Ноктюрн второй

Вокс вернулся домой уже далеко за полночь. Город за окном давно затих, если, конечно, можно назвать тишиной этот привычный, въевшийся в уши адский гул, который никогда не смолкал полностью, но к трём часам ночи, становился хотя бы терпимым. Где-то вдали ночных улиц, что-то с треском упало на тротуар. Последовавший за грохотом короткий крик, не заставил себя долго ждать, и, резко затихнув, растворился в глубине между домов. Наступила относительная, обманчивая тишина, в которой каждая мысль звучит в десять раз громче.  Дверь за ним тяжело закрылась, с окончательным щелчком, оповещая немое пространство о прибытии опечаленного обитателя. Он не стал включать верхний свет. Стоял вот так, в полной темноте небольшой прихожей, опираясь спиной о холодное дерево двери, и тяжело дышал. В комнате пахло пылью, мебелью и его собственным парфюмом, уже почти выветрившимся после долгого дня. Чёрный галстук-бабочка, который он так тщательно выбирал перед концертом, теперь казался ему насмешкой, ибо в строгости своей, обладателя он не превосходил, и даже уступал. Вокс медленно стянул его с шеи, скомкал в кулаке и брезгливо бросил на пол. Пиджак последовал за ним.  В комнате было темно. Только один из многочисленных экранов на стене тускло мерцал, переливаясь синими и белыми полосами помех. Это мерцание успокаивало, напоминая белый шум старого радио и прохладный дождь за окном.  Всё тело ныло. И ныло оно не от усталости, а скорее от напряжения, которое не отпускало ещё с того момента, как Аластор сбросил его руки со своих плеч на террасе. «Не подходи ко мне». Слова зависли в мозгу, будто их выжгли на стенках черепной коробки. Вокс провёл ладонью теперь уже по своему экрану, чувствуя, как под тёмной кожей пробегают слабые электрические разряды. Помехи были тихими и ленивыми, но он знал: стоит только закрыть глаза и дать волю эмоциям, и они вспыхнут с новой силой. Он сел на край кровати, упёршись локтями в колени, и долго смотрел в темноту. Перед глазами всё ещё стоял образ встревоженно-злого Аластора в старомодном, тонком плаще с растрёпанными волосами и пушистыми оленьими ушками, которые дёргались от любого шороха.  Вокс вспоминал, как Аластор смотрел на него на балконе: в упор, с вызовом и колкой дерзостью, за которой он старался спрятать так и рвущийся наружу страх. Думал о том, как он сказал: «Ты манипулируешь мной, как и три года назад». О том, как он вырвался из его рук, и сбежал, оставив Вокса наедине со своими переживаниями на этом холодном, пустом балконе. «Я не манипулировал», — подумал он, и мысль эта была старой, как все три года, что прошли после того разговора. «Я просто сказал тебе правду». Но Аластор не хотел её слышать. Или хотел, но боялся. Или, может быть, слышал, но не мог поверить. Вокс не знал. Но он видел и явно понимал, что оба они ходят по замкнутому кругу, который надо срочно разрывать, ибо продолжается он слишком долго. А ещё он осознал, что он устал. Но не смотря на свою усталость, он всё равно не отступится. Вокс вдруг подумал о том, что было бы, наверное, очень интересно увидеть Аластора без его этой извечной притворной улыбки, которую он не снимал даже в моменты ярости. Он никогда не видел его таким. Увидит ли?  — Я не уйду, — прошептал он в пустоту. Голос его прозвучал хрипло, будто через старый, потрёпанный динамик. — Слышишь? Не уйду, как это делаешь ты. Даже если ты будешь меня отталкивать. Я всё равно буду рядом. Потому что…  Он не смог договорить. Ком в горле не давал словам вылететь наружу в пустоту комнаты.  Вокс лёг, не раздеваясь. Рубашка была слегка неуютной от вечерней прохлады, но ему было всё равно. Он лёг на спину, закрывая глаза. Экран ещё тихо мерцал, отбрасывая на потолок причудливые тени, и в этом мерцании было что-то гипнотическое, заставляющее мысли замедлиться и потерять чёткость и ясность. Они расплывались словами на старой, выцветшей афише. Мысль о сне пугала. Он словно заранее чувствовал что-то недоброе, что ожидает его этой ночью.  Сон пришёл не сразу. Сначала были обрывки: голоса, фразы, лица, нескладная музыка. А потом всё это исчезло, как после электрошока, и Вокс провалился в обжигающую холодом темноту.

