Каденция

В Пентаграмм-сити утро никогда не наступало по-настоящему. Оно сменяло собой ночь как чередуются фазы при биполярном расстройстве, обновляя одну форму безумия на другую, не менее тяжёлую для психики. Тяжесть утра дышит и стонет, истекая смешивающейся с неоном кровью. Переливается всеми оттенками багрового и фиолетового, втягивая в свои глубины ищущих мимолётного забвения грешников, и с отвращением выплёвывает обратно тех, кому это забвение не по карману. У каждого здесь своя цена, своя сделка и своя незаглушаемая боль, которую он топит в дешёвом алкоголе, дорогом кокаине или в чужих пустых и ненужных телах. Энджел Даст знал об этом всё. Он сам был частью этих предрассветных часов, когда багровое марево за окнами клуба «Hell 666» становилось чуть светлее, приобретая грязный, пыльный оттенок запекшейся крови. Он был их плотью и кровью, их голосом и бесконечным, отчаянным криком.  Этот клуб располагался в самом сердце развлекательного квартала круга гордыни, где его неоновая вывеска горела ярко до рези в глазах, а внутри пахло так, словно само отчаяние решило сдохнуть и разложиться под неоновыми лампами. Этот омерзительный запах приторных, дешёвых духов смешивался с ароматом спирта, пота и кокаина, превращаясь в некий въедливый, сладко-горьковатый смрад, который невозможно выветрить ни с одежды, ни из лёгких, ни из памяти.  Трёхэтажное здание из чёрного стекла и стали, с огромными окнами, затянутыми плёнкой, сквозь которую угадывались силуэты танцующих, изгибающихся, падающих и встающих снова пьяных посетителей. Оно было похоже на огромный, светящийся изнутри гроб, в котором хоронили живых, но заведомо пропащих.  Энджел Даст не чувствовал своих ног. Он вообще мало что чувствовал, учитывая, что закинулся дурью за полчаса до выхода на смену, чтобы выжечь к чертям собачьим собственный гиппокамп и префронтальную кору головного мозга.  И вот сейчас он стоял за кулисами, прислонившись спиной к холодной стене, и пустым взглядом уставился в противоположную стену, пока гримёрша — низенькая, пухлая демоница с вечно недовольным и усталым лицом — поправляет его длинные накладные ресницы, слишком красивые для того, чтобы быть настоящими. Она работала быстро, не глядя. Подушечки её пальцев двигались с механической точностью, слегка касаясь щёк Энджела, и только иногда, когда он вздрагивал от очередного вскрика из зала, она замирала на секунду, но тут же продолжала, будто ничего не случилось. — Ну что? Готов, красавчик? — спросила она, отступая на шаг, чтобы оценить результат. Энджел посмотрел на себя в зеркало. Оттуда на него смотрело чужое лицо: бледное, с подведёнными, огромными глазами, губами, накрашенными так ярко, что они казались кровоточащей раной на этом бескровном лице, и с идеально уложенными волосами, которые блестели под светом софитов. — Всегда готов, — отстранённо ответил он будто бы со стороны. Голос прозвучал как тень, словно он говорил не сам, а кто-то другой выплюнул слова за него. Образ того, кого он играл каждую ночь. Он ничего не боялся, не чувствовал и не помнил.

