Ауфтакт

Сначала была темнота, похожая на ту, что накрывает в приватных комнатах, когда Энджел отключает сознание, чтобы ничего не чувствовать. Потом темнота стала серой, а затем мутно-белой, и только потом он понял, что смотрит в потолок собственной комнаты в общежитии консерватории. Тело всё ещё ныло. Рёбра, спина, челюсть, голова и даже пальцы на ногах, хотя их никто не трогал. Боль была привычной, старой знакомой, которая посещала его всегда после смены у Валентино. Энджел знал её раскладку, как выученную до дыр гамму: где ноет, где тянет и где стреляет при резком движении. Сегодня больно было везде. Он медленно сел на кровати, опираясь на подушку, и осмотрелся. Комната залита серым, предзакатным светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Часы на тумбочке показывали без четверти два. Он проспал почти до обеда. Это казалось странным, ведь обычно после таких ночей он не спал вовсе, лежа с открытыми глазами и смотря на пляшущие по стене тени от постепенно гаснущих перед рассветом уличных фонарей. Хаска рядом уже не было. Подушка хранила лишь слабый запах табака и чужой кожи. Энджел провёл ладонью по пустому месту, чувствуя, как под пальцами скользит прохладная простыня. Хаск ушёл давно. Наверное, ещё утром, когда Энджел провалился в тот беспамятный, тяжёлый сон без сновидений. На тумбочке рядом стояла тарелка. Энджел не сразу понял, что это. Он потёр глаза и сфокусировал взгляд. Тарелка была белой, с синей каёмкой по краю. На тарелке лежали две ароматные булочки с сахарным кремом, который поблёскивал в тусклом свете, застыв на поверхности хрустящей, золотистой корочкой. Рядом с тарелкой лежала записка. Энджел взял её. Почерк был небрежным, угловатым, буквы прыгали вверх и вниз, будто тот, кто её написал, злился или куда-то очень спешил: «Съешь, тощий ты придурок. К четырём чтобы был на хоре. Хаск». Энджел прочитал дважды, потом в третий раз. Уголки его губ дёрнулись вверх, хотя разбитая губа тут же отозвалась острой, колющей болью. Он не смог улыбнуться. Получилась какая-то кривая, жалкая гримаса, которая, наверное, выглядела страшнее, чем если бы он просто заплакал. Булочки приятно пахли сдобой и ванилью. Энджел вдруг понял, что чертовски голоден. Он не помнил, когда в последний раз нормально ел. Вчера? Позавчера? Между съёмками и репетициями он перехватывал какие-то крошки, запивая их энергетиками или алкоголем, что давали в клубе, но это была не еда в привычном её понимании.  Он протянул руку к булочке, но замер. Часы показывали без пяти два. Занятие по трубе у Зестиала начиналось ровно в два. — Блять, — выдохнул Энджел. Он спустил ноги с кровати, и тело прострелило сильной волной боли, что перед глазами поплыли белые искры. Рёбра ныли, спина горела, а где-то внизу живота пульсировала тянущая боль, напоминающая о вчерашнем кошмаре. Он с минуту постоял, держась за спинку кровати, пережидая приступ боли и головокружение.  Он спешно натянул брюки, нашёл на полу относительно чистую рубашку, набросил её на плечи, не застёгивая. В зеркале, висящем на двери шкафа, отразилось бледное, осунувшееся лицо с синяками под глазами и разбитой губой. На скуле алел свежий кровоподтёк, а на шее темнели следы чужих пальцев. Энджел отвернулся от зеркала. Ему не хотелось смотреть на себя в таком виде. Он и так знал, что выглядел он как перекрученный в мясорубке кусок мяса, выброшенный на помойку ввиду его испорченности. Он вздохнул и выбежал в коридор, забыв закрыть дверь. Булочки так и остались стоять на тумбочке.