***

Пустой коридор. Стены его изгибались мягко, словно живые, а паркет под босыми ногами ощущался тёплым и слегка влажным, будто только что на него пролилась свежая кровь. Лампы горели тусклым, глубоким красным светом. Каждый шаг отдавался в груди низким, вибрирующим гулом. Вокс шёл. Он знал, куда. В конце коридора, там, где должен был быть хоровой класс, уже виделась огромная приоткрытая дверь. Из щели лился густой, тёмно-красный свет и доносилась музыка. Вокс узнал в ней ноты той сонатины, что играла накануне Рози. Только она была гораздо медленнее и тяжелее, будто её играли под толстым слоем воды. Ноты тянулись, изгибались, превращаясь в стоны расстроенного рояля. Вокс толкнул дверь. Комната за ней была старой квартирой Аластора, в которой тот жил ещё в восьмидесятых. Только теперь она была огромной, искажённой, будто увиденной через выпуклый экран. Потолок бесконечно уходил вверх, а стены тревожно дышали. В центре величественно стоял чёрный рояль с блестящей поднятой крышкой. Вокс прошёл к роялю. Клавиши тускло блестели в полумраке, и на них выделялись чьи-то тёмные руки. Он не сразу понял, чьи, а потом узнал эти длинные, тонкие пальцы с аккуратными, чуть заострёнными алыми коготками. — Ты пришёл, — сказал Аластор, не оборачиваясь. Голос с лёгкой хрипотцой радиопомех звучал необычно, но в нём не было привычной колкости. Вокс перевёл взгляд на сидящую за роялем фигуру. Аластор был одет в бордовую рубашку с чёрными пуговицами, которая была небрежно расстёгнута до середины груди. Меж прядей растрёпанных волос виднелись маленькие оленьи рожки и пушистые уши, чуть откинутые назад. — Я всегда прихожу, — ответил Вокс. Аластор обернулся. В полумраке его лицо казалось совершенно другим. Не тем, которое Вокс видел почти каждый день, а тем, которое он иногда угадывал в редкие, короткие мгновения, когда улыбка на миг исчезала, а глаза становились тёплыми и живыми. Сейчас улыбки не было. Вокс, впервые за вечность, увидел его настоящее лицо без излюбленной маски. Без этой приклеенной, насмешливой гримасы, за которой Аластор прятал абсолютно всё. Губы его были чуть приоткрыты, и Вокс смотрел на них, не в силах отвести взгляд. Тёмно-бордовые, бездонные глаза с вертикальными зрачками смотрели прямо на Вокса. В них не было злости или страха. Только тихая, почти болезненная нужда. «Я никогда не видел тебя таким… — подумал Вокс, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Без этой проклятой улыбки. И от этого хочется вновь умереть и воскреснуть одновременно». Вокс шагнул ближе. Пол под ногами стал мягче, будто покрытый толстым, тёплым ковром из чужих воспоминаний. Каждый шаг отдавался в груди. «Я не должен здесь быть. Я не должен так сильно хотеть тебя увидеть. Но я устал притворяться. Три года я заставлял себя ненавидеть тебя. Три года я убеждал себя, что всё кончено. А стоит только посмотреть на тебя — и всё в одно мгновение рушится». — Я же сказал, что не уйду, — повторил Вокс твёрже. — Ты помнишь?  — А ты помнишь? — спросил Аластор почти шёпотом.  — Помню, — сказал Вокс, хотя не знал, о чём он спрашивает. Но это было правдой. Он помнил всё. Каждый взгляд, каждое слово, каждое случайное прикосновение. Всё, что было между ними, и всё, что могло бы быть. Аластор медленно встал из-за рояля. Движения его были плавными, спокойными, грациозными. — Чего ты боишься? — спросил Аластор, и Вокс узнал эти слова. Они были из одного из его снов. Этот сон снился ему много лет назад, когда он ещё не научился ставить блоки и ещё позволял себе думать о том, о чём думать совершенно нельзя. — Ничего, — ответил он. Теперь они стояли друг напротив друга. Расстояние между ними было меньше метра. Вокс почувствовал приятный запах тёплой крови на пожелтевших от времени книжных страницах. Обычно от Аластора пахло иначе: горьким кофе, металлом и флёром ночных выступлений в баре, где самые разнообразные алкогольные напитки лились рекой, а дым толстых сигар вытеснял собой почти весь кислород тесного помещения, въедаясь в одежду и под кожу.  «Этот запах… Сегодня он пахнет иначе, чем обычно. Я мог бы утонуть в нём. Я мог бы умереть, вдыхая его. Почему я раньше не понимал, насколько он мне нужен?» — Тогда почему ты стоишь так далеко? — вкрадчивым шёпотом озвучил Аластор.  Он сделал шаг. Затем ещё один. Теперь между ними осталось несколько сантиметров. Вокс видел, как медленно поднимается и опускается грудь Аластора под расстёгнутой рубашкой. Видел тонкую жилку на его шее, которая билась часто и неровно и как дрожат его тёмные ресницы. «Боже, как же я хочу прикоснуться. Просто… почувствовать тебя. Узнать, насколько ты настоящий». — Потому что ты сказал «не подходи», — тихо ответил Вокс. Аластор поднял руку. Алые, сухие, прохладные кончики его пальцев коснулись экрана Вокса. Прикосновение было холодным и одновременно обжигающим. Вокс замер, не дыша. Он чувствовал, как пальцы Аластора скользят по его лицу, и каждое прикосновение оставляло след, который хотелось продлить и усилить во множество раз.  — Я соврал. — Аластор вновь широко улыбнулся, гордясь собственной выходкой. — А ты всегда боялся. Что я уйду, не вернусь и что я… — он не договорил, резко перестав улыбаться. В этот момент улыбка исчезла полностью, растворившись в полумраке, словно её никогда и не было на этом безмятежном лице: чуть приоткрытые, мягкие, влажные губы, тёмно-бордовые глаза без толики насмешки. В них было столько голой, ничем не прикрытой нежности, что у Вокса перехватило дыхание. — Что ты? — спросил Вокс. Аластор не ответил.  Губы Аластора казались невероятно мягкими, хотя были испещрены оставшимися после многолетней улыбки трещинками. Они слегка блестели, будто он только что провёл по ним языком. Вокс смотрел на них и не мог отвести взгляд. Он видел каждую мелкую трещинку, каждую капельку влаги и каждый, едва заметный вздох. Вокс чувствовал его тёплое, неровное дыхание с лёгким металлическим привкусом на своём экране. Чувствовал, как дрожат пальцы Аластора, всё ещё лежащие на его «щеке». Чувствовал, как между ними натягивается что-то тонкое, почти звенящее, готовое порваться в любой момент. «Если я сейчас поцелую его… если я позволю себе это… всё изменится. Я не смогу потом притворяться. Я не смогу снова запереть это внутри. Но я и не хочу запирать. Я устал. Я так устал притворяться, что мне хватает его ненависти». Аластор наклонился ближе, и Вокс чувствовал его тёплое, сладкое и будто обещающее дыхание на своих губах. Его лицо было совсем рядом, и Вокс смотрел на эти губы, борясь с желанием и не в силах сделать шаг назад.  — Поцелуй меня, — внезапно сказал Аластор приказным тоном.  Вокс коснулся его лица. Кожа была гладкой и прохладной. Он чувствовал, как под его пальцами бьётся ровный, спокойный пульс. Такой же, как у него самого. Он притянул Аластора ближе, чувствуя, как их губы почти соприкасаются, а дыхание смешивается, замедляя время.  — Ты уверен? — тихо спросил он. Аластор не ответил. Он смотрел на него, и в этом беззащитном, открытом лице, было всё, что Вокс желал знать и так опасался спрашивать, но ждал годами. Их губы вот-вот коснутся. Вокс чувствовал тепло, которое исходит от Аластора, чувствовал, как его дрожащие пальцы сжимают его плечи, как он тянется к нему, как мир сужается до одной точки. До этих приятных губ, которые были так близко, что он уже ощущал их вкус, ещё не  успев испробовать.  «Ещё чуть-чуть. Одно движение. Я хочу почувствовать его губы. Хочу узнать, как он целуется, когда не прячется за своей улыбкой. Хочу, чтобы он наконец перестал бояться и позволил себе хотеть меня так же сильно, как я хочу его». Ещё немного…  Мягкие губы Аластора уже почти коснулись экрана Вокса, почти прижались…  И в этот момент Вокс резко проснулся.