***

Он вышел на сцену. Мир вокруг превратился в набор ярких, дергающихся кадров под оглушающий, бьющий по вискам бит, который вытеснял из головы любые мысли. Противно-розовый свет ударил в лицо, ослепляя своими жаркими, слепящими лучами. На секунду всё вокруг исчезло, растворившись в этом резком сиянии и бесконечном, всепоглощающем шуме. А потом он увидел их. Грешников, которые пришли посмотреть. И каждый из них хотел кусочек его плоти, времени и боли. И он готов был всё это отдать, потому что это было единственное, что он умел.  Музыка агрессивно грянула, пульсируя давящими басами, которые отдавались в груди, в голове и в каждой клетке тела. Энджел сделал шаг вперёд и ухватился за шест. Он двигался как в бреду, безупречно крутясь на шесте с отточенным изяществом, которое приходит только после сотен часов неимоверной душевной боли. Его длинные, пушистые ноги обвивали холодный металл, а четыре руки двигались в такт музыке, создавая иллюзию чего-то неземного и ангельского. Но внутри он был пуст. Тело двигалось само по себе, по привычке грациозно изгибаяясь. Оно тянулось, летело вниз по шесту, поднималось, и каждый жест был отточен до автоматизма, и болезненно иллюзорной уверенности, что он здесь по своей воле. Руки скользили по металлу, ноги очерчивали в воздухе круги, волосы разлетались по плечам, и на секунду он даже поверил, что может взлететь. Но он не летел. Публика неистово кричала. Он слышал их голоса сквозь музыку и собственное дыхание, смешавшееся с биением сердца. Они звали его по имени, что он здесь носил, и он улыбался им давно выученной, притворно-сладкой улыбкой, которая ничего не значила и скрывала всю его боль. «Ми, фа-диез, соль-диез, ля, си — мерно стучало в мозгу, вопреки дикому ритму клуба. — до-диез, ре-диез, ми. Гамма Ми мажор…». Чтобы не видеть потных лиц грешников в первом ряду, их сальных взглядов и тянущихся к его пушистому, белому меху лап, Энджел то и дело закрывал глаза и представлял себе хоровой зал консерватории. Прохладный, свежий воздух, запах старой бумаги и строгое лицо Вокса у дирижерского пульта. Там он был музыкантом. Там он был кем-то значимым. Здесь он был просто мясом в розовых перьях. — Эй, сучка! Двигайся живее! — выкрикнул кто-то снизу, швыряя в него скомканную купюру. Энджел оскалился в привычной, приторно-сексуальной улыбке, хотя его мутило. Он прогнулся назад, касаясь затылком собственных пяток, и в этот момент наркотик накрыл его с новой силой. Звуки клуба превратились в нестройный гул, а перед глазами зардели искры. Потом были руки. Чужие, противные, горячие и грязные руки. Казалось, этих потных, жадных, алчущих лап было не меньше сотни, и они тянулись к нему, хватая за бёдра и похабно гладя грудь. Он позволял, потому что это было частью его игры, частью роли и того приговора, который он сам для себя выбрал и незатейливо подписал в правом нижнем углу. Эта жизнь выбрала его. Он чувствовал их смрадное дыхание на своей нежной шее и жирные от еды пальцы на своей тонкой талии. И эти омерзительные губы там, где не должно было быть губ. Ему осталась лишь закрывать глаза, чтобы не видеть. Один из них — здоровый, лысый демон с бычьими рогами — увлёк его в приватную комнату, не спрашивая и не дожидаясь согласия. Энджел пошёл, ведь это его работа. И так было проще, чем сопротивляться, а потому, он уже давно научился отключать себя в такие моменты.