***

В туалете консерватории Энджел заперся в кабинке и долго стоял перед зеркалом, рассматривая своё отражение при ярком, белом свете ламп, которые гудели под потолком, раздражая слух своим монотонным, назойливым жужжанием. Он достал из кармана маленькую косметичку, что всегда носил с собой на случай, если нужно быстро привести лицо в порядок перед выходом на сцену или после того, как Валентино устроит ему очередное унижение.  Тональный крем ложился на ссадины плохо. Они проступали сквозь слой макияжа, как пятна на старой, выцветшей стене, которую штукатурили уже миллион раз, но она всё равно оставалась грязной и неровной. Энджел нанёс второй слой. Стало лучше, но не идеально. Синяк на скуле всё ещё угадывался, если присмотреться.  — Да похуй, — сказал он в зеркало своему отражению. — Вокс и так увидит. Он подумал о Воксе и почему-то вспомнил его лицо, а точнее, экран, на котором в моменты ярости начинали метаться белые и чёрные полосы помех. Вокс был страшен в гневе. Энджел видел подобные его проявления множество раз, когда в очередной раз опаздывал на репетицию, или где-то в коридорах, проходя мимо, замечая неладное в своём хормейстере. В такие моменты Вокс смотрел на него так, будто собирался разорвать на части электрическим разрядом, хоть и старался делать вид, что спокоен, экран всегда выдавал его раньше. Энджел не привык задумываться о причинах такого поведения, ведь у каждого в голове свои тараканы, но сейчас, стоя перед зеркалом, всё же появились некоторые вопросы.  — Ага. Вокс увидит и ничего не сделает, — продолжил он, разговаривая сам с собой. — Ему насрать. Как всегда насрать. Но в глубине души Энджел знал, что это неправда. Воксу было не насрать, просто он не умел показывать это так, как другие грешники. Вокс всегда показывал заботу через требования, строгость и бесконечные упрёки в духе: «ты можешь лучше». И это было даже страшнее, чем если бы он просто игнорировал. Энджел подвёл глаза, сделал глубокий вдох и вышел из кабинки.

***

В коридоре, у выхода из уборной, его внезапно перехватила Ниффти. Она выскочила из-за угла, как чёртик из табакерки, и едва не врезалась в Энджела. Её огромный глаз стал ещё больше от удивления, но затем резко сузился, задумчивым взглядом пробегая по его лицу, шее и рукам. — Ого, — сказала она, ничуть не смущаясь. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. Лапуля, ты в порядке? — В полном, — соврал Энджел, и Ниффти понимающе кивнула. Оба понимали, что это ложь, но сейчас обсуждать это явно не хотелось.  — Ну ладно, — она не стала давить. — Ты на трубу, да? Прикинь, я сегодня домашку по дирижированию выучила! Но Вокс меня всё равно убьёт, потому что я не выучила до конца.  — Ага, — пожал плечами Энджел. — Это его стиль преподавания. — Неправда, — возразила Ниффти с какой-то странной убеждённостью и упрямством. — Он просто хочет, чтобы мы научились. Он не злой, строгий просто.  Энджел усмехнулся. Улыбка вышла кривой и болезненной. — Мне кажется, ты слишком хорошо о нём думаешь. — А ты слишком плохо, — парировала Ниффти. — Но это неважно. Ты слышал, что говорят про Вокса и Аластора? — Опять? — Энджел закатил глаза. — Только не говори, что там опять что-то серьёзное по типу убийства какого-то. Мне это не очень интересно.  Ниффти прижала руки к груди и мечтательно закатила глаз. — Нет-нет. Что ты? Я вообще не об этом, — Ниффти расплылась в довольной улыбке. — Я их шипперю! Они идеальная пара! Оба музыкальные, оба плохие мальчики и оба очень красивые! Они созданы друг для друга! Я читала кучу книг, где такие персонажи в конце концов мирятся и целуются под дождём. — Под дождём? — переспросил Энджел, стараясь не рассмеяться, потому что смех отдавался болью в рёбрах. — Ну да, — загадочно подтвердила Ниффти. — Или на крыше. А я бы хотела увидеть их поцелуй в концертном зале после того, как все ушли. Я уже придумала десять сценариев! Хочешь, расскажу? — Не надо, — поспешно сказал Энджел. — Я и так всё понял. Ниффти, ты безнадёжна. — Я романтичная натура потому что, — поправила Ниффти с каким-то безумным огоньком во взгляде, который появлялся, когда она говорила о любви, тараканах или о том, как хорошо было бы кого-нибудь убить. — А ты просто не веришь в чудо. — В Аду нет чудес. Ниффти на секунду задумалась, а потом равнодушно пожала плечами. — Тогда мы их создадим сами! Ладно, мне пора, а то Вокс будет злиться ещё до того, как я сяду за пианино. Увидимся на хоре!  — Увидимся, — кивнул Энджел. Они разошлись в разные стороны. Лёгкой и быстрой, летящей походкой, Ниффти быстрым шагом пошла в сторону кабинета Вокса, а Энджел побрёл к лестнице, ведущей в инструментальное крыло, где его уже ждал Зестиал со своей вечной трубой и бесконечными гаммами, которые Энджел ненавидел всей душой, но продолжал играть, потому что это было единственное, что оставалось, когда всё остальное отнимали. Нет, разумеется, Энджелу нравилось играть на трубе, но он частенько был подвержен извечной проблеме всех начинающих музыкантов, когда нравится играть то, что отлично выучил, а разбирать новое решительно не желаешь, потому что это долго, муторно и некрасиво. 