***

Он подскочил на кровати с хриплым, прерывистым вдохом, и дышал так часто, глотая воздух, будто вынырнул из-под воды после долгого погружения. Сердце в грудной клетке колотилось настолько сильно, что экран дрожал и рябил. Помехи носились по нему с бешеной скоростью: белые, чёрные и красные вспышки, словно внутри него коротило проводку. Вокс не до конца понимал, где он, который час и сколько времени прошло с тех пор, как он закрыл глаза. Комната всё ещё погружена в тихую темноту, но за окном уже медленно светало небо, постепенно окрашивая всё в извечный, кровавый цвет, а экран на стене всё ещё мерцал, отбрасывая на потолок те же кажущиеся живыми тени, что и перед сном. В голове крутились обрывки сна: губы, пальцы, голос, который сказал: «Поцелуй меня», — и от этого голоса внутри всё горело и неумолимо требовало продолжения, которое так и не наступило. Он опустил взгляд. Простыня сбилась, рубашка расстегнулась, и он чувствовал, как тело помнит каждую малейшую деталь в этом сне: прикосновения, взгляды, слова. Между ног стоял такой твёрдый, болезненный, пульсирующий стояк, что Вокс невольно выругался сквозь зубы, сжимая кулаки. — Блять… Он провёл ладонью по экрану. Тот был до жути горячим, словно на нём только что запустили несколько сотен рпг одновременно.  Сон всё ещё стоял перед глазами. Такие желанные губы Аластора, его бордовые глаза без тени улыбки, его озорной голос, когда он сказал «я соврал». Пальцы на экране Вокса, тёплое дыхание. «Я не должен был видеть это. Не должен был чувствовать. Но я же заблокировал… я запретил себе! Почему именно сейчас? Почему этот сон? Почему он был таким… реальным?» Вокс сжал челюсти так сильно, что услышал, как скрипнули зубы. Раньше, много лет назад, подобные сны приходили почти каждую ночь. Горячие, мучительные, слишком реальные. После той последней ссоры три года назад, Вокс сам перенастроил свой внутренний экран, поставив фильтры и блоки, которые жёстко ограничивали входящие сновидения. Он тогда окончательно, казалось, запретил себе видеть Аластора даже по ночам. Видимо, сегодня защита дала сбой. Он встал. Ноги дрожали. Стояк не проходил, становясь ещё более настойчивым и болезненным, натягивая ткань брюк. — Блять, я не могу так… Если я буду вспоминать об этом, будет хреново. — сказал Вокс, смотря на дверь в ванную комнату. — Стоит только закрыть глаза, он снова здесь... будто он наконец позволил себе быть собой в этом сне…  — Ладно, — хрипло выдохнул он.  Он встал. Он заставил себя дойти до ванной. Холодая вода должна помочь смыть этот жар, который разлился под кожей и не даёт дышать. Он дошёл до ванной, включил холодную воду и встал под душ, не раздеваясь.  Холодная, обжигающая вода хлынула из крана, и он подставил под неё руки, ноги, голову, пока холод не проник под кожу, замедляя кровь и разгоняя прочь навязчивые мысли. Рубашка мгновенно намокла и прилипла к телу. Вода была ледяной, но это почти не помогало. Сон не отпускал. Губы Аластора, его дыхание, его голос… всё это было здесь, в этой маленькой, тесной ванной, в каплях воды, которые стекали по лицу, по шее, по груди. Вокс закрыл глаза. Он чувствовал, как тело неумолимо требует разрядки, как напряжение, накопившееся за вчерашний день, вечер, и, будто за все эти годы, пульсирует где-то глубоко, в самом центре, не оставляя в покое.  