***

В маленькой, душной каморке застоялся вязкий, ядовитый запах перегара, застарелого пота и едкого, прогорклого, дешевого лубриканта, который десятилетиями впитывался в облезлые стены и пол. Грузный демон с бугристой, сальной кожей, взял Энджела за горло и наотмашь швырнул на оплёванную клеенку кушетки, и Энджел, подчиняясь, бесчувственно упал, не издав ни звука, словно неживая, тряпичная кукла, у которой подрезали нити. Он молчал, даже когда лопатка болезненно ударилась о ржавый железный каркас, а затылок встретился с липкой поверхностью матраса. Он не пытался встать и противостоять, глядя пустым, выжженным взором в потолок, где тускло горела красная лампочка, заливая всё вокруг цветом сырого, заветренного мяса.  Пока демон, тяжело и хрипло сопя, судорожно возился с ширинкой, путаясь толстыми пальцами в собственных складках жира, Энджел заставил свой разум уйти.  Он думал о какой-то совершенной херне: о том, как правильно ставить мундштук трубы, чтобы шёл ровный звук, и о том, как пахнет свежий лак в репетиционном зале...  Но реальность врывалась внутрь через запахи: от клиента несло гнилыми зубами и кислым, старческим потом, смешанным с запахом спирта. Тяжёлые, мозолистые лапищи с силой впились в бёдра Энджела, сминая белый мех и вжимая его в трещины на клеенке.  Демон навалился сверху, обдав его жаром своего липкого тела. Энджел почувствовал, как чужое, нетерпеливое естество грубо и без малейшей подготовки, врезается в его изнемождённое тело. Резкая, острая боль разорвала его изнутри, заставляя пальцы судорожно скрючиться, впиваясь в рваный поролон. Он лежал под клиентом неподвижно, не пытаясь изображать стоны, а лишь зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли светлые круги и искры.   Слышались только влажные, тошнотворные звуки трения плоти о плоть и хриплое, сдавленное, животное сопение сверху. Клиент закинул голову Энджела назад, вжимаясь своим бугристым лицом в его шею, оставляя там дорожки вязкой слюны и желтые пятна от табачного дыма. Энджел чувствовал каждую пульсацию этой чужой, мерзкой жизни внутри себя. Ощущал, как саднит кожа и омерзительная, липкая жижа течет по бедрам, пачкая кушетку и его собственные ноги. Демон кончил быстро и позорно, содрогаясь всем своим грузным телом.  Энджел ощущал, как внутри разливается горячая, мерзкая, вязкая жидкость, перемешивая кровь и дешевую смазку. Клиент отстранился, вытирая член прямо о мех на животе Энджела, и, пошатываясь, стал застегивать штаны. Он даже не взглянул на лицо своего «приобретения». Для него это была просто дырка в куске мяса, за которую уплачено. Бросив на залитую биологическими жидкостями кушетку несколько измятых, мокрых купюр, демон вышел, громко хлопнув дверью. Энджел не шевельнулся. Он лежал в этой липкой, вонючей жиже, чувствуя, как она впитывается в уже не такой белоснежный мех. Его взгляд всё так же был прикован к красной лампочке.

***

Потом он сел, ища в кармане маленький, завёрнутый в фольгу пакетик. Пальцы дрожали, когда он разворачивал его. Он насыпал белый порошок на тыльную сторону ладони и поднёс его к носу. Один глубокий вдох, и мир заискрился, засветился, заиграл яркими, неестественными красками. Боль отступала, становясь совершенно другой. Такой далёкой, пластиковой, ненастоящей, словно случилась не с ним, а с кем-то другим, кого он давно забыл. Он вышел в коридор и пошёл к уборной, чтобы привести себя в порядок. В зеркале отражалось то же лицо, что и в начале вечера, только теперь тени под глазами стали глубже, а улыбка жёстче и острее. Он поправил ресницы, стёр с губ размазавшуюся помаду, нанёс новую, и вернулся в зал. Музыка всё играла, грешники танцевали, и Энджел снова вышел на сцену. Смена ещё не закончилась.  Он крутился на шесте, изгибался, улыбался, и голова его была пустой и лёгкой, как воздушный шар, который вот-вот улетит, и он летел вместе с ним. Выше, дальше, туда, где нет боли, где нет этих мерзких рук и бесконечного, всепоглощающего света.

