Фермата

Телефонный аппарат стоял на тумбочке у кровати чёрным, тяжёлым, мистическим изваянием. Металлические вензеля на его боку тускло поблёскивали в свете уличных фонарей, пробивающемся через плотно задёрнутые, тёмные шторы. Вензеля вились затейливыми узорами: завитки, листики, крошечные розочки. Аластор разглядывал завитки добрых десять минут. Кофе давно остыл, чашка стояла на подлокотнике. В комнате было тихо. Только трубы в стенах гудели где-то вдалеке, да за окном изредка проезжали машины, оставляя за собой шлейф мокрого асфальта и далёких, приглушённых криков. Он думал. Мысли ощущались тяжело и некомфортно. Они цеплялись одна за другую, путались и рождали новые, ещё более беспокойные и бесполезные, и ни одна не давала покоя. В голове крутилось одно и то же: репетиция, Вокс, его взгляд, его голос, его молчание, когда Аластор уходил, не попрощавшись. Аластор представил, как Вокс смотрел на закрывающуюся дверь и наверное, как обычно сжал зубы, а помехи на его экране заметались с бешеной скоростью, выдавая всё, что он пытался скрыть за маской ледяного спокойствия. «Ему было больно, — подумал Аластор. — Я чувствовал. Я же всегда чувствую, хотя делаю вид, что нет». Он провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки этой опасной, будто запретной мысли. Нельзя думать о нём так. Нельзя жалеть, сочувствовать, хотеть его утешить. Вокс — враг и соперник. Он раздражающий, самовлюблённый, контролирующий всё и вся маниакальный дирижёр, который не умеет разговаривать, слушать и вообще, не потрудился найти Аластора и всё объяснить тогда, три года назад, просто оставив его одного с этой болью и невысказанными обидами!  «Но он же пришёл, — тут же настойчивым шёпотом возразил внутренний тихий голос, звучащий как обычно, помехами радио. — Пришёл, когда я болел. Сделал кофе, ноты вернул. И на репетиции помог встать… И смотрел на меня так, будто…» — Заткнись нахуй, — вслух вскричал Аластор, напрягая кончики пальцев, почти сжимая ладони в кулаки.  Он нерешительно направился к тумбочке. Опустился на корточки, чтобы оказаться с телефоном на одном уровне, и теперь смотрел на него не сверху вниз, а прямо, будто аппарат был живым существом, которое могло ответить, если задать правильный вопрос. Металлические завитки поблёскивали. Розочки вились и переплетались, уходя в узоры, и Аластор провёл пальцем по самому большому завитку, чувствуя под подушечкой гладкий, прохладный металл. Холодок стали отрезвлял и возвращал в реальность, прогоняя туман сомнений, который окутал разум после репетиции. «Я мог бы позвонить, — подумал он. — Сказать… Что сказать? «Привет, Винсент. Я тут подумал, что мы оба полные кретины! Особенно ты! Давай встретимся и поговорим, как нормальные демоны»? Или: «Извини, что сбежал! Ха-ха! Я испугался… Я всегда боюсь, когда дело касается тебя»?» — Ну нет, это какой-то бред.  Аластор усмехнулся кривой, болезненной улыбкой, коей улыбался в моменты крайней неловкости. Он совершенно не умел извиняться. А ещё хуже у него получалось заговорить первым, ведь это для него было всё равно, что показать свою слабость. Даже если речь идёт о том, кто когда-то нёс его на спине по мокрым улицам и смеялся, когда Аластор дёргал его за антенны. Он медленно протянул на миг зависшую в воздухе руку и спустя пару секунд снял трубку. Чёрный, тяжёлый пластик приятно лежал в ладони. Аластор поднёс трубку к уху и услышал длинные, ровные гудки, успокаивающие своей монотонностью, словно сердцебиение мирно спящего существа. Гудки звали куда-то, приглашая сделать шаг, который он откладывал три года. Он не забыл заветный номер телефона. Набрал первую цифру. Помедлив, набрал и вторую, а затем и третью, четвёртую, пятую…  Палец замер над одиннадцатой, самой последней. Аластор безмолвно уставился на диск с цифрами и никак не мог заставить себя зажать последнюю, с номером «6», и прокрутить его до упора по часовой стрелке. Палец дрогнул, и Аластор опустил руку: «Пусть сам звонит». Он не должен быть тем, кто сдаётся первым. Не должен показывать, что нуждается. Не должен давать Воксу власти знать о том, что Аластор ждал, скучал и думал о нём каждую ночь, каждую минуту, каждую секунду этих трёх долбаных лет. «Да, пусть звонит сам, если ему вдруг так нужно». Аластор положил трубку на рычаг. В этой задумчиво-напряжённой тишине щелчок прозвучал оглушительно громко, походя на взведение курка револьвера за мгновение до поражающего выстрела.  Он отошёл от тумбочки и упал обратно в мягкое кресло. Взял остывший кофе, сделал глоток и снова поморщился. Горький, холодный, мерзкий. Он поставил чашку обратно и вскинул голову, уставившись в потолок, где медленными и ленивыми змеями ползали тени от уличных фонарей. «Позвони, — подумал он, обращаясь к кому-то невидимому и такому до боли нужному, кто, возможно, сидел сейчас в своей комнате и смотрел на экраны, думая о том же. — Позвони, Винсент. Я не могу заставить себя быть первым, но я обязательно тебе отвечу». Телефон молчал.