***

Дрожащие, тонкие пальчики опустились на холодную клавиатуру старенького фортепиано.  Ниффти играла произведение, которое Вокс сочинил специально для неё. Простое двухголосие для детского хора. Она просидела над ним две ночи подряд, в процессе подписывая словами непонятные ей ноты. И пусть это покажется смешным и нелепым для профессионалов, но она ведь только учится. Ниффти была рада, что почти доучила произведение, а тараканы в коробке слушали и даже, кажется, одобрительно шевелили усиками. Она играла не идеально, но чисто и ровно. Без фальшивых нот, не сбиваясь с ритма и темпа, с правильными интервалами, которые она так долго не могла запомнить. Вокс молчал. Он сидел в кресле напротив и почти не смотрел на неё, периодически отводя взгляд в окно и бесшумно вздыхая. Ниффти заметила это не сразу. Сначала она была слишком сосредоточена на нотах, на своих пальцах, на том, чтобы не сбиться и не перепутать голоса. Но когда она доиграла до середины и рискнула оглянуться на своего преподавателя, чтобы поймать его взгляд, она увидела, что Вокс совсем не смотрит на неё, и, видимо, не слушает. Он смотрел сквозь. В окно, куда-то вдаль, туда, где, наверное, было что-то важнее, чем Ниффти и её дурацкая фортепианная игра несложной партитуры.  — Маэстро? — тихо позвала она. Вокс не ответил. — Маэстро! — повторила она громче, и он вздрогнул, будто его разбудили посреди глубокого сна. — Что? — рассеянно и нервно спросил он.  — Я сыграла, — сказала Ниффти, показывая на пианино, решая попытать удачу и немного соврать. — Всё произведение сыграла. Как Вам?  Вокс помолчал несколько секунд, а потом устало и отстранённо провёл ладонью по экрану.  — Я слушал. Да, этого достаточно. Нормально.  — Но Вы меня не слушали, — возразила Ниффти. Вокс посмотрел на неё усталым, равнодушным взглядом. На его экране медленно и лениво пробегали белые полосы. — Ты сыграла правильно, — сказал он наконец. — Я слышал. Этого достаточно. Эм… давай теперь одной рукой играй альтов, второй рукой тактируй ими и пой партию. И вступления со снятиями показывай обязательно.  — Какую партию?  — Сопрано… наверное… да, сопрано пой.  — И играть альтов? Почему?  Вокс тяжело вздохнул, с разочарованием смотря на Ниффти.  — Ты не знаешь? Правой рукой дирижируешь альтам, левой играешь их партию. При этом, чтобы я засчитал, что ты выучила партитуру, тебе надо петь партию сопрано. Потом попрошу наоборот.  — Ладно… — Ответила Ниффти с нотками боязни в голосе. Всё-таки, она не доучила, поэтому пользовалась любой возможностью избежать ошибок.  И всё же, Ниффти правильно тактировала: она показала все вступления, снятия и даже ни разу не сбилась с сетки на три четверти. И, доиграв почти до самого конца, она остановилась в нерешительности, побаиваясь продолжить. Она вновь обернулась в сторону Вокса и увидела, что тот всё так же не заинтересован в том, как она справляется.  — Эм… извините, — Ниффти нашла в себе силы подать голос. — Я доиграла. Как Вам?  — Нормально.  Ниффти хотела спросить, что же такое с ним приключилось, раз он такой потерянный, отчего смотрит в одну точку и так сухо отвечает, но не решилась. — Ну раз всё… Может, я могу идти? — робко спросила она. — Да, иди, — кивнул Вокс с безразличием в голосе. — И чтобы на хоре была ровно в четыре. Ниффти молча взяла свои ноты, встала и медленно вышла за дверь, опасаясь, как бы её не окликнули. Стоя в тёмном коридоре, она прислонилась к стене, успокаиваясь от минувшего напряжения. — Да что с ним такое? — прошептала она в пустоту. — Он сегодня сам не свой. Она вдруг вспомнила об Аласторе. Этот интересный момент, когда Вокс помог ему встать в коридоре. Тогда они смотрели друг на друга так, словно хотели одновременно друг друга и убить и поцеловать. Это статическое напряжение, казалось, невозможно было пропустить.  — Да! Точно шиперим, — с уверенностью сказала она себе под нос и пошла к хоровому классу. До репетиции оставалось всего полчаса, а ей ещё нужно было найти Бакстера и рассказать ему о своих подозрениях.