Он прислонился лбом к холодной плитке. Вода всё текла, мерно стуча по кафелю, успокаивая своим монотонным стуком. Он позволил руке скользнуть вниз. Движения были резкими и будто злыми. Он не думал о нежности или ласке. Перед глазами стоял лишь до боли знакомый образ Аластора, но без привычной улыбки. Как его губы были так близко и как тот снова растянул рот в широкой ухмылке, сказав: «я соврал». Как дрожали его холодные пальцы и горячее дыхание обжигало экран. Он вспоминал о том, что раньше такие сны случались часто. В первые годы после их знакомства, когда он ещё не понимал, что с ним происходит и каждое, даже случайное прикосновение Аластора, отзывалось внутри дикой дрожью, которую он не мог себе позволить по отношению к нему. Тогда он научился блокировать некоторые сны. Настроил экран так, чтобы сигнал гасил их на самом начальном этапе, не давая просочиться в воспоминания.  Но сегодня блок не сработал. Или он сам не захотел, чтобы он сработал. Вокс не знал, но сон был слишком реальным, слишком ярким и до ужаса неправильным. «Если бы это было наяву… если бы он действительно позволил мне приблизиться… я бы не остановился. Я бы целовал его до тех пор, пока он не забудет, как дышать. Пока он не перестанет бояться своих желаний и не признает, что тоже хочет меня». Вода лилась на него ледяными струями, а Вокс до боли кусал нижнюю губу, чтобы не застонать вслух. Рука двигалась резко, быстро и грубо, выжимая из тела напряжение, накопившееся за ночь. Он открыл глаза. В зеркале, запотевшем от воды, отражался его неяркий экран. Красные глаза, казалось, пытались погаснуть, скрывая от самого себя поганое ощущение стыда за свои мысли.  Когда всё закончилось, он ещё долго стоял под душем, тяжело дыша, и смотрел, как вода смывает следы на кафеле. — Какой же ты мудак, Винсент, — сказал он своему отражению.  Экран медленно успокаивался. Помехи уходили, но в голове всё ещё звучал едва различимый, высокий голос Аластора с приятными радиопомехами: «Я соврал». Вокс выключил воду. Он минут пять стоял, глядя в одну точку, и вдруг понял, что не сможет больше уснуть. Не после этого сна. Он вышел из душа, оставляя за собой мокрые следы, и подошёл к окну. Сейчас, в предрассветные часы, Пентаграмм сити казался более тихим и спокойным. Вокс смотрел на небо, которое медленно светлело, превращаясь из багрового в серое, из серого в ярко лиловое, и думал о том, что сегодня он снова увидит Аластора. Сегодня он снова встанет за пульт, а Аластор сядет за рояль, и всё будет как обычно. Наверное…  — Я тоже соврал, — тихо сказал он в пустоту комнаты. — Я тоже соврал, когда говорил, что смогу ждать. И впервые за долгое время, на его экране маленькой электрической искоркой блеснула невесомая, едва заметная, но такая искренняя улыбка.