***

Вокс влетел в офис «V» без стука. Дверь громко хлопнула, ударившись о стену, и Вельветт, сидевшая за столом с планшетом в руках, даже не подняла головы, так как привыкла к его манере так внезапно заявляться каждый раз.  Здесь, в башне, царил привычный хаос. Пахло кофе и тонкими сигаретами с ягодным привкусом, которые постоянно курил Вал, не выпуская из рук свой любимый чёрный мундштук. Аромат типографской краски и дорогих духов, которые Вельветт меняла каждую неделю, потому что ей быстро надоедало одно и то же, казался Воксу одновременно резким, но таким знакомым. Сегодня это был аромат фиалок и восточных пряностей, который смешивался с дымом сигарет и создавал странный, терпкий аромат.  Валентино развалился на диване и устало, с выражением вселенской скуки на лице, читал какой-то чат с очередной шлюхой у себя в телефоне. Услышав хлопок двери, он приподнялся на диване, повернул голову на Вокса и расплылся в своей обычной, сладкой, как мёд, улыбке, которая ничего не значила, но выглядела до омерзения приторно. — Вокси, — протянул он. — Какой сюрприз! Ты по делу или просто соскучился по моей компании? Вокс не ответил. Он подошёл к столику, у которого лежал Валентино, упёрся руками в столешницу и наклонился вперёд, нависая над ним своей массивной, широкоплечей фигурой. На его экране бешено метались помехи чёрными, красными и белыми вспышками. — Что ты сделал с Энджелом? — спросил он угрожающим, наэлектризованным шёпотом, что лампы в офисе на секунду мигнули. Валентино замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись холодным, оценивающим взглядом. Он медленно опустил ноги на пол, сел прямо и отложил телефон. Его огромные крылья за спиной чуть заметно вздрогнули, что являлось верным признаком его взволнованности, хотя внешне он казался абсолютно спокойным. — Не понял, — его голос потерял привычную вкрадчивость, став жёстким и будто металлическим. — Ты пришёл в офис, чтобы спросить про мою собственность? — Он не только твоя собственность, — отрезал Вокс. — Он студент консерватории. Мой студент. И он пришёл на репетицию с разбитым лицом, синяками на шее и едва держался на ногах. Это ведь ты сделал.  Валентино встал. Он был выше Вокса, и сейчас, глядя на него сверху вниз, он выглядел угрожающе. Его острые черты лица, прищуренные глаза за розовыми очками-сердечками и лёгкое, почти незаметное дрожание крыльев — всё это выглядело по-настоящему зловеще. Воздух вокруг него мгновенно наэлектризовался, пропитавшись дурманящим запахом феромонов, который обычно предвещал либо вспышку насилия, либо акт тотального подавления. Валентино сделал ленивый шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство Вокса, и дым из его мундштука тонкой, ядовитой змейкой потянулся прямо к экрану Оверлорда. — Твой студент? — переспросил он. В этой интонации сквозила ничем неприкрытая насмешка, что помехи на лице Вокса затрещали сильнее. — Очнись, сладкий! Сними свои цифровые «очки» и посмотри правде в лицо. Энджел — кусок мяса с моей подписью на заднице. Я могу вырезать на его шкуре своё имя, могу скормить его диким церберам или заставить жрать острое стекло, если мне так заблагорассудится. И никакая консерватория не дает ему иммунитета от моей руки. Вал медленно поднял руку и нежно, кончиками пальцев коснулся плеча Вокса, с силой сжав дорогую ткань его полосатого пиджака. Его когти хищно блеснули в свете офисных ламп. — Ты слишком увлёкся этой игрой в высокое искусство, — прошипел он, склонив голову набок. — Все эти ноты, хор, дирижёрские жесты... Это делает тебя мягким, ты начинаешь забывать, на чём строится наша империя. Она строится на контроле, а не на твоих ебучих ариях. Валентино наклонился еще ближе, так что его розовые линзы оказались в паре сантиметров от экрана Вокса, отражая хаотичные вспышки пикселей. Его голос стал тихим, словно шелест змеи в сухой траве: — Если Энджел Даст херово выглядит, значит, он это заслужил! Он мой! Весь, до последнего вскрика и вздоха! И если ты еще раз придёшь ко мне качать права из-за того, что якобы я сорвал тебе какую-то там репетицию, я лично прослежу, чтобы следующую партию он «пел» через трубку в реанимации. Вельветт в углу громко хмыкнула, не отрываясь от планшета, но Вокс её не слышал. Он чувствовал, как внутри него закипает чистая, всепоглощающая ярость, готовая выжечь к чертям все предохранители. Лампы над их головами начали мелко подрагивать, и звук статического электричества в комнате резал слух. — Только, блять, попробуй, — выдохнул