***

Ах этот приятный запах старого дерева и тихий полумрак, нарушаемый лишь негромкими перешёптываниями нескольких студентов, собравшихся в зале за двадцать минут до начала хора. Хоровой зал был как всегда прекрасен своим непоколебимым состоянием. Ниффти, Бакстер, Энджел и Хаск сидели на стульях в первом ряду. Вокса ещё не было, и можно было расслабиться. Ниффти устроилась на стуле с левого края, где сидят вторые сопрано, Бакстер сел рядом, хотя его место было в баритонах. Энджел и Хаск тоже заняли два стула неподалёку.  — Я вам сейчас такое расскажу, — заговорщицким шёпотом начала Ниффти, подаваясь вперёд. — с Воксом сегодня что-то не то. — А с ним когда-то бывает то? — буркнул Хаск, не глядя на неё. — Нет, я серьёзно! Он сегодня на занятии смотрел в стену, не слушал и реагировал странно. Я сыграла произведение почти целиком, а потом остановилась в самом неожиданном месте — этому хоть бы хны! Даже не посмотрел в мою сторону. Сказал, что «слушал». Но это же неправда! Бакстер задумался, поправляя ноты в своей папке. — Может, он переживал о чём-то? — О чём? — Ниффти всплеснула руками. — О чём можно переживать на занятии по дирижированию, если не о дирижировании?  — Может, об Аласторе, — тихо сказал Энджел, и все трое молча уставились на него с широко открытыми глазами.  — То есть, ты это тоже заметил? — спросила Ниффти. Это придавало ей какой-то немыслимой уверенности в собственной правоте.  — Трудно не заметить, — пожал плечами Энджел. — Я сначала поржал, а потом подумал. И действительно. Смотрят друг на друга так, будто... Ну, ты понимаешь. — Как в моих любимых книгах! — подхватила Ниффти. — Когда герои вроде ненавидят друг друга, но на самом деле хотят поцеловаться! Это же классика! Хаск фыркнул. — Это идиотизм. Вокс и Аластор — два конченых психопата. Если они когда-нибудь сойдутся, консерватория рухнет. — Или наоборот, — возразил Бакстер. — Может, они уравновесят друг друга. Аластор слишком хаотичен, а Вокс излишне контролирующий. Вместе они могли бы создать что-то… интересное. — Ты рассуждаешь как теоретик, — сказала Ниффти, и Бакстер не понял, комплимент это был или оскорбление. — А ты как рассуждаешь? — спросил он. — Как романтик, — гордо ответила Ниффти. — Я верю, что они будут вместе! И я дождусь этого момента, даже если мне придётся подождать тысячу лет!  — Если не сдохнешь раньше, — заметил Хаск. — Не сдохну, — парировала Ниффти. — Мы все здесь бессмертны, если нас не убьют. Так что у меня есть время. Они помолчали. В зале было тихо. И только гул вентиляции под потолком разбавлял обстановку, успокаивая мысли своим монотонным шумом, а где-то в коридоре слышались неспешные шаги.  — А давайте тогда поспорим на сто адских баксов, — Неожиданно предложил Хаск. — Я ставлю на то, что они вообще не сойдутся. Слишком разные.  — Ставлю двести, что сойдутся. — незамедлительно ответила Ниффти.  Остальные тоже сделали ставки. На то, сколько времени это замёт, как долго будет продолжаться, и в конце, между ними начал стремительно разгораться спор о том, кто же в этой паре актив, а кто пассив.  — Так, хватит! — Бакстер вдруг резко прервал оживлённый спор, зашедший явно не в ту степь. — Давайте заканчивать с этим.  — Ладно, — сказала Ниффти, вставая и отряхивая юбку. — Скоро хор начнётся. Я пока схожу, налью воды, чтобы на репетиции не бегать. И вы тоже, давайте по местам, а то Вокс придёт, увидит, что мы сидим не там, и устроит разнос. — Ему сейчас не до нас, — заметил Энджел, но всё же пересел на своё место в тенорах. Хаск как всегда угрюмо подвинулся следом.

***

Прохлада пустого кабинета была необычайно приятной и успокаивающей. Пустой стул за фортепиано напоминал Воксу о недавно закончившемся занятии и начале нового. Он уже поправил свой галстук, пригладил антенны, но выходить не торопился. До репетиции оставалось пятнадцать минут, и он знал, что должен идти, но что-то держало его здесь, в этой тихой, полупустой комнате, где пахло старыми нотами и его собственным парфюмом, который он сегодня снова нанёс, ведь что может быть приятнее, чем запах прошлых счастливых моментов? Когда-то Аластор невзначай заметил, что ему «не неприятен» этот аромат, хотя он «слишком громкий, как и его обладатель». Он опять подумал об Аласторе. Мысль, старая, заезженная до дыр, как пластинка, которую слушают каждый день, но не могут выбросить, потому что она слишком дорога сердцу, крутилась в голове Вокса на фоне остальных многочисленных мыслей. Он прокручивал в голове их последний разговор, если это вообще можно было назвать разговором. Он сказал: «Я не уйду». Аластор ответил: «Не подходи ко мне». И ушёл. С их последней встречи прошло всего несколько часов, но сегодня они казались Воксу вечностью. Сегодня он увидит его. Сегодня они снова будут в одном зале, разделённые несколькими метрами паркета и огромной, непреодолимой стеной невысказанных слов. И этот сон… Вокс надеялся хотя бы сегодня поговорить без конфликтов и этих дурацких смешанных чувств со стороны Аластора.  Он встал, поправил полы пиджака, взял партитуру и вышел в коридор. Он шёл медленно, наслаждаясь этими последними минутами перед тем, как войти в зал и снова встретиться взглядом с тем, кто был ему так дорог все эти несколько десятков лет, что они знакомы. Сердце громко стучало, мешая думать. Помехи бегали по лицу, отражая его внутреннее состояние, но Вокс не обращал на них внимания. Главное, чтобы студенты не заметили. И чтобы Аластор не заметил. Или хотя бы сделал вид, что не заметил.  Он вошёл в класс ровно в четыре.

