями. Гул голосов, хлопанье дверей, чей-то громкий, визгливый смех, бесконечный стук шагов — всё это сливалось в одну живую, дышащую, нестройную какофонию, которая наполняла пространство особенной энергией.  Чарли и Вегги, стоя у окна, наблюдали за тем, как Ниффти, сидя на подоконнике напротив, лихорадочно листала ноты, шевеля губами и что-то тихо напевала себе под нос. Лицо её было сосредоточенным до такой степени, что казалось, её красно-оранжевый глаз вот-вот выскочит из орбиты от напряжения. Она то и дело возвращалась к началу страницы, перечитывала, снова напевала, опять возвращалась, будто надеялась, что если повторить достаточно много раз, ноты сами собой впитаются в память. — Ты не готовилась? — спросила Чарли, подходя ближе и заглядывая в ноты через плечо Ниффти. Там были какие-то странные каракули на полях — то ли ноты, то ли схемы дирижёрских жестов, то ли просто рисунки, которые Ниффти рисовала, когда на хоре Вокс спрашивал отдельно другие партии, а остальные сидели и ждали. — Готовилась! — Ниффти даже не подняла головы, продолжая водить пальцем по строчкам. — Ну, почти. Если я буду плохо петь, Вокс меня убьет. Но я правда старалась! У меня дома целая коробка тараканов, они меня слушали. Им нравится! Вегги подавила смешок, прикрыв рот ладонью, чтобы не выдать себя. Чарли тоже улыбнулась, но улыбка её была скорее снисходительной. — Тараканы? — переспросила Вегги, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Они тебе помогают? — Очень! — Ниффти наконец подняла на Вегги горящий энтузиазмом взгляд, от которого Чарли не удержалась и издала негромкий смешок. — Они такие послушные! Я ими дирижирую, когда к занятиям с Воксом готовлюсь. Отбиваю им такт, а они рядками выстраиваются. Правда, иногда путаются, но я их поправляю. Они уже знают, что такое две четверти и что такое четыре четверти. Правда, синкопы им пока не даются, но я работаю над этим. — Ты ненормальная, — восхищённо сказала Вегги с нескрываемым уважением. — Знаю! — Ниффти снова уткнулась в ноты, ища глазами партию второго сопрано, которую нужно было петь на хоре. — Бакстер говорит, что у меня талант. К дирижированию, я имею в виду, а не к тараканам. Хотя разводить тараканов — это искусство!  Чарли и Вегги переглянулись с доброжелательным недоумением. Действительно, Ниффти действительно старалась, несмотря на все свои странности. Но как вообще можно найти общий язык с тараканами?  — А где Бакстер? — спросила Чарли, оглядываясь по сторонам. — Он пошёл ноты печатать, — Ниффти махнула рукой в сторону лестницы, даже не поднимая головы. — А ещё он говорил, что у него есть одна задачка по гармонии, которую он никак не решит, и ещё ему нужно распеться перед репетицией… А ещё он говорил что-то о том, что от квинт этих… Параллельных, да? От них у него голова кругом идёт. Я, честно, ничего не поняла, но он такой умный, когда говорит про эту свою гармонию! Особенно я люблю, когда он злится и начинает чертить решение этих задачек на доске. Я ничего не понимаю, но люблю на него смотреть.  — Ты влюблена, — констатировала Вегги. — Ага! — Ниффти подняла голову и расплылась в счастливой улыбке. — Очень! А он? Вы думаете, он меня любит? — Похоже на то, — с доброжелательной улыбкой ответила Чарли.  Чарли хотела добавить ещё что-то, но в этот момент в конце коридора появилась фигура, от которой у всех, кто её видел, перехватывало дыхание. Вокс шёл неторопливо, но уверенно. Каждый его шаг был выверен, каждая деталь костюма продумана до мелочей. На нём был тёмно-синий костюм, который сидел идеально, подчёркивая широкие плечи и прямую осанку. На шее с предельной аккуратностью повязан тёмно-синий галстук-бабочка с тонкими красными полосками. Вокс надел его сегодня не случайно. В целом, он вообще ничего не делал случайно. Каждое его решение, каждый жест и каждый выбор, были частью идеальной картины, которую он создавал вокруг себя годами. Студенты расступались перед ним, как вода перед носом массивного корабля. Кто-то здоровался, а кто-то просто отводил глаза, боясь лишний раз встретиться взглядом со строгим преподавателем. Вокс же никого взглядом не удостоил, по обыкновению своему, глядя только вперёд, где за поворотом коридора находился хоровой зал. Выражение его лица было спокойным и бесстрастным, но Чарли, наблюдавшая за ним из-за угла, заметила, как чуть заметно дрогнули его пальцы, когда он поправил галстук. Он волновался или нервничал, ожидая чего-то неминуемого.  