Вокс, и его голос сорвался на механический скрежет. — Попробуй тронуть его так, чтобы он не смог петь, и ты узнаешь, как быстро твоя студия останется без электричества, связи и эфирного времени. Ты — медиа-магнат только до тех пор, пока я позволяю тебе транслировать твою порнушку. Валентино замер. Его губы едва заметно напряглись, сжимаясь в тонкую проволоку. Между двумя демонами повисла неподъёмная, устрашающая тишина. В этот момент они были похожи на двух хищников, вцепившихся друг другу в глотки, и ни один не собирался разжимать зубы первым. Вельветт наконец соизволила оторваться от экрана. Она переводила взгляд с одного разъяренного Оверлорда на другого с выражением глубокой, усталой обречённости. Подобные сцены были засмотрены и заслушаны ею до дыр: сотни дублей, одни и те же декорации, предсказуемый финал. — Хватит, — отрезала она. Голос, обычно капризный, сейчас звучал твёрдо и хлестко, подобно щелчку затвора. — Вокс, завязывай искрить, у меня сейчас серваки полетят от твоих истерик. Ты приперся сюда не за справедливостью, а потому что у тебя в жопе зудит, но ты слишком гордый, чтобы признать, что проебался. А ты, Вал… перестань строить из себя альфа-самца, у тебя крылья дрожат, как у подстреленной моли! Сядьте оба! Она поднялась, и стук её каблуков по лакированному паркету разнёсся в наэлектризованной тишине мерным стуком метронома. Остановившись у панорамного окна, Вельветт замерла на фоне задыхающегося заката. В отражении стекла её лицо казалось бледной, кукольной маской, и только алые пряди полыхали в лучах уходящего подобия солнца, словно сигнальные огни. — Сценарий один и тот же, — бросила она через плечо. — Вокс хочет, чтобы ты, Вал, перестал выжимать из паука все соки, — она раздражённо вздохнула. — Вал хочет, чтобы Вокс перестал изображать святого покровителя искусств. Скучно! У меня есть идея получше. — Просвети, — прошипел Вокс, не разрывая зрительного контакта с Валентино. Вельветт обернулась. На её губах заиграла кошачья, предвкушающая улыбочка, которая обычно означала, что она придумала либо гениальный стартап, либо чертовски опасную авантюру. — Пари, — радостно воскликнула она, а в её хитрых глазах вспыхнул азарт. — Вокс, ты запускаешь новый новостной канал! Полный цикл: концепция, пиар, реклама, эфирная сетка. Твоя задача заключается в том, выбить рейтинги выше, чем у текущего топового канала за месяц. И, само собой, срубить бабла на рекламе! Сделаешь это, и Вал дает Энджелу передышку. Никакой групповухи и подвальных съемок по ночам. Только красивые номера и лайтовый график. Как ты там любишь — «гуманно»?  — А если он проебётся? — Валентино подался вперед. В его интонации звучал живой, неподдельный, будто плотоядный интерес.  — Тогда Вокс на десять лет забывает дорогу в твою порностудию, — Вельветт скрестила руки на груди. — Вообще без всякого вмешательства и нравоучений. Ты делаешь с Энджелом вообще всё, что твоей больной душе угодно, а Вокс просто молчит в сторонке.  Гул лифтов в недрах башни казался далеким эхом. На столе у Вельветт мерно тикали часики в виде крошечного рояля — нелепая и бесполезная, но такая изящная вещица, которую она притащила для Вокса с какой-то выставки, но по какой-то причине полюбила всей душой и решила оставить себе.  Вокс смотрел на Валентино. Помехи постепенно выравнивались, сменяясь холодным, расчетливым свечением. Валентино смотрел в ответ, и в его прищуренных глазах уже разгорались фантазии о будущих мучениях паука, которые он предвкушал. — Идёт, — выплюнул Вокс. Слово упало в тишину, как лезвие гильотины, рассекающее тонкую шею.  — Идёт, — тихим, но холодным эхом отозвался Валентино, и его лицо заулыбалось, от чего Вокса передёрнуло в лёгком приступе брезгливости. Они скрепили сделку рукопожатием.  Ладонь Валентино была сухой и горячей, словно песок в пустыне, когда солнце в зените. Вокс почувствовал, как по коже пробежали мерзкие мурашки, и едва удержался, чтобы не вытереть руку о пиджак прямо при нем. — Смотри не перегори, пупсик, — пропел Валентино, вальяжно откидываясь на диван и снова утыкаясь в телефон. — Я буду следить за твоими успехами с особым пристрастием. Вокс не удостоил его ответом. Он развернулся на невысоких каблуках своих чёрных лакированных туфель с голубым носиком и стремительно вышел из офиса «V». Только когда тяжелые двери за его спиной захлопнулись, он позволил себе судорожно выдохнуть, чувствуя, как в руках, да и вообще, во всём его демоническом теле, ещё пульсирует сдержанное электричество.