***

— Концертмейстер задерживается, как погляжу? — озадаченно спросил Вокс, видя пустое место за роялем.  — Наверное… — пожали плечами студенты, в надежде, что концертмейстер и не придёт, чтобы репетиция отменилась или хотя бы сократилась на полчасика.  — Хорошо, в таком случае, я предлагаю кому-то из вас самостоятельно распеть хор.  Студенты стыдливо молчали. Ни один не решался попрактиковаться в игре несложных распевок для хора.  Вокс обвёл аудиторию строгим взглядом. В зале воцарилась тишина. Студенты старательно изучали носки своих ботинок и ворсинки на одежде, лишь бы не встретиться глазами с хормейстером. — Лес рук, как я погляжу, — в голосе Вокса прорезался металлический сарказм. Он чуть улыбнулся, поправил манжеты рубашки и повернул голову левее. — Ниффти!  Она вздрогнула так, будто её ударило током. Её пальцы, судорожно сжимавшие край нотной тетради, казалось, побелели от страха.  — Д-да, господин Вокс? — Давай, иди за рояль, — почти приказал он. — Хороший дирижёр должен уметь не только махать руками, но и работать с хором. В этом нет ничего сложного — начни с тонического трезвучия в До мажоре, а затем иди вверх по полутонам.  Ниффти засеменила к инструменту, практически спотыкаясь на ватных ногах. Огромный черный рояль казался ей в этот момент монстром, готовым проглотить её целиком. Она уселась на край банкетки, едва достав ногами до педалей. Её маленькие ладошки похолодели, когда она коснулась клавиш. — Начнём с простого квинтового хода «До-Соль-Фа-Ми-Ре-До» на «Мия», затем по полутонам вверх, — сухо скомандовал Вокс, встав у стены и сложив руки на груди. Ниффти взяла первый аккорд. Звук вышел робким и неуверенным. Хор лениво подхватил «Мияяя...». На третьем аккорде Ниффти, ослеплённая нервным тиком и страхом подвести наставника, громко промахнулась, и вместо того чтобы сыграть ноту «фа-диез», она сыграла обычную «Фа».  Хор запнулся. Привыкшие к мажорной гамме студенты, недоумевающе покосились в сторону Ниффти. Кто-то усмехнулся, кто-то посочувствовал, а кто-то начал вполголоса допевать какую-то мелодию, которую напомнила эта ошибка.  Вокс не шелохнулся, но его экран на долю секунды пошёл мелкой рябью помех. Его явно это раздражало.  — Заново, — чеканно произнёс он. — Ниффти, мы сейчас в Ре мажоре, там Фа-диез, а ты Фа-бекар играешь. Соберись и включай голову.  Она сглотнула, чувствуя, как лицо обдает жаром стыда.  «Дура ты невнимательная!» — кричал её собственный мозг.  Она ударила по клавишам снова, но пальцы, ставшие ватными, вдруг соскользнули с клавиатуры. Опять фальшь, и на этот раз, ещё более явная. — Так, стоп, — Вокс подошёл ближе. Он не кричал, но его голос вибрировал от скрытого электрического напряжения. — Посмотри на свои руки, Ниффти. По тебе видно, что ты боишься. Этот страх не даёт тебе расслабиться и сыграть как надо. И заметь, — Вокс широким жестом обвёл хор. — Все это ощущают, а оттого и звук некачественный. Ещё раз, медленно. Хор, не расслабляться! Сейчас вы пели плоско, так нельзя. Направьте звук как бы внутрь себя. Круглее, объемнее, и главное, на опоре!  Ниффти чувствовала, как на глазу выступает слеза. Ей хотелось провалиться сквозь этот полированный паркет, лишь бы не ощущать на себе этот строгий, требовательный взгляд Вокса и насмешливое молчание хористов. Каждый её промах отдавался в груди физической болью, будто Вокс бил её электричеством за каждую неверную ноту. Она видела, как он недовольно поджимает губы, и это казалось гораздо хуже любых замечаний. В его глазах она должна была быть хорошей, прилежной ученицей, а она просто мазала мимо клавиш под взглядами пятидесяти человек.  