***

Когда музыка наконец стихла а свет погас, к нему вальяжно подошёл Валентино. — Энджел, — позвал он своим низким голосом, сладким и липким, как мёд. — Иди сюда. Энджел спустился со сцены и понуро пошёл за ним, не думая ни о чём и ничего не чувствуя. Ноги несли его сами, и он шёл, словно на эшафот, зная, что наверняка ему снова будет больно. Но также он понимал, что это обязательно закончится. Смена вот-вот подойдёт к концу, скоро наступит утро, а затем и день. И всё повторится снова.  Кабинет Валентино находился на втором этаже, в самом конце коридора, за тяжёлой, обитой кожей дверью, которую Энджел ненавидел больше всего на свете. Здесь пахло деревом, отменными сигарами и дорогим, ягодно-пряным парфюмом. В воздухе витал почти неуловимый аромат крови. Его собственной крови, которую он проливал здесь так часто, что запах буквально въелся в стены, ковёр и кожу кресел, стоящих вдоль стен молчаливыми свидетелями.  Валентино закрыл дверь на ключ и молча продефилировал к стоящему почти посередине кабинета креслу. Он достал сигару на длинном мундштуке, поджёг её и развалился в кресле. Окутанный облаком розового дыма, он казался ещё холоднее и безжалостнее, когда смотрел на Энджела оценивающим взглядом. Его очки-сердечки мерцали в полумраке кабинета, отражая свет мониторов, на которых крутились нарезки из свежеотснятой порнографии. Энджел стоял перед ним, чувствуя, как действие химии начинает медленно и болезненно угасать, оставляя лишь дрожь в коленях и сухость во рту.  — Ты сегодня был вялым, Ангел, — протянул Валентино. Его голос, обычно вкрадчивый, сейчас слегка вибрировал от сдерживаемого недовольства. — Мои клиенты жалуются, что ты не вовлечён в процесс. О чем ты думаешь, когда проводишь время с клиентом? О своих долбаных нотах? — Вал, я же отработал полную смену… — голос Энджела сорвался на хрип. —  Заткнись! — Валентино резко поднялся. Его огромные крылья затрепетали, заполняя пространство комнаты. — Ты стал слишком много времени проводить в этой консерватории. Ты опаздываешь на съемки! Ты думаешь, Оверлорды будут ждать, пока ты доиграешь свою гребаную партию? Он подошел вплотную, возвышаясь над Энджелом, как кошмар из глубин сознания. Резким движением он схватил его за горло и толкнул на диван. — Я учусь играть на трубе, — попытался оправдаться Энджел, будто разговаривая с самим собой. — Это важно для меня. — Важно? — Валентино внезапно рассмеялся, ослабляя хватку. Он сбавил свой тон до притворно-ласкового и вкрадчиво продолжал. — Ты и так умеешь играть на трубе, Ангелочек. Твоя труба — это возбуждённые хуи наших клиентов. И самый лучший инструмент — твоё тело, мой сладкий. Оно приносит нам хорошие деньги, а консерватория отнимает у тебя время. Время, которое ты мог бы провести здесь. С теми, кто тебя действительно ценит. — Я не брошу учёбу, — упрямо и твёрдо возразил Энджел, несмотря на своё жалкое положение. Валентино перестал притворяться ласковым. Он до хруста сдавил тонкие запястья Энджела, с новой силой сжимая его горло. Их лица разделяли считаные сантиметры, и Энджел чувствовал дыхание своего сутенёра. Оно было горячее, с запахом мятных леденцов, которыми он всегда заглушал горький вкус табака. — Моя маленькая сучка не хочет бросать учёбу? — хищно улыбаясь спросил он. — А кто тебе позволит выбирать, Ангел? Сильный удар пришёлся в живот, и Энджел согнулся пополам, выдыхая жгущий лёгкие воздух.  Следующий удар настиг также внезапно, не давая Энджелу оправиться после первого. Он пришёлся по лицу, в область скулы, где уже был старый, не успевший зажить, синяк.  Энджел сполз с дивана на пол, не в силах встать. 

***

А затем, Валентино оттрахал его так, будто пытался выбить из него всю ту «чистоту», которую Энджел пытался сохранить для консерватории. Это было грубо, грязно и унизительно. Валентино рвал его одежду, кусал плечи до крови, оставляя глубокие отметины, которые не скроет ни один грим. Энджел зажмурился, царапая пальцами пол. Он не стонал и не плакал. Не было сил. Он лишь безмолвно ждал, когда, когда эта экзекуция закончится.