Чарли посмотрела на Вегги. Та молча кивнула, и они обе перевели взгляд туда, откуда должен был появиться Аластор. Он появился примерно через минуту, когда Вокс уже почти дошёл до поворота. Аластор шёл быстро, почти бежал, глядя куда-то в сторону, на ходу суетливо приводя в порядок свои ноты, которые держал под мышкой. Он явно не смотрел вперёд, и это было странно. Аластор всегда был наблюдателен. Он был тем, кто замечает вокруг всё, даже то, что порой другие стараются спрятать. Но сейчас он был погружён в себя, свои мысли и то, что произошло утром. Мысли сжались до той алеющей точки на пальце, которая всё ещё ныла, напоминая о том, что он сделал и о чём думать решительно не желал.  Они столкнулись плечами. Удар был неожиданным. Аластор потерял равновесие, ноты выскользнули из рук и веером разлетелись по полу, а сам он, не удержавшись, согнулся, опираясь на одно колено, чтобы не упасть окончательно. В движении этом было что-то неловкое и довольно комичное, но никто из наблюдавших за этим, не стал показывать участия, активно сдерживаясь, чтобы не засмеяться. В коридоре повисла неловкая тишина. Отовсюду можно было услышать лишь очень тихий, почти неразличимый шёпот удивлённых студентов, которые тут же делились друг с другом впечатлениями: «Опа нихуя!», «Смотри, Аластор упал…», «Как думаешь, они сейчас друг друга отпиздят?». Ниффти прижала руки к щекам и прошептала: «Ой, походу щас что-то начнётся!». Чарли обеспокоенно схватила Вегги за руку, вцепившись в неё так, что костяшки побелели. Вокс замер на секунду, оценивая ситуацию. Аластор сидел на полу, глядя на разбросанные ноты, и, кажется, не торопился их собирать. В его позе было что-то нарочито-театральное, словно он ожидал, что же будет дальше. Вокс присел на корточки.  Не говоря ни слова, он начал собирать ноты. Листик за листиком, аккуратно, не торопясь, складывая их в стопку. Пальцы его были быстрыми и точными, а каждое движение — почтительным и уважительным. Будто он поднимал не разрозненные листы бумаги, а нечто очень важное и хрупкое, требующее бережного обращения. Он не смотрел на Аластора, но чувствовал его колючий, испытывающий, провоцирующий взгляд, который заставлял его внутренности сжиматься в тугой комок. Аластор сидел, не двигаясь. Он смотрел на то, как Вокс бережно собирает его ноты, и ему это почему-то нравилось, хотя признавать он это не хотел. Ему было приятно, что Вокс не прошёл мимо, не выругался, не усмехнулся, не бросил колкое замечание и не сделал вид, что ничего не произошло, а просто наклонился и решил помочь. Это было правильно и очень важно. Вокс ни секунды не смотрел на Аластора, что выдавало в нём деланное равнодушие. Но по его поступку было предельно ясно, что полностью равнодушным он быть явно не может. Вокс собрал все листы, поднялся и протянул руку, наконец удостоив Аластора непроницаемым взглядом.  — Вставай, — сказал он деловым тоном, но в нём была какая-то странная, непривычная мягкость, от которой Аластору захотелось сделать всё наоборот. Аластор посмотрел на его руку, затем на лицо. Вокс смотрел на него спокойно, без вызова или насмешки, без той привычной злости, которая была между ними так долго. Он просто ждал какого-то ответа — отказа или согласия, будь то словами или жестами. Аластор протянул свою левую руку и позволил Воксу помочь ему встать. Ладонь Вокса была тёплой, сильные пальцы уверенно сжали чужую кисть и помогли подняться. Аластор не торопился их отпускать, и Вокс не торопился убирать. Всего одно мгновение они стояли так, держась за руки, словно в рукопожатии, пристально глядя друг на друга, скрывая в своих