***

Аластор неторопливо шёл по улице. Репетиция уже началась. Он знал это по часам, которые показывали пять минут пятого. Он мог бы прийти вовремя, и даже пораньше, как делал всегда, но сегодня решил иначе. Сегодня он намеренно решил опоздать. Он и сам не до конца знал, зачем это делает. Быть может, чтобы проверить реакцию Вокса. А возможно, чтобы показать, что ему всё равно. Или чтобы Вокс сам подошёл к нему после репетиции и спросил о причине такого пренебрежительного отношения как опоздание без предупреждения, и тогда можно будет ответить колкостью, съязвить, ответить так, чтобы Воксу стало как можно больнее, а затем гордо уйти, лишив Вокса дара речи, оставив его одного в пустом классе.  Аластор усмехнулся своим мыслям. Какие же они по-детски глупые, недостойные такого сильного демона, кто убивал грешников десятками и пускал их крики в эфир по радио под аккомпанемент джазовых импровизаций. А он думал о том, как привлечь внимание Вокса, как заставить его смотреть на себя, как сделать так, чтобы он не мог отвести взгляд. — Ты жалкий, — сказал он себе вслух. Проходивший мимо демон покосился на него с недоумением, сочтя мимолётно брошенную незнакомцем фразу за знак.  Аластор вошёл в консерваторию, когда часы показывали десять минут пятого. Мрачные коридоры молчаливо встречали его привычным полумраком. Все студенты и преподаватели уже сидели по кабинетам, и только из хорового зала доносился громкий унисон смешанного хора и заглушаемый им звук фортепиано. Кто-то играл простую распевку и неумолимо лажал.  «Неужели это Вокс так играет?» — Подумал вдруг Аластор, тут же осознав, что явно ошибается. — «Ну нет, Вокс не может так плохо играть простые распевки».  Аластор остановился у двери, прислушиваясь. Мажорная распевка скачком от примы до квинты, а затем поступенно вниз снова до примы. Проще простого, но, видимо, чьи-то мозги не были способны на запоминание или простейший музыкальный анализ, а неуверенные пальцы совершенно не умели обращаться с инструментом.  — Интересно, кто этот придурок? — прошептал он, толкая дверь.

***

Вокс заметил Аластора сразу, как только тот зашёл. Он появился в дверях как раз в тот момент, когда Ниффти пыталась сыграть распевку от ноты Си-бемоль, постоянно нажимая белые клавиши там, где надо сыграть по чёрным. Как же это чертовски резало слух и выводило из себя, но Вокс упорно держал себя в руках, чтобы не закричать. — Ладно, доигрывай до До мажора и закончим на этом, — холодно произнёс Вокс.    Когда распевка закончилась, Ниффти напряжённо выдохнула и положила руки на колени, внутренне пытаясь успокоиться. Вокс увидел, как её глаз заблестел. То ли от обиды, то ли от нервов. — Иди на место, — сказал он. Ниффти быстро пошла к своим вторым сопрано, не поднимая головы, и когда проходила мимо Аластора, тот улыбнулся ей своей непроницаемой улыбкой, от которой у Ниффти по спине пробежали холодные мурашки. — А вот и наш всеми любимый концертмейстер! — С лёгкой улыбкой сказал Вокс, явно обрадовавшись, что тот пришёл.  Аластор сел за рояль, не здороваясь и не глядя на Вокса. Положил руки на клавиши и застыл в ожидании начала работы.  Вокс смотрел на него несколько секунд, потом перевёл взгляд на хор. В глаза бросилось лицо Энджела. Он на мгновение замер.  Энджел сидел в теноровой группе, и даже с расстояния в несколько метров было видно, что с ним что-то не так. Ссадины на лице не скрывал даже толстый слой тонального крема. Они проступали сквозь макияж розоватыми пятнами, как кляксы на чистом листе. Губа была разбита, шея в кровоподтёках, а под глазами залегли тёмные круги, будто он неделю не спал. Вокс сжал челюсть. Он на сто процентов знал, кто это сделал. Он знал, кто каждый раз возвращает Энджела в таком состоянии, и кто смеётся, когда его спрашивают, откуда у любимого танцора синяки на рёбрах и ссадины на спине. Валентино… Вокс обязательно должен поговорить с ним. — Мы начинаем, — сказал Вокс, стараясь не подавать вида, что заметил что-то неладное. — Первое произведение — Реквием Ре минор. Внимание на вступление. Он уверенно поднял руки, дал чёткий ауфтакт, и хор послушно запел, прислушиваясь друг к другу. 