***

— Сегодня ты не пойдешь на репетицию, — прошипел Валентино ему в самое ухо, вжимая его щёку в холодный пол. — У нас съемка в восемь вечера. Групповуха. Ты будешь там вовремя, или я переломаю тебе ноги. — Нет… — Энджел попытался вывернуться. — Завтра важный прогон, Вокс сказал что… Это было фатальной ошибкой. Упоминание другого Оверлорда окончательно сорвало Валентино крышу. Он отстранился, но лишь для того, чтобы нанести очередной болезненный удар. Тяжелая ладонь впечаталась в лицо Энджела, отбрасывая его к столу. Последовала ещё череда самых разных ударов: под дых, в челюсть, по ребрам…  — Ты — моя собственность! — орал Валентино, нависая над окровавленным пауком. — Ты принадлежишь этой студии! И ты, ублюдок, будешь жрать дерьмо, если я этого захочу!

***

Когда всё закончилось, Энджел лежал на полу, свернувшись калачиком, и смотрел на свои окровавленные руки. Он думал о том, что сегодня он не досчитал. Сбилсе где-то после сорока ударов.  Валентино стоял над ним, спокойно и жеманно поправляя манжеты со скучающим видом. — В следующий раз, — сказал он, — ты подумаешь, прежде чем огрызаться. А теперь убирайся. И чтобы в восемь вечера ты был здесь. Валентино схватил Энджела за волосы и потащил к выходу. Дверь черного входа распахнулась, впуская холодный утренний воздух. Одним мощным толчком Валентино вышвырнул его на улицу, прямо в грязную лужу у мусорных баков. — Приди в себя к восьми, сучка!