***

Коридоры башни «V» были пусты. Сотрудники уже разбрелись кто куда. Кто-то по домам, а кто-то — бухать в баре после смены. Уборщики ещё не пришли, и только эхо собственных шагов отдавалось от стен, отражаясь от стеклянных перегородок и возвращаясь обратно, многократно усиленное, будто кто-то невидимый шёл следом, следя за ним и повторяя каждое движение. Вокс спустился на лифте на первый этаж, вышел на улицу и остановился у входа, глядя на краплачное небо, которое медленно темнело, наливаясь густотой фиолетовых чернил. Ночной Пентаграмм-сити зажигал всё новые огни: неоновые вывески, рекламные экраны, фонари, которые горели тусклым, больным светом, не способным разогнать тьму, но создающим иллюзию мнимой безопасности. «Новостной канал, — подумал Вокс. — Нихуя себе охваты, которые надо собрать за месяц. Это пиздец…». Он знал, что для него это вполне возможно, ведь он же Теледемон. Но в то же время, все каналы, которые сейчас крутят по ТВ, уже находятся под полным контролем Вокса и собирают невероятные рейтинги. Чтобы запустить новый канал, нужны новые идеи и очень много работы, а идей, как назло, не было. Ровно как и не было другого выхода. Валентино не слушает просьб, не понимает слов и не чувствует чужой боли. Он понимает только силу, деньги и рейтинги. В этом они с Воксом похожи. По крайней мере, когда-то были похожи. И если Вокс даст ему то, что он хочет, Энджел получит передышку. А если нет… Вокс не хотел думать о том, что будет, если нет. Он сунул руку в карман пиджака и нащупал там гладкий корпус сенсорного телефона самой последней модели. Он вытащил телефон из кармана и замер, смотря на цифровую клавиатуру. Пальцы сами набирали номер. Старый, домашний номер телефона, который он выучил наизусть ещё в семидесятых, когда они уже относительно давно были знакомы, чтили свои традиции с еженедельными встречами в баре, и Аластор, в одну из таких встреч, пьяный, улыбающийся, с горящими глазами, написал этот номер на салфетке, впоследствии сунув Воксу в карман со словами: «Позвони, если захочешь убить скуку». Вокс смотрел на экран телефона, на высветившиеся цифры, и не мог нажать кнопку вызова. «А стоит ли, — задумавшись вопрошал он себя внутренним голосом, сомневаясь и уже представляя, как мог бы звучать их разговор с последующими оскорблениями и претензиями. — Может нет? Может не надо? Он ведь сам ушёл, а теперь молчит, избегает. Как всегда». Но палец уже невольно нажал на яркую круглую плашку вызова. Длинные, ровные, монотонные гудки тихим звуком доносились из динамиков телефона, гипнотизируя своим постоянством, и Вокс, успокаивая дыхание, прислонил телефон к уху. Трубку подняли почти сразу. На четвёртом гудке. Видимо, собеседник находился достаточно близко к своему допотопному телефонному аппарату, раз ему не потребовалось много времени, чтобы снять трубку.   — Алло, — раздался притворно-задорный голос. Высокий, с хрипотцой и потрескиваниями радиопомех, которые нельзя было спутать ни с чем. В голосе не было удивления или радости, только холодная, вежливая отстранённость, будто Аластор разговаривал с незнакомцем, который ошибся номером. — Аластор слушает!  Вокс молчал. Слова застряли в горле, превратившись в колючий, сухой комок, который невозможно было проглотить. Он слышал ровное дыхание Аластора, кажущееся одновременно таким спокойным и до боли знакомым, но почему-то чужим. Он не знал, что сказать. «Давай встретимся, — вертелось в голове. — Я хочу тебя видеть. Мне нужно тебя увидеть! Я скучаю, чёрт возьми, я так сильно скучаю, что готов на всё, даже на это унизительное молчание в трубку». — Кто это? — Голос Аластора дрогнул. — …Винсент? Ты? — в его голосе на секунду, на одно короткое, почти незаметное мгновение, Вокс услышал нескрываемое волнение вперемешку с надеждой. Он всегда слышал то, что другие пропускали мимо ушей. — Я, — выдохнул Вокс.  