***

Сегодня хор пел ровно, уверенно, чётко, без каких-либо срывов и фальшивых нот. Произведение было для них не новым. Оставалось только вычистить интонацию.  Аластор играл аккомпанемент так же безупречно, как и всегда. Ничего лишнего, ни одной случайной ноты, ни единой паузы или заминки. Он был идеальным концертмейстером.  Вокс дирижировал, и его мысли метались между нотами, партитурой, студентами и одним единственным демоном, который сидел в трёх метрах от него, и даже не смотрел в его сторону. Аластор смотрел в ноты и только в ноты. Каким-то неведомым образом, он чувствовал, когда нужно остановиться и где снова начать играть, даже не взглянув на дирижёра. И ни разу за всю репетицию он не поднял своих глаз от гладкой клавиатуры рояля.  И это было хуже, чем если бы он смотрел с ненавистью. Вокс не знал, что хуже — когда Аластор орёт на него, оскорбляет, провоцирует, или когда он просто его игнорирует, будто Вокса и не существует вовсе. Сейчас было второе, и это было невыносимо. Он поймал себя на том, что смотрит на руки Аластора. Его тонкие, длинные пальцы, которые бегали по клавишам, выхватывая из инструмента нужные аккорды и трагическую динамику. Вокс вспомнил, как эти пальцы касались его экрана во сне, гладили его по лицу, и ему стало душно в собственном пиджаке. — Первые сопрано, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Чуть тише. Вы перекрываете альтов. Хор повиновался.

***

Последнее произведение было а капелла. Аластор поднялся из-за рояля, аккуратно закрыв крышку. Он взял свою трость и направился к выходу, не дожидаясь окончания репетиции. Медленной, ленивой поступью он шёл в сторону двери, чуть опустив голову, стараясь скрыть то чувство неимоверной неловкости, которое он испытывает на данный момент. Воспоминания о сне, посетившем его сегодня ночью, никак не отпускали и не давали покоя. Его тихие шаги не были слышны сквозь чистое, стройное пение смешанного хора.  — Спасибо, Аластор! — крикнула Чарли, когда он поравнялся с её местом в сопрано. Аластор обернулся, улыбаясь обыденной, ничего не выражающей улыбкой, кивнул и вышел в коридор.  Вокс лишь взглянул на закрывающуюся дверь и почувствовал, как внутри закипает злость. Нет, не на Аластора, а на себя. На то, что сейчас он не может подойти, остановить его и сказать то, что сказать просто необходимо. Он боялся. Он, Вокс, сильный Оверлорд, владелец всего ебучего адского ТВ, талантливый дирижёр, который заставляет ангелов давиться от зависти, боялся подойти и тихо попросить: «Останься». Всего одно слово, которое могло бы изменить хоть что-то, но Вокс не мог оставить хор.  «Блять, Аластор, ну почему ты такой мудак?» — Думал он, показывая плавное снятие тенорам.  Ничего не оставалось, кроме как продолжать. Он додирижировал последнее произведение до конца. 

***

Когда репетиция наконец закончилась, студенты разошлись быстро, будто их выпустили из клетки после долгого заточения. Кто-то громко смеялся звонким, раскатистым смехом, кто-то обсуждал сложные места, кто-то просто молча выходил, уставший и опустошённый. Вокс остался в зале один. Он постоял несколько минут, глядя на пустые стулья, разбросанные ноты и чёрный рояль, который всё ещё хранил воспоминания о пальцах концертмейстера. Потом медленно подошёл к инструменту, сел на банкетку и положил руки на клавиши. Старая мелодия, которую они сочиняли вместе много лет назад, когда ещё не было этой пропасти между ними. Вокс играл её медленно, растягивая каждый аккорд, будто хотел продлить каждую ноту, сделав её бесконечной. В голове роились воспоминания об Аласторе: о том, как он смотрел на Вокса в баре в пятидесятых, как смеялся, когда они вместе убивали какого-то демона в переулке, как молчал, когда Вокс нёс его на спине по мокрым улицам, и как дрожали его руки, когда он играл с ним в четыре руки на прошлой неделе. Вокс доиграл до середины и остановился. Пальцы застыли над клавишами, не в силах взять последний аккорд. — Да блять! Что мне делать? — нервно спросил он у пустого зала. — Как мне до тебя достучаться? Ответа не было. Вокс с силой ударил по клавишам, вкладывая всю свою обессиленную ярость в последний аккорд. Он убрал руки, закрыл крышку рояля и встал. Прошёлся по классу, собирая разбросанные ноты, раскладывая их по папкам, приводя всё в порядок. Руки двигались автоматически, а мысли работали на пределе.  «Аластор — пианист. Он никогда не преподавал, но ведь играет он великолепно. Может, попросить его позаниматься с Ниффти? Просто сыграть с ней что-нибудь, показать, как звучит настоящее двухголосие... просто помочь». Вокс подумал, что это глупая идея. Аластор вряд ли на такое согласится. Он ведь даже разговаривать с ним не хочет, не то что заниматься с его ученицей. Но другие идеи казались ещё более нелепыми, чем эта.  — Ладно, — сказал он вслух. — Попробую.  Он взял свои ноты и вышел в коридор, оставляя за собой тишину и полумрак пустого класса.