***

Энджел обессиленно упал на мокрый, скользкий асфальт, не желая подняться или даже двинуться с места. В пересохшем рту ощущался явный металлический привкус крови, не дающий сдавленно простонать от боли. Кровь из разбитой губы тонкой струйкой стекает на подбородок. Боль чувствовалась везде. Она пульсировала в ребрах, жгла кожу на спине и разрывала голову изнутри. Наркотик окончательно отпустил, оставив его один на один с этой мрачной реальностью. Предрассветное небо над головой было тёмным, коричневатым и тяжёлым. В нём не было звёзд и каких-либо намёков на лучшее. Только далёкие, мертвенно-бледные огни неона отражались в лужах и его грустных глазах, в его крови, которая медленно растекалась по асфальту, смешиваясь с дождевой водой из луж, становясь всё бледнее, всё прозрачнее и незаметнее. Время потеряло значение. Он смотрел на свои руки, на длинные, розовые когти, которые так старательно наращивала гримёрша, и думал о том, что завтра она спросит, куда он дел добрую половину из них. И он скажет, что они сломались, когда он случайно упал. А она не поверит, но ничего не скажет, удостоив Энджела лишь томным, устало-равнодушным взглядом.  Наконец, он попытался подняться, но руки подогнулись, и он снова рухнул в жижу. — Ну и видок у тебя, малец, — раздался тихий, хриплый голос из темноты. Энджел не сразу понял, чей это голос, а потом узнал этот низкий, немного ворчливый бас, который он слышал на репетициях и в коридорах консерватории.  Энджел медленно обернулся. На штабеле деревянных ящиков сидел Хаск. Он выглядел как обычно: поношенный костюм, угрюмое лицо и неизменная бутылка дешёвого пойла в массивных лапах. Он курил какую-то вонючую сигарету, и огонек её тлел в полумраке подворотни.  Хаск спрыгнул на землю и подошел к Энджелу. Он молча протянул ему руку, помогая встать. Энджел взял его руку. Ладонь Хаска была тёплой, сухой, и когда он потянул его вверх, Энджел почувствовал, как боль отступает, как мир перестаёт кружиться, и остаётся только эта сильная, тёплая рука, этот голос и эти глаза, смотрящие на него так, будто он чего-то стоит. Он встал, покачиваясь, и Хаск поддержал его, обнимая за плечи и прижимая к себе. Энджел почувствовал запах старой кожи и табака, и этот запах был таким родным и приятным, что он прикрыл глаза, мечтая о том, чтобы хотя бы на несколько секунд просто раствориться в нём.  — Ты… ты чего здесь? — выдержав минутную паузу прохрипел Энджел, вытирая кровь тыльной стороной ладони. — Тебя-идиота жду, — Хаск протянул ему зеленоватую бутылку. — Пей. Это поможет. Энджел сделал большой глоток. Горькая жидкость обожгла слизистую горла и мгновенно разлилась по телу приятным теплом, притупляя шок. Он припал к стене, тяжело выдыхая. — Опять он тебя отделал? — Хаск закурил новую сигарету, глядя куда-то вдаль. — Как всегда. Говорит, чтобы я бросил консерваторию. — И что, думаешь бросить?  — Нет. Это… это единственное место, где я не чувствую себя шлюхой. — Да уж, бросать нельзя, — проворчал Хаск. — Не хватало мне ещё, чтобы мой тенор свалился в канаву и не пришёл на репетицию. Вокс меня убьёт.  Энджел коротко рассмеялся, и от смеха заболели рёбра.  — Твой тенор, — повторил он. — Слышишь, как звучит? — Заткнись, — буркнул Хаск, продолжая поддерживать, чтобы Энджел не упал. Хаск вздохнул, выпустив струю горького дыма и приобнял Энджела крепче.  Утренняя прохлада обтекала их, как холодная вода, и здесь, в этом маленьком, тесном пространстве между двумя телами, было тепло, было тихо и спокойно. — Пойдём, — сказал наконец Хаск. — Провожу тебя до твоей комнаты в общаге. Энджел смотрел на его вечно угрюмое лицо, на эти усталые кошачьи глаза с чёрными склерами, на эту неловкую, не привыкшую к нежности фигуру, которая сейчас стояла перед ним, готовая защитить и увести отсюда в другой мир, где не было Валентино и этой проклятой боли.  — Ладно, — сказал он. — Пошли.

***

Хаск помог ему привести себя в относительный порядок. Они медленно побрели по просыпающимся улицам. Город вокруг них начинал гудеть своим привычным шумом: грешники постепенно вылезали из своих нор, а где-то вдалеке слышались крики и выстрелы. — Слушай меня, — вдруг решительно сказал Хаск. — Мы с тобой оба на поводках. Я — у Радио-демона, ты — у этого мотылька. Мы — рабы, Энджел. Но если ты хочешь выжить там, наверху, среди этой музыкальной элиты, учись у лучших.  — У кого, например? — удивлённо спросил Энджел?  — Да хоть у Аластора. — Улыбаться, когда тебя жрут живьем?  — Именно. Запри все свои чувства в самый глубокий сейф и проглоти ключ. В консерватории сейчас пахнет гарью. Вокс и Аластор сейчас как два оголенных провода. Если ты покажешь им свою слабость, тебя просто испепелит их разрядом. Будь камнем. Пой свою партию так, будто от этого зависит твоя жизнь.  Они шли медленно, потому что Энджел не мог быстрее, ведь каждый его шаг отдавался в рёбрах, спине и ватных ногах, которые беспощадно ныли и всё ещё помнили металлический шест, мерзкие руки и избиения. Хаск шёл рядом, держа Энджела за руку, готовый удержать, если тот вдруг упадёт.  Небо над головой светлело, огни неона гасли, уступая место утреннему сумраку, и в этом сумраке Энджел видел вымученные лица прохожих, спешащих по своим делам. Они никогда не узнают, что он чувствует, о чём думает, на что смотрит в минуты, когда мир замирает и отступает боль, когда остаётся только тишина и этот человек рядом. Когда они подошли к величественному зданию консерватории, небо уже окрасилось в ярко-лиловый цвет. Громада здания выглядела торжественно и пугающе. — Хаск, — сказал Энджел, когда они дошли до консерватории. — Что? — Спасибо, — Энджел попытался улыбнуться, но разбитая губа тут же отозвалась резкой болью. Хаск остановился и медленно посмотрел на него. В глазах его было что-то, чего Энджел не мог понять, однако, оно заставляло сердце биться чаще, а дыхание становиться глубже. — Не за что, — сказал он. — Пойдём, помогу тебе умыться. А то вид у тебя такой, будто тебя только что вытащили из котла.