глазах то, что словами выразить было страшно. То, что не укладывалось ни в какие рамки, определения или удобные категории, которыми Аластор всегда любил оперировать. Аластор первым отдёрнул руку. Вокс отпустил. — Ноты, — сказал Аластор, протягивая руку за папкой. Интонация его голоса была хриплой и раздражённой, будто ему было трудно говорить. Вокс молча протянул ему папку. Потом, не спрашивая разрешения, отряхнул плечо Аластора, рукав его бордового плаща и пригладил его воротник, который чуть задрался от падения. Движения его были быстрыми и механическими, но в них чувствовалась забота, которую Аластор так старательно отвергал и так отчаянно хотел получить. Он не просил, но молча принял её, как принимают тепло после долгого холода. — Руки у тебя не из того места растут, — язвительно бросил Аластор, когда Вокс закончил. Звучал он как-то неуверенно, ведь он сам не верил в то, что говорит. — Ничего лучше не придумал, как ноты на пол разбрасывать? — Это ты их разбросал, — напомнил Вокс.  — Ты меня толкнул. — По сторонам надо смотреть. Вылетел тут из-за поворота как в жопу ужаленный!  — Кто бы говорил!  Аластор презрительно хмыкнул, поправил полы плаща и, не вымолвив больше ни слова, развернулся и пошёл в сторону зала. Вокс только проводил его своим недоумевающим взглядом, от чего Чарли, наблюдавшая за всей сценой, тихо выдохнула и обратилась к Вегги. — Ну ты видела? — тихо прошептала она. — Ага, — выдохнула Вегги, с равнодушием к самой ситуации, но с беспокойством за Чарли. — Я не знаю, что об этом думать. — А я знаю, — сказала Ниффти. Она успела подойти и заглянуть через плечо. — Давайте их шипперить! — Чего?! — в один спросили девушки. —  Ну это типа как в моих любимых книгах и сериалах! Когда персонажи ещё не мутят, но зрители хотят, чтобы замутили. Я видела, это точно любовь! Он его отряхивал и руку подал!  — Ниффти, — Чарли старалась говорить строго, но у самой губы уже дрожали от сдерживаемого смеха. — Что? Я серьёзно! Он бы не стал помогать, если бы ему было пофигу. А Аластор бы не позволил, если бы ему тоже было всё равно. Значит, они друг друга любят! Это же очевидно! Ну!  — Пошли уже на репетицию, — сердито ответила ей Вегги. — И ноты свои не забудь, а то оставишь на подоконнике как в прошлый раз и будешь всю репетицию у меня над душой стоять.  Ниффти подхватила ноты и умчалась в класс, оставив Чарли с Вегги в коридоре. — Думаешь, она может быть права? — спросила Чарли. — Не знаю, — ответила Вегги. — Но, может быть и да. По крайней мере, вроде им действительно не всё равно.

***

В хоровом классе уже собирались студенты. Ниффти заняла своё место рядом с Вегги во вторых сопрано и снова принялась усердно повторять, шепча свою партию: «Соль-до-си-ля-фа-соль...» Она старалась не смотреть в сторону рояля, где уже сидел Аластор, разминая пальцы. Ровно так же, как пыталась всеми силами не смотреть на место в середине, за пюпитром, куда с минуты на минуту придёт Вокс и начнёт распевать хор. Она смотрела только в ноты и раз за разом повторяла и повторяла, потому что знала — лажать сегодня нельзя. Сегодня всё должно быть идеально. Вокс зашёл в класс и быстро ввёл студентов в курс дела. Рассказал, над какими произведениями сегодня будет работать и какие ноты, соответственно, нужно достать. А затем, получив срочное сообщение, по-видимому, от Валентино или Вельветт, нервно сказал:  — Так, сегодня хор будет распевать концертмейстер. Мне нужно отлучиться ненадолго. Развернувшись в дверях, Вокс кивнул в сторону сидящего за роялем и негромко спросил:   — Ты же сможешь без меня распеть хор, да ведь, Аластор?  Аластор ничего не ответил. Он лишь недовольно посмотрел на Вокса и сдержанно кивнул.  — Славно. Буду через полчаса. — улыбаясь сказал Вокс и скрылся за дверью.  После ухода Вокса, хористы расслабились и некоторые даже позволили себе встать со своих мест, чтобы сходить за сумкой или поставить на зарядку телефон. Кто-то шушукался, кто-то дожёвывал сендвич, оставшийся с обеда, кто-то пил кофе из стаканчика. Аластору же не было до студентов никакого дела. Он неспешно открыл крышку рояля и сыграл пару аккордов, привлекая к себе внимание.  — Я попрошу всех сесть на свои места и начать распевку. Давайте распоёмся по мажорному трезвучию вверх и вниз.  — А на какой слог? — спросил кто-то из теноров, сидящих в конце зала.  — На «А». Вверх на легато, вниз на стаккато. И главное — помните, что звук должен быть округлым, а не плоским, чем вы часто грешите. Как понимаю, хормейстер это вам каждую распевку повторяет… — насмешливо заулыбался Аластор. — Ну что ж, начинаем!  Аластор подыгрывал распевку, но сам не пел. Он вообще никогда не любил распеваться вместе с хором, предпочитая объяснять всё на словах.  Всё шло хорошо. Студенты старались с первой же секунды. Единственное нарекание было к дисциплине, так как они позволяли себе иногда вставать с мест, выходить за водой или ещё куда. Это не было чем-то необычным, но Вокс такое не одобрял, поэтому всегда просил студентов заранее наливать себе воду или ставить на зарядку свои телефоны.  За время распевки, Вегги уже успела трижды переложить ноты с места на место в разном порядке, и, забыв, что они сегодня поют, подняла свой взгляд в сторону проходящего мимо хориста:  — Извините! — обратилась она к кому-то из басов. — Вы не знаете, с какого произведения мы сегодня начинаем?  — Спросите у Вокса, — буркнул бас, не отрываясь от телефона. — У Вокса? — переспросила Вегги и испуганно замолчала. В этот момент в класс вошёл опоздавший Энджел Даст. Он проскользнул в дверь так тихо, как только мог, стараясь не привлекать внимания, но опоздание на полчаса не заметить было невозможно. Благо, Вокс ещё не вернулся, иначе Энджелу было бы несдобровать. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, волосы были растрёпаны, а одежда  сидела на нём очень уж неаккуратно. Хаск, сидевший в басах, поднял голову и посмотрел на него тяжёлым, сочувствующим взглядом. Энджел сделал вид, что не заметил, и скользнул на своё место в тенора, стараясь не встречаться ни с кем глазами. — Ты где был? — прошипел сосед-тенор, молодой демон с козлиными рожками. — Спал, — буркнул Энджел, раскрывая ноты. — До полудня? — А тебе какое дело? Сосед хотел что-то ответить, но в этот момент в класс вошёл Вокс. Энджел выпрямился, стараясь принять максимально сосредоточенный вид. Он знал, что Вокс не прощает опозданий. За такое ведь могут и из хора выгнать. Даже несмотря на то, что теноров в хоре было не так много. А ведь Хаск его вряд ли простит, если такое случится. Но Вокс не посмотрел в сторону Энджела. Он прошёл к пюпитру, встал за него, раскрыл партитуру. И только тогда, когда все уже замерли в ожидании, он поднял глаза. — Энджел Даст, я видел, как ты бежишь в кабинет, — сказал он без лишних эмоций. — Опять опаздываешь. В следующий раз, я буду запирать дверь и не открою её до конца репетиции. Ты понял?  Энджел сжался, но не посмел возразить. Он только кивнул, хотя Вокс на него даже не смотрел, и стыдливо уткнулся в ноты. — Немного поменяем порядок, — сказал Вокс. — Сегодня начнём не с Рахманинова, а с Шёнберга. Уважаемые сопрано, вы вступаете на четвёртом такте, не тяните и смотрите на меня, я покажу вступление. Погнали. Он дал массивный ауфтакт, и хор запел. Ниффти пела, стараясь изо всех сил. Она следила за партитурой, за жестами Вокса, слушала голоса соседок, стараясь не сбиться и не фальшивить. В голове у неё звенело от напряжения, но она стойко держалась. Не хотела никого подводить. Не хотела, чтобы Вокс снова был в ней разочарован. Она знала, что он изменился и думала, что вряд ли он будет ещё кого-то бить крышкой по пальцам, но страх всё равно оставался. Хор пел ровно и уверенно. Все студенты очень старались. Чувствовалось, что они готовились, и от этого Вокс испытывал огромное удовлетворение от репетиции. Он дирижировал чётко, спокойно, понятно, без лишних жестов, и хор отвечал ему тем же. Всё шло так хорошо, что, казалось, любая заминка сейчас абсолютно недопустима и если кто-то вдруг ошибётся, плохо будет всем.  