***

Солёный аромат чёрного кофе бодрил, но не спасал от нахлынувших чувств, лишь подчёркивая пустоту в квартире, оседая на языке странным привкусом несбывшихся ожиданий.  Аластор уже скинул плащ на спинку стула, переоделся в домашний халат, и теперь сидел в кресле, глядя на рояль, который молчал с самого утра. Мысли разрывали сознание одна за другой, тут же исчезая, растворяясь в гуле старых труб и далёких криках за окном. Он думал о репетиции. Обрывки спонтанных, неутихающих мыслей беспокойно метались на границе сознания, постепенно приводя Аластора к пониманию  неизбежного:  «Всё прошло чисто, технично, идеально. Сегодня хор звучал как единый организм, и я вплёл свою партию в эту ткань без единого шва. Я мог бы собой гордиться. Только вот… я ни разу на него не посмотрел за эти два чёртовых часа…»  «Мне тяжело на него смотреть после увиденного сегодняшней ночью. Поэтому я и смотрел только в ноты и клавиши, периферийным зрением видя каждый его жест...»  «Если бы наши глаза встретились, я бы провалился от стыда...»  «…стыжусь собственных глаз. Боюсь, что он прочитает в них то, что мне снилось…»  «Он думает, наверное, что я его избегаю, потому что ненавижу. Я тоже так думал… Но почему мне так хотелось украдкой взглянуть на его уверенные, отточенные до идеала дирижёрские жесты и прямую выправку? Если бы я посмотрел, не смог бы сыграть ни одной ноты…»  Аластор отпил кофе, поморщился и поставил чашку на подлокотник. Уже остыл. — Зачем ты ушёл? — спросил он себя. — Ну да, последняя песня, ты там не нужен. Но можно было и остаться. Посидеть, послушать. Не думаю, что кто-то бы заподозрил что-то.  Но он ушёл. Потому что если бы остался, то пришлось бы смотреть на Вокса, а если смотреть на Вокса, то можно не выдержать и подойти, дождавшись после репетиции. Сказать что-то, о чём потом пожалеешь. Или, что хуже, не сказать, а сделать. Например, коснуться его руки, плеча, прохладного металла на экране…  Аластор закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла. — Ты трус, — сказал он. — Как и всегда. Он не знал, что Вокс в эту минуту сидит в пустом хоровом классе и играет на рояле их старую мелодию. Не знал, что Вокс думает о нём, скучает, злится, надеется и стесняется так же сильно, как и он сам. Не знал, что Вокс только что решил попросить его помочь с Ниффти, и что это будет их следующим разговором и, возможно, следующим шагом через эту бесконечную, невыносимую пропасть, которая разделяет их уже три года. Он вылил кофе в горшок с мухоловкой и поставил чашку на журнальный столик. «Когда там репетиция? Я снова его увижу…Чёрт, как мне себя вести вообще?!»  Аластор посмотрел на рояль и тихо, почти неслышно, сказал: — Я хочу поговорить с тобой, Винсент. Но я чертовски боюсь и совершенно ничего не понимаю.  Он встал и направился к платяному шкафу с одеждой. Достал оттуда чёрные брюки, в кармане которых должна быть та самая бумажка. Он быстро нашёл её.  На маленьком клочке бумаги красовалась размытая водой надпись: «скучал»  Аластор тяжело вздохнул, сминая кусочек записки в руке.  — Да… я действительно скучал. И скучаю до сих пор. Сквозь незакрытое окно медленно вползал усталый, фиолетовый вечер, не обещающий ничего хорошего. «Мы снова упрямо молчим. Как всегда».  Но что-то было не так в этом вечере. Что-то щемило в груди, заставляя пальцы сжиматься в кулак. Он не знал, откуда взялась эта дурацкая, неуместная уверенность, но прямо сейчас, в этой темнеющей комнате, он вдруг понял: Надо что-то делать.  Взгляд скользнул по стене в сторону прикроватной тумбочки, на которой стоит старый, причудливый телефонный аппарат.  Быть может, есть хоть какой-то шанс всё изменить…