***

Они вошли в молчаливое здание. Консерватория встречала их утренней тишиной пустых коридоров. Можно было услышать, как стучат собственные шаги, бьётся сердце и как дышит рядом тот, кто нужен больше всего на свете. Прошли в крыло общежития. Лифт почти бесшумно отворил им двери, приглашая на нужный этаж. Третий этаж, комната номер двадцать семь.  Хаск достал из кармана Энджела ключ вошёл в комнату, открывая запертую на один поворот дверь. Он усадил Энджела на мягкую кровать, нашёл аптечку и начал обрабатывать ссадины. Его пальцы работали на удивление осторожно, что наталкивало на вопросы о том, что же ещё умеют эти сильные руки. Энджел смотрел, как они двигаются, останавливаются и снова продолжают орудовать ватками и бинтами, приводя побитого в лучший вид. — Больно? — спросил Хаск, осторожно касаясь ваткой разбитой губы. — Нет, — ответил Энджел. — Врёшь. — Немного. Хаск убрал руку. Он снизу вверх посмотрел на Энджела изучающим взглядом, сидя перед ним на корточках.  — Ты не должен там работать, — сказал он. — Ты знаешь. — Знаю, — ответил Энджел. — Но мне нужно. — Зачем? — Чтобы помнить, кто я. Хаск молчал. Он смотрел на Энджела с пониманием и состраданием.  — Ты — музыкант, — сказал наконец Хаск. — Ты — тенор в хоре. У тебя прекрасный голос. Ты не тот, кем он тебя сделал. Эти слова падали в пустоту, которая была внутри Энджела так долго, и заполняли её, медленно и осторожно, но настойчиво, как вода заполняет сухую землю, давая жизнь тому, что считалось мёртвым. — Обними меня, — попросил он, и его голос слегка дрогнул. Хаск не ответил. Он сел на кровать рядом с Энджелом и чуть подался вперёд, обнимая его. Хаск прижал его к себе, и Энджел почувствовал, как его надёжные руки обхватывают его спину и крепко сжимают, не давая упасть. Он закрыл глаза, уткнулся лицом в плечо Хаска, и впервые за долгое время позволил себе заплакать. Слёзы текли по щекам и впитывались в мягкую шерсть Хаска, оставляя на ней темноватые, влажные пятна, и Хаск не говорил ни слова. Он просто был рядом и ждал, когда этот поток иссякнет и наступит тишина, в которой они оба смогут снова дышать. — Всё, — сказал наконец Энджел, отстраняясь. — Всё, хватит. Хаск отпустил его. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал Хаск. — Завтра репетиция. — Сегодня, — поправил Энджел. — Уже сегодня. — Да, в четыре часа. Сегодня, — согласился Хаск. — Ты же придёшь? — Приду, — ответил Энджел. — Обязательно. Он лёг на кровать, чувствуя, как тело проваливается в мягкость одеял, а веки тяжелеют. Хаск сидел рядом.  — Спокойной ночи, — сказал Хаск. — Спокойной ночи, — ответил Энджел. Он закрыл глаза. За окном уже рассвело, и в этом свете было обещание нового дня, новой надежды и новой жизни. Ведь он знал, что есть тот, кому он нужен и ради кого он сегодня встанет, пойдёт на репетицию, и будет самозабвенно петь свою теноровую партию.