Аластор играл механически, на автомате, потому что знал этот аккомпанемент наизусть. Пальцы ловко играли нужные аккорды, и всё было прекрасно до тех пор, пока левая рука не должна была взять аккорд с нотой ми-бемоль в басу. Палец кольнуло, и Аластор чуть-чуть не дожал клавишу. Нота прозвучала, но слишком тихо, не полностью, и он знал: если кто-то и мог это услышать, то только Вокс. И Вокс действительно услышал. На удивление, он не подал виду, не остановил репетицию, не сделал паузы и не просил Аластора переиграть. Но он запомнил. Где-то на периферии занятого дирижированием сознания, мелькнула мысль: «Что-то не так». Но всё же, останавливать всех он не стал — пусть лучше студенты не отвлекаются и думают, что всё идёт по плану. В конце концов, Аластор никогда не допускал каких-то страшных ошибок в своей фортепианной игре. И в этот раз, все аккорды звучат приемлемо, так что, нет смысла прерывать мелодию из-за какой-то одной нотки.  Репетиция шла своим чередом. Хор пел, Вокс дирижировал, Аластор играл, но в какой-то момент боль в пальце стала настолько сильной, что он промахнулся по клавише. Звук, которого не должно было быть, резанул слух, и Аластор замер, согнувшись над клавиатурой.  Зал погрузился в колючую тишину. Студенты удивлённо переглядывались, не до конца понимая, что произошло. «Неужели сам Аластор мог так ошибиться?» — недоумевали они.  — Сейчас переиграю, — тихо, виновато сказал Аластор. Он не поднял головы, чтобы посмотреть хоть на кого-то, потому что чувствовал себя крайне неловко.  Ниффти зажала рот рукой. Она смотрела на Аластора, на его согнутую спину, на его дрожащие руки, зависшие над клавишами, и думала о том, что же сейчас будет. Сейчас Вокс разозлится и будет что-то вроде истории с Пентиусом, когда Вокс ударил того крышкой. Неужели он и Аластора так… Тогда они тут бойню устроят…  — Доставайте тогда новое произведение разберём, — сказал Вокс странно спокойным тоном, проходясь по рядам, раздавая недавно отпечатанные ноты. — Произведение называется Stabat Mater. Отдельное спасибо Бакстеру за то, что он сделал переложение для смешанного хора и напечатал нам всем партитуры. Работаем пока а капелла. Произведение новое, надо над интонацией поработать. Сначала сольфеджио, потом со словами. Всё, начинаем!  Ниффти выдохнула. Студенты зашевелились и начали перешёптываться, шурша нотами. Они не верили своим ушам. Неужели Вокс не вышел из себя? Энджел поднял голову от своих нот и посмотрел на Вокса. Тот с деловым видом быстро листал партитуру, чтобы наметить в своей голове план сегодняшней работы над произведением. Иногда он поглядывал на студентов, шёпотом обсуждающих новое произведение и переговаривающихся о том, что только что произошло.  — Начали, я сказал, — повторил он твёрдой интонацией. — Песня несложная, вы справитесь.  Хор послушно запел. Но, увы, несмотря на то, что произведение действительно не было сложным, уставшие хористы то и дело сбивались. Приходилось начинать заново и медленно читать с листа такт за тактом. Вокс же терпеливо, спокойно, без криков поправлял их, объясняя все тонкости, то и дело подходя к роялю, чтобы сыграть нужный аккорд и настроить хор на тональность, с которой они то и дело съезжали.  — Вторые сопрано, вы вместо малой терции идёте на большую, слышите? Зачем вы поёте до-диез вместо до? Это конечно очень интересно звучит, но здесь такого нет. Слушайте альтов, они в этих аккордах — ваш фундамент. Ещё раз.  