Пауза. Тишина. В ней было столько недосказанности, что, казалось, в трубке стал слышен едва уловимый треск статического электричества, смешивающийся с шипением радио. Вокс прижимал смартфон к уху так сильно, что корпус едва слышно хрустнул. Он всё сомневался и ждал издевки, смеха, очередного ядовитого комментария, но на том конце провода всё не отвечали. И лишь в белом шуме чудились крики заживо вскрытых грешников. Молчание бесило сильнее, чем любая тирада с оскорблениями. Оно было весомым, словно Радио-демон стоял прямо за спиной и дышал в затылок. — Ты всё ещё там, улыбчивый ублюдок? — наконец выплюнул Вокс, чувствуя, как по экрану пошла мелкая рябь. — Или твоя антикварная шарманка окончательно сдохла? Из трубки донёсся короткий, сухой смешок, больше похожий на хруст сломанной ветки под ногой. — Ну что ты, мой дорогой друг, — Аластор притворно-вежливо растягивал гласные, провоцируя на гнев. Интонация в его голосе вновь приобрела колючие оттенки. — Я просто наслаждался драматизмом момента. Ты так забавно дышишь в трубку... Знаешь, в моё время это называли дурным тоном. Но для тебя, я полагаю, это пик коммуникации? Чего же ты хочешь? Если звонишь сказать, что я должен был остаться на репетиции, то… — Давай встретимся, — перебил Вокс, не давая ему договорить. Тишина словно электрическим разрядом коротнула из трубки, ошпарив Вокса напряжением сравнимым с несколькими тысячами вольт, вытесняя из легких воздух и заполняя пространство между ними вязким, застоявшимся временем. В трубке больше не было слышно ни криков грешников, ни напускной бодрости — только пустой, холодный вакуум, в котором, казалось, можно было услышать, как осыпается пыль в заброшенной радиостудии. — Что? — наконец выдохнул Аластор. Это короткое слово прозвучало так наивно, оголённо, с таким неприкрытым, почти детским недоумением, что Вокс невольно усмехнулся. Маска Оверлорда дала трещину. Радио-демон, великий мастер слова и интриги, на секунду лишился дара речи. — Давай встретимся, — повторил Вокс, вкладывая в слова всю твёрдость своих намерений, на которую вообще был способен. — Нам надо поговорить.  Аластор молчал так долго, что Вокс почувствовал, как по экрану поползла нервная статическая изморозь. Он уже был готов услышать издевательский смех или сухие гудки отбоя, но вместо этого до него донёсся глубокий, надломленный, будто обречённый вздох. — Где? — голос Аластора лишился своего радио-блеска. Только смертельная усталость и какая-то странная, пугающая покорность неизбежному звучала в этих трепещущих нотках.  — У консерватории через полчаса. — Как банально, — Аластор попытался вернуть себе привычный ядовитый тон, но фырканье вышло слабым, лишённым прежней остроты. — Твое воображение так же ограничено форматом экрана, как я и подозревал. Не мог придумать декорации, более подобающие моменту? — Мог, — отрезал Вокс, всей душой ощущая, как внутри него, вопреки здравому смыслу, начинает вибрировать электрический азарт. — Но давай начнем с малого. Сначала соизволь явиться вовремя, а там решим, в какой тональности играть этот вечер. — Ну хорошо, Винсент, — Аластор произнес его имя так тихо, что оно едва не потерялось в белом шуме. — Тогда и ты не секундой позже. Я не привык ждать в очередях за вниманием. Короткие, ритмичные гудки ударили по ушам. Аластор повесил трубку первым, обрывая связь так же внезапно, как и всегда. Вокс медленно опустил руку, глядя на потемневший экран смартфона. Он почувствовал, как в грудной клетке, за хитросплетением проводов и микросхем, разгорается болезненная теплота и предвкушение момента, смешанная со страхом снова быть отвергнутым.  Он поправил пиджак, стряхнул невидимую пылинку с воротника и уверенным шагом направился к выходу. Сегодня консерватория станет сценой не только для хора, но и для их собственного, давно затянувшегося реквиема. И Вокс не собирался провалить свою партию.