***

Та же глубокая ночь. Аластор влетел в свою квартиру, громко хлопнув дверью, и быстро запер её на три резких оборота. Тонкий плащ казался невероятно тяжёлым и неудобным после трудного дня, ощущаясь на плечах гораздо сильнее и неприятнее, чем обычно. Он медленно снял его, бросил на спинку стула и начал расстёгивать рубашку на ходу. Пуговицы поддавались с трудом, пальцы всё ещё слегка дрожали. Аластор прошёл в спальню и тяжело опустился на кровать, не снимая рубашку до конца. Лёг на бок, закинув одну руку за голову, и уставился в стену. «Что я делаю… — с грустью думал он. — Почему я позволил ему подойти так близко? Почему не оттолкнул сразу? Почему я хотел, чтобы он подошёл ещё ближе?» Он закрыл глаза.

***

Сон врезался в сознание быстро, насильно, против воли и желания.  Изгибающиеся стены его старой комнаты казались зловещими в тёмно-красном свете ламп. Аластор видел множество клавиш, хаотично расположенных на клавиатуре собственного рояля. Под ногами ощущалась теплота и влага залитого кровью паркета.  Аластор решил сыграть наипростейшую гамму в тональности До-мажор, но вместо неё полились звуки печальной сонатины, что сочинила Рози. Он медленно и тяжело давил на клавиши, щипцами выдёргивая звук из инструмента.  Рубашка расстёгнута, волосы взъерошены вечерним ветром. Он почувствовал, как к нему приближается чья-то фигура. Ровный электронный свет осветил клавиши.  Аластор не обернулся. «Почему я здесь? Почему не ухожу? Почему мне так хочется остаться?» Собственный голос прозвучал необычайно нежно и, вместе с тем, предельно серьёзно:  — Ты пришёл. «Зачем я это сказал? Зачем я вообще заговорил? Я должен был молчать. Должен был прогнать его. А вместо этого я сижу здесь и жду, что он сделает дальше». Знакомая фигура остановилась в шаге от него. Теперь он стоял совсем рядом. Аластор чувствовал знакомый запах, по которому он так скучал эти три года. Свежие морские аккорды смешивались с яркими нотками лимона, разбавляя собой тёплый запах электричества, исходящий от кожи Вокса. «Ты слишком близко, Винсент. Я могу почувствовать твоё дыхание. Неужели ты совсем не научен чувству такта? Но почему мне так нравится? Прошу, подойди ближе. Положи свои руки мне на плечи… Я не должен хотеть этого. Я не должен чувствовать, как внутри всё закипает, когда ты смотришь на меня. Я боюсь… Если позволю себе почувствовать… то уже не смогу остановиться». — Я же сказал, что не уйду.  — Ты помнишь?  — Помню.  — Чего ты боишься?  — Ничего.  — Тогда почему ты стоишь так далеко? Аластор встал и сделал пару шагов навстречу. Теперь между ними почти не было расстояния.  «Ещё ближе… Хочу почувствовать тебя. Хочу, чтобы ты перестал держать эту дистанцию. Нет, нельзя. Это предательство самого себя, но… чёрт, как же я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне». Вокс поднял руку и коснулся его щеки. Прикосновение было тёплым и ласковым.  Аластор смотрел на его экран и на эти красные гипнотизирующие глаза. Неожиданно для себя, Аластор приказал, чуть понизив тон: — Поцелуй меня.

***

Пробуждение было внезапным, словно Аластора окатили ледяной водой. Реальность громким хлопком врезалась в сознание. Ещё секунду назад он был готов провалиться в эту липкую, до тошноты приятную фантазию, а теперь лежал на прохладных простынях в спокойной темноте своей комнаты.  Он сел на кровати так быстро, что закружилась голова и сердце пропустило несколько быстрых ударов. Дыхание было рваным, руки дрожали. — Что… что это было?! — Прохрипел он сонным голосом.  Он провёл ладонью по покрытому холодной испариной лбу. Воспоминания о странном сновидении нахлынули волной. В голове незатихающим эхом звучали его собственные слова: «Поцелуй меня». «Я сказал это? Я действительно это сказал? Я просил его поцеловать меня? Что со мной не так?! Я ненавижу его. Я не могу этого хотеть. Это ошибка, сон, галлюцинация. Просто бред моего сознания! Я не должен был позволять себе такое даже во сне». Аластор встал. На ватных ногах он прошёл на кухню, включил свет и поставил вариться крепкий кофе. Пока кофе заваривался, он стоял у окна, обхватив себя руками, и пытался вытравить из головы образ Вокса. Его глаза, дыхание, приятный тембр голоса. — Забудь. Просто забудь. Это ничего не значит. Просто сон. Если я позволю себе это… если я признаю… всё рухнет. Я не выдержу. Я не выдержу, если он снова меня обманет. Или хуже — если он ответит». Кофе готов. Аластор налил себе полную чашку, сделал большой глоток и поморщился от горечи. Достал с полки солонку и добавил пару щепоток соли.  — Да, вот так уже лучше.  Он допил кофе, поставил чашку в раковину и пошёл собираться в консерваторию. Сегодня репетиция. Сегодня он снова увидит Вокса. И он сделает всё, чтобы никто, а особенно, сам Вокс, не понял, что ему снилось этой прохладной ночью.