Ниффти старалась. Она пела, глядя в ноты, стараясь не фальшивить и не пропустить ни одной ноты. Ей было трудно. Новый материал, незнакомый, сложный, но она не сдавалась. Она думала о том, как Вокс помогал ей на индивидуальных занятиях, как он сочинил для неё ту песню, как он терпеливо объяснял, показывал, ждал. Она не хотела его подводить. Аластор сидел за роялем, не двигаясь. Ему то и дело становилось ещё более неловко от того, что Вокс периодически подходил и что-то играл, не говоря Аластору ни слова и не прося его уйти. Он смотрел, как Вокс работает с хором, и чувствовал, как что-то в его отношении к нему меняется. Вокс был терпелив, внимателен и профессионален в своей работе. Любое его замечание было по делу. Его жесты и взгляды, точные и правильные, которые невозможно было не понять. В каждом ауфтакте чувствовалось истинное настроение музыки. Он видел и слышал буквально всё: кто фальшивит, кто не вступает вовремя, кто не до конца понимает, что от него хотят, — и объяснял так, что ошибки исправлялись сами собой. «Может, я был неправ, — подумал Аластор. — Может, не всё так однозначно». Аластор ненавидел признавать свою неправоту. Это всегда было для него больно, унизительно и противно. Но сейчас, глядя на то, как увлечённо и правильно работает Вокс, как он горит своим делом, Аластор понял: его обвинения в том, что Вокс плохой руководитель, были несправедливы. Жестоким он, может, и был, но жестокость эта была не ради жестокости. Он работал на результат и результат был налицо. — Теперь ритмично прочитаем слова, — сказал Вокс.  Аластор тихо поднялся, чтобы не мешать и вышел в коридор, стараясь идти как можно тише. Прохлада коридора успокаивала. Здесь было разительно тише, чем в зале и только голоса студентов доносились из-за закрытой двери. Голоса их сплетались в единый прочный купол готического собора. Это было великолепно. Множество голосов пели как один, заполняя слух своей гармонией. Аластор подошёл к окну, всё ещё слушая пение за закрытой дверью. В голове его крутились обрывки мыслей. О том, как Вокс собрал его ноты, помог встать, при этом не бросаясь оскорблениями. И этот момент, когда он заботливо отряхнул его плащ от пыли. Как он не устроил скандал на репетиции, когда Аластор ошибся. И как замечательно он работал с хором. «Он изменился, — подумал Аластор. — Или я просто не хотел этого видеть». Он не знал, сколько времени простоял вот так, глядя в окно, скрестив руки на груди и слушая гармоничную музыку. Может минуту? Или пять? Десять? Голоса в классе вдруг стали постепенно затихать. Пианиссимо хора было подобно утреннему туману над рекой, и когда голоса, замерев на последней кристально чистой ноте, постепенно растворились в тишине, Аластор обернулся, настороженно прислушиваясь. Через минуту за дверью раздался постепенно нарастающий гул множества голосов, разговаривающих друг с другом. Аластор услышал, как открывается дверь и студенты, переговариваясь, выходят в коридор. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал сложные места, кто-то спорил, кто-то просто молча выходил из класса, хлопая массивной дверью.  — До завтра! — крикнула Ниффти, пробегая мимо. В её звонком голосе слышалось невероятное облегчение, будто она только что сдала самый страшный экзамен в своей жизни. — До завтра, — ответил ей чей-то тихий, невысокий голос. Энджел вышел последним. Он шёл медленно, устало опустив голову, и не заметил стоящего у окна Аластора, который облокотился на стану, наблюдая за проходящими мимо хористами. Зато Аластор заметил, как Хаск, который уже вышел в коридор, остановился и подождал, пока Энджел поравняется с ним, чтобы молча взять его за руку. Энджел вздрогнул от неожиданности, но Хаск только крепче сжал его ладонь. Они ушли вместе, не сказав друг другу ни слова. Аластор подождал, пока все разойдутся, и вернулся в класс. Вокс стоял за пультом, приводя в порядок ноты, которые перепутались между собой после репетиции. Аластор подошёл к роялю и взял свои ноты, останавливаясь, глядя на Вокса. — Молодцы, — сказал Вокс, не оборачиваясь. — Хорошо поработали. — Ты их хорошо подготовил, — спокойно сказал Аластор.  Вокс обернулся. — Это моя работа, — сказал он. — Я знаю. Они помолчали. Аластор прошёл в сторону стульев, на которых обычно сидят хористы, и сел на ближайший к выходу. Тишина в пустом классе была окрашена лишь стуком ботинок по паркету и шуршанием одежды. Вокс опустился на стул по левую сторону от Аластора и посмотрел на него, опуская взгляд на его руки. Те лежали на коленях, сжимая папку. Пальцы были бледными, только на левой руке.  — Дай руку, — сказал Вокс. — Что? — Руку дай. Левую. Аластор не пошевелился. Вокс взял его руку сам, поворачивая ладонь Аластора так, чтобы можно было подробно её рассмотреть. Аластор не сопротивлялся. Он смотрел, как Вокс рассматривает его ладонь и безымянный палец, на котором алел заметный след от прокола иглой. Он смотрел на его большие, тёмно-синие пальцы касающиеся его собственных, тёмно-серых с красными коготками.  — Что это? — спросил Вокс, указывая на воспалённый след от прокола.  — Ничего, — ответил Аластор. — Не похоже на ничего.  — Зашивал плащ, укололся. — Аластор дёрнул рукой, вырывая её из крепкого захвата Вокса, и скрестил руки на груди. — Не твоё дело. — Ты не играл ми-бемоль в первом произведении, — сказал Вокс спокойно, и Аластор замер. — Я слышал. Ты пропустил ноту. А потом вообще промахнулся по клавишам. Что с пальцем? — Сказал же, укололся. Иголка была тупая, палец распух. Пройдёт. — Ты врёшь, — сухо сказал Вокс, констатируя факт.  — А ты опять начинаешь! — Аластор вскинул голову. В его глазах вспыхнула знакомая злость. — Думаешь, ты всё знаешь? Думаешь, я не могу просто так уколоться? — Можешь, — спокойно ответил Вокс. — Но тогда ты бы не реагировал так агрессивно. И не отмазывался поначалу. Значит, ты снова специально причиняешь себе боль?  Аластор молчал. Ему хотелось выкрикнуть что-то обидное, колкое, злое, это всегда спасало его в такие моменты. Но слова никак не шли, потому что они были бы ложью. А лгать Воксу, когда тот сидит рядом и смотрит на него своим пристальным взором, читая его насквозь, было невозможно. — Зачем ты это делаешь? — спросил Аластор, помолчав с минуту. — Делаю что? — Спрашиваешь, беспокоишься, смотришь на меня… — Аластор сделал паузу, и посмотрел прямо на экран Вокса, в его красные глаза.  Эта пауза была настолько заполнена неоднозначными чувствами, что Вокс невольно задержал дыхание. — Зачем? Зачем ты это делаешь? Вокс не ответил сразу. Он сидел, глядя на свои руки, на ноты в руках Аластора, на чёрный рояль в углу — на всё, что угодно, только не в глаза своего собеседника. — Потому что ты мне не безразличен, — сказал он наконец. — И как я ни старался тебя ненавидеть, это не так. И где-то в глубине моей души, я всё же надеюсь, и, кажется, замечаю, что и ты меня не полностью ненавидишь. Мы оба это знаем. Аластор смотрел на него. В голове было пусто и тесно одновременно. Беспорядочные мысли бились о стенки черепа, не находя выхода. Он снова хотел сказать что-то обидное, что заставило бы Вокса встать и уйти, но не мог. Ведь Аластор знал, что Вокс как никогда прав.  — Ты изменился, — устало сказал Аластор. — Я не менялся, — ответил Вокс. — Я просто перестал притворяться. Аластор хотел что-то сказать, но Вокс поднялся, поправил галстук и взял в руки свою партитуру. — Послезавтра репетиция, — сказал он. — Я тебя жду. Он направился к выходу, но на пороге остановился. — И руку вылечи, — бросил он через плечо. — Мне нужна качественная концертмейстерская работа.  Дверь закрылась. Аластор остался сидеть на стуле, глядя на закрытую дверь. В груди колотилось сердце, и он не знал, злиться ему или радоваться, ненавидеть или благодарить. В голове крутились слова Вокса: «Потому что ты мне не безразличен».  Он встал и вышел в коридор. Вокса уже не было, только тени плясали на стенах, да где-то далеко гудели лампы.  «Послезавтра, — подумал Аластор. — Послезавтра будет новая репетиция». Он посмотрел на свой палец. Красная точка на безымянном уже начинала темнеть, превращаясь в маленький, почти незаметный синяк. Он потёр его, чувствуя тупую, тянущую боль, и эта боль была сейчас единственной вещью, возвращающей в реальность.  — Идиот, — сказал он тихо, не зная, кого имеет в виду — себя или Вокса. — И ты тоже, Винсент.  Он вышел на улицу. Город встретил его своим привычным, грохотом, но Аластор не замечал ничего вокруг. Он думал о следующей репетиции. О том, как сядет за рояль, как поднимет руки Вокс, как хор запоёт, и как всё будет — неужели как в первый раз? Или по-другому? Он не знал. Но знал, что он точно придёт.