***

Огромное готическое изваяние, облачённое в гранит и кованое железо, тяжело дышало через раскрытые пасти вентиляционных шахт. Жёлтые зрачки окон тускло мерцали сквозь туман, словно выцветающие глаза доисторического зверя, а внутри, в бесконечных лабиринтах коридоров, царило странное для этого места безмолвие. И только с ламп на паркет лился призрачный, мертвенный свет, да где-то под самыми сводами слышалось приглушённое шарканье невидимых теней бесов-уборщиков, наводивших идеальный порядок, сгребая в кучи сор и обрывки забытых партитур. Вокс чинно застыл у массивной колонны, почти сливаясь с ее холодной поверхностью, взирая на улицу, где в полумраке медленно таяли силуэты редких прохожих. Статическое электричество кончиками пальцев перебирало ткань дорогого пиджака. Прохладная, ветреная ночь за порогом была пропитана предчувствием грозы: воздух сделался резким, в нем отчётливо ощущался металлический привкус приближающегося дождя, который ещё не пролился, но уже отравлял атмосферу своим присутствием. Оверлорд поправил галстук и застегнул пиджак на все пуговицы, пытаясь подавить мелкую, едва заметную дрожь в пикселях, означающую крайнюю сосредоточенность и контроль над собственными мыслями. Он старался не думать о том, что будет через пять, десять, двадцать минут. Аластор, словно призраком, появился из темноты, бесшумно и плавно, будто сотканный из самого мрака. Тень под фонарным столбом вдруг удлинилась, обретая плотность и объём, и вот он уже здесь: выступает из небытия, словно помеха в самом пространстве. Полы его красного плаща развевались на ветру, а трость с микрофоном ритмично вбивала тихие удары в асфальт. И даже в полумраке было видно, как горят его глаза. Когда Аластор остановился, Вокс увидел эти глаза, которые взирали на него бездонными бордовыми колодцами, в которых чёрные вертикальные зрачки расширились до предела, на мгновение вытеснив всю напускную вежливость.  Ветер, ворвавшийся в переулок, принес с собой гремучую смесь запахов Пентаграмм-сити: гарь бензина, липкая сладость наркотических испарений и чуть уловимый, дразнящий аромат крови и сырой земли, смешанный с увядающими лилиями с могильной плиты, исходящий от Аластора. Они стояли друг напротив друга и молчали. Ветер трепал волосы и спокойно шевелил полы плаща. Они замерли, разделённые пятью метрами тротуара и тремя годами ненависти.  — Ну? — Радио-демон склонил голову набок, и звук его голоса прорезал тишину скрежетом старой иглы по грампластинке. — Я проделал этот путь не ради того, чтобы любоваться твоей новой прошивкой в декорациях этой пыльной обители муз. Куда мы пойдём? Только прошу тебя, если ты запланировал нечто скучное и современное, я превращу этот вечер в твой личный некролог. — Я подготовился, — отозвался Вокс и уголки его губ заметно дёрнулись вверх, имитируя нечто похожее на предвкушающую улыбку. — Помнишь то заведение в трущобах? Место, где мы... делили один стол, пока ты не решил, что одиночество тебе идет больше?  Аластор на секунду замер, теряя в лице привычную непроницаемость. Его вечная, застывшая улыбка на долю секунды содрогнулась, а маска безупречного безумия дала трещину, обнажая нечто до пугающего ожившее: растерянность вперемешку с горьким узнаванием. Мгновение истины, которое Аластор тут же похоронил под новым слоем ядовитого сарказма, но Вокс успел зафиксировать эту вспышку в своей памяти. — Это было в пятидесятых, — Аластор крутанул трость, и в воздухе градом рассыпались радиопомехи. — Насколько мне известно, на месте того очаровательного притона теперь красуется одна из твоих безвкусных телевышек. — Не угадал, — Вокс сделал шаг вперёд. Синий экран вспыхнул чуть ярче. — Я выкупил весь квартал, поэтому здание не тронули. Те же обшарпанные стены и дубовые стулья, даже то пятно от бурбона на барной стойке — я приказал его не отмывать. Бармен, кстати, всё тот же. Старина Джо, который нелепо помер в сороковых, и я перехватил его контракт у Жнецов. Он до сих пор смешивает чертовски паршивый джин, как ты любишь. Аластор смотрел на Вокса так, будто видел того впервые, будто пытался прочитать что-то новое на его экране. В его взгляде читалось искреннее недоумение, за которым пряталась опасная настороженность. — Ты… выкупил бар?! — не веря своим ушам переспросил он, и в его голосе проскользнуло нечто, подозрительно похожее на хриплую нежность, которую он тут же подавил. — Какая нелепая, сентиментальная трата ресурсов. Во имя чего, Вокс?  Вокс не ответил. Он лишь развернулся спиной, демонстрируя абсолютную, вызывающую уверенность, и зашагал вглубь улицы. Ему не нужно было оглядываться. И Аластору ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Вокс буквально кожей чувствовал, как Аластор, ворча под нос проклятия, поминая всех существующих чертей вместе с «эгоцентричными выскочками, неумеющими отвечать на прямые вопросы», идёт за ним в темноту, ведомый тем самым призрачным теплом, которое они оба так старательно пытались задушить.

***

Бар «ТРИТОН» притаился в самом сердце старого квартала Пентаграмм-Сити, где время словно замерло в янтаре воспоминаний. Здесь дома ещё хранили эхо тех дней, когда Ад только обретал свои острые, кровавые очертания: кирпичные стены, потемневшие от копоти и кислотно-кровавых дождей, мостовые из грубого булыжника, по которому некогда ступали первые грешники. Неоновые вывески мигали над дверями, как усталые глаза сердобольной матери, взрастившей ребёнка-убийцу, а воздух был густым и едким, пропитанным историей, что не желала уходить.  Вокс шёл быстро и уверенно, не глядя на Аластора, но тот ощущал каждую клеточку его напряжённого тела и знал, что Вокс чувствует его присутствие, слышит каждый шаг и частое, неровное дыхание. Они молчали всю дорогу. Молчание было тяжким и немного болезненным, но не враждебным. Скорее, они молчали, потому как слишком много хотели сказать, но не знали, с чего начать, и боялись, что первое же, не думая брошенное второпях слово всё испортит и разобьёт хрупкое перемирие, такой нелёгкой ценой выстроенное за эти годы. Вывеска над входом горела тусклым светом, и буквы «Т;О;Н» мигали, создавая иллюзию, будто заведение называется «ТРИ», но местные знали, что это «ТРИТОН», написанное заглавными буквами, и никто не задавал лишних вопросов. Внутри бар встретил их теплом, сухим и уютным, как старое пальто, которое не хочется снимать. Воздух был густым от ароматов, что не менялись вот уже полвека: тёмное дерево полированных стоек, терпкий дым трубочного табака, пряный виски и сладковатая, чуть приторная нота дешёвых духов танцовщиц, что когда-то кружились на крошечной сцене в углу.  Сейчас сцена молчала, пустая и одинокая, а в углу старый граммофон тихо напевал свою медленную, тягучую мелодия, где блюз переплетался с джазом, словно два старых любовника, не желающих расставаться. У Аластора в груди что-то дрогнуло, остро и сладко, точно игла воспоминания пронзила сердце в этот миг.  Низенький, волосатый бармен с огромными ушами, торчащими, как у летучей мыши, и полуприкрытыми сонными глазами, сидел за стойкой и почти спал, параллельно умудряясь протирать стаканы до хрустального блеска. Он оказался тем самым демоном, которого Вокс когда-то назвал «ходячим анахронизмом». — Добрый вечер, джентльмены, — произнёс бармен, не поднимая взгляда от полированной стойки. Голос его был хриплым, как старый винил. — Что желаете? — Сазерак, — отчеканил Вокс.  Они выбрали тот самый столик в дальнем углу, за которым когда-то всё началось. Всё было как тогда: стулья с потёртой кожей, скатерть в красную клетку, чуть выцветшую от времени, и тусклая лампа под абажуром, что отбрасывала на стены длинные, дрожащие тени, танцующие вокруг них, словно призраки прошлого. Вокс опустился напротив Аластора, сложив большие тёмно-синие ладони на столе. Пальцы с блестящими когтями нервно постукивали по дереву. Это было едва слышно, но Аластор улавливал каждый удар. Под маской ледяного спокойствия Вокс кипел: напряжение, страх, надежда — всё смешалось в нём, как коктейль, который он сейчас заказал. Аластор же откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу с ленивой грацией, и смотрел на бывшего соперника своим фирменным скучающе-любопытным взглядом, будто перед ним была интересная, но не слишком важная радиопередача. Когда бармен поставил перед ними напитки, Аластор первым нарушил тишину: — Ну что ж, — протянул он с лёгкой улыбкой, в которой пряталась привычная колкость. — Мы здесь. Что дальше? Ты привёл меня в это милое местечко не просто так, я полагаю? Вокс взял крепкий напиток, сделал глоток и едва заметно поморщился. Слишком напоминает о прошлом. Стакан вернулся на стол с тихим стуком. — Я хотел поговорить о Ниффти, — сказал он прямо, и Аластор выгнул бровь. Такого он точно не ожидал, и в его алых глазах мелькнуло искреннее удивление, смешанное с недоверием, лёгким раздражением и, несмотря на всё это, нескрываемым любопытством.  — О Ниффти? — переспросил он, скрещивая руки на груди. — Ты притащил меня в бар, где мы впервые встретились, чтобы поговорить о твоей ученице? — Не только о ней, — ответил Вокс, и взгляд его на миг потеплел. — Но начнём с этого. У неё проблемы с фортепиано. Не чувствует двухголосия и не может распределить внимание между партиями. Я подумал… может, ты смог бы с ней позаниматься? Аластор замер. Палец, которым он лениво крутил край стакана, остановился. В его груди щемила смесь удивления, лёгкой злости и странной для этого момента, болезненной теплоты. Он, Радио-Демон, который сеет хаос и транслирует крики грешников в эфир, как симфонию, вдруг учительница для маленькой сумасшедшей девчонки? — Ты серьёзно? — спросил он тихо и раздражённо, пряча растерянность за усмешкой. — Ты просишь меня, Аластора, Радио-демона, позаниматься с твоей ученицей?  — Ты лучший пианист из всех, кого я знаю, — ответил Вокс без лести или подтекста. — Она многому у тебя научится. Аластор усмехнулся. Усмешка была кривой, злой и болезненной. — Ты невыносим, — проговорил он. — Ты знаешь это? — Знаю. — Ты притащил меня сюда, чтобы я делал твою работу? — Не твою работу, — мягко поправил Вокс. — Мою просьбу. Аластор долго молчал, глядя на него тяжёлым, пронизывающим взглядом. В этом взгляде было всё: воспоминания, боль, тоска, которую он прятал за тысячами улыбок и радиоволн, что Вокс невольно первым отвёл глаза, не выдержав. — Ладно, — наконец выдохнул Аластор, и голос его предательски дрогнул. — Я подумаю. Но ничего не обещаю. — Спасибо, — тихо, с облегчением сказал Вокс.  — Не благодари, — отрезал Аластор. — Я ещё не согласился. Они снова замолчали. Бармен молча поставил перед ними по новому стакану, хотя никто не заказывал. Вокс посмотрел на него вопросительно, и тот лишь кивнул в сторону стойки, где стояла бутылка виски с маленькой запиской: «Для старых друзей». — Он помнит нас? — спросил Аластор, проследив за взглядом Вокса. — Он помнит всех, — ответил Вокс. — Это его работа. Аластор взял новый стакан, сделал глоток и откинулся на спинку стула, глядя куда-то в потолок, где медленно вращался вентилятор, разгоняя спертый, прокуренный воздух. — Знаешь, Винсент, — начал он, и в голосе его не осталось ни капли привычной колкости. — Ты изменился. — Я не менялся, — ответил Вокс, глядя в свой стакан. — Я просто устал притворяться. Аластор посмотрел на него. В алых глазах мелькнуло что-то похожее на надежду или страх. А может, на желание, которому он так долго не давал имени. Сердце его стукнуло чаще, чем обычно. — Устал притворяться, — повторил он шёпотом. — И что теперь? Вокс не ответил сразу. Он смотрел на свой стакан, на остатки сазерака, на капли, которые стекали по стенкам, и думал о том, что сейчас, наверное, самый важный момент в их отношениях за последние три года. Самый хрупкий и настоящий. — Теперь, — сказал он наконец, поднимая взгляд, — посмотрим, сможем ли мы не испортить всё снова. Как обычно…  Аластор устало усмехнулся без притворства или скрываемой злости. Скорее устало. И в этой усталости была странная надежда под слоем электрических помех. — Сложная задача, — проговорил он тише обычного, растягивая слова. — Но я, пожалуй, рискну.  Они чокнулись стаканами. Звон прозвенел одним печальным звуком, но в нём была какая-то предельная, завершающая правильность, словно они наконец поставили точку в длинном, запутанном предложении, которое не могли закончить три года. Вентилятор всё так же лениво вращался под потолком, разгоняя воздух и чужие голоса, а за окном тихо начинался кровавый, медленный дождь, солёный и холодный, как горькие слёзы, которые ни один из них никогда не позволил бы себе пролить.