Часть 4

До поздней ночи в тишине квартиры царил лишь шум дождя. Дэмиан знал, что патрулировать под крышей Грейсона рискованно. Но его вызвали в участок по «чрезвычайной ситуации», и Дэмиан остался один в квартире. Каким-то образом, каждую ночь в последние пару дней у него находилось оправдание. Дэмиан понимал, что, скорее всего, работает под прикрытием полиции Бладхейвена, но всё это начинало его тяготить. Он что-то скрывал. Прежде чем Грейсон вышел за дверь со спортивной сумкой и аптечкой, он бросил на Дэмиана умоляющий взгляд. «Не выходи ночью», — попросил он. Дэмиен кивнул, и, как только Грейсон отошёл от него, начал готовиться. Он не позволил последним неудачам остановить его. Его воспитали не так, и не так его будут воспринимать. К счастью, в квартире Грейсона было более чем достаточно материалов, чтобы улучшить снаряжение — серьёзно улучшить. В конце концов, этот человек был полицейским. За последние несколько дней Дэмиан потихоньку прихватил всё необходимое: рулон медицинской ленты, запасной зажим для стяжек, небольшой многофункциональный инструмент, который идеально помещался на поясе. Этого было недостаточно, чтобы вызвать подозрения, но вполне хватало, чтобы залатать и укрепить форму. С тех пор патрулирование шло гладко — ни одного лишнего движения, ни одного потёртого края, который мог бы его замедлить. Однако никаких признаков торговцев или тех, за кем он охотился раньше, так и не было. Он перепрыгивает на следующую крышу, пригнувшись, его кинжал сверкает в лунном свете. Пальцы его скользят по высеченной надписи на рукояти. Ему нужно найти Бэтмена, но тот уже несколько недель как по странному стечению обстоятельств отсутствует в Готэме. Тем не менее, время было – целый год, если быть точным, – и Дэмиан добился неоспоримого прогресса с момента прибытия. Его мать гордилась бы им. Он неукоснительно следовал отцовским правилам, какими бы нелепыми они ни были. Он даже помогал мирным жителям. От этой мысли у него перекашивается рот. Принять мантию Робина напрямую было бы проще, но отец не потерпел бы причинения вреда своему нынешнему партнёру. И, как минимум, Дэмиан понимал, почему существовало это правило: насилие ради достижения желаемого – именно так мыслили преступники, которых он ловил. Дэмиан не стал бы рисковать, расстраивая отца, даже если бы это означало приблизиться к цели. Эта мысль всё ещё крутилась у него в голове, когда резкий сигнал полицейского сканера вернул его в настоящее. «Полиция в районе пересечения Восточной 42-й улицы и улицы Миллер, идёт ограбление, возможно, вооружённые подозреваемые…» Он уже движется. К тому времени, как он добирается до пожарной лестницы через две улицы, прежняя тяжесть в груди исчезает, уступая место чистому, острому сосредоточению охоты. В поле зрения появляется небольшой ювелирный магазин, а вместе с ним и три фигуры в масках внутри. Через несколько секунд он падает с крыши, с такой силой ударяя ногами в грудь преступника, что тот отлетает к стене. Адреналин выплескивается наружу, когда Дэмиан пригибается под ударом, отталкивая другого нападавшего тупым концом кинжала. Двое уже лежат — их ночная работа внезапно оборвана. Украденный полицейский сканер стоил того. Последний человек ещё стоит. Еле-еле. Дэмиан делает шаг вперёд. Грабитель дрожит за балаклавой, обе руки сжимают пистолет – совершенно неправильно. Его поза свободна, руки скованы, осанка шатается. Дэмиану не терпится поправить его. Одна эта хватка сведет его судорогой за считанные минуты. Он вздыхает про себя. Дилетант. Пистолет стреляет — слишком медленно. Дэмиан уже движется. Он перекатывается вбок, пуля просвистывает в метре от его плеча, отталкивается от пола, и по инерции его ботинок попадает прямо в челюсть мужчины. Тот падает. Дэмиан выпрямляется, дышит резко, тело гудит. «Ты украл мою работу», — раздаётся голос позади него. Он резко разворачивается, держа кинжал наготове. «Боже, сколько тебе лет? Я знаю, Робин говорил, что ты был совсем малышом, но…» Она идёт вперёд, обходя Дэмиана со всех сторон. Он всё ещё держит кинжал наготове, но при ярком освещении магазина сложно разглядеть лицо Дэмиана. Она щурится, явно пытаясь получше разглядеть. «Бл… то есть, блин…» — поправляет она себя, проводя рукой по лицу. «Ты даже не выглядишь достаточно взрослым, чтобы сходить в туалет без посторонней помощи». «Тт. Конечно, могу — это нелепое заявление», — бормочет Дэмиан, прежде чем успевает остановиться. Спойлер кривится. «Тебе что, родители в детстве только словари разрешали читать? Даже мои учителя не разговаривают как Google». Она опирается на свой посох — складную модель, которую Дэмиан теперь узнаёт. «Разве это не оружие, которое выбрал Робин?» — спрашивает Дэмиан, разглядывая его. «Чёрт возьми, у тебя нет оружия. Не обращай внимания на всё, что тебе наговорила этот маленькый Робин ». Несмотря на её манеру говорить (он замечает, что ещё несколько секунд назад она едва не запиналась), она не излучает никакой агрессии. Только раздражение. Как будто кто-то слишком много раз спорил именно так. Губы Дэмиана дрогнули, прежде чем он подавил желание. «Ну, я должен…» Однако прежде чем Дэмиан успевает сбежать, Спойлер поднимает руку. «А-а-а-а». Спойлер поднимает руку, прерывая его. «Я на мизинчиках пообещала Найтвингу, что если какой-нибудь четырёхфутовый младенец-убийца с чрезмерным доступом к острым предметам появится на моём пороге в корзине, я напишу ему о твоём местонахождении». Дэмиан настолько ошеломлён количеством оскорблений , вложенных в это предложение, что задыхается от негодования. Его лицо заливает краска. Он задумывается, есть ли у неё какая-то метаспособность, управляющая максимальным раздражением. Это многое объяснило бы о Робине. «Ну, ладно, я же тебе наболтала. Удачи тебе сбежать от этого придурка». Она выскакивает с крюком и исчезает в ночи. Дэмиан остаётся один в разрушенном ювелирном магазине, стиснув зубы и пылая щёками. Он ненавидит её. Но, к сожалению, он также понимает, почему она нравится людям. Первый инстинкт Дэмиана — бежать. Он не совсем понимает, что именно побуждает его бежать; ноги дрожат от напряжения, которое его удерживает. Он выходит из ювелирного магазина и поднимается на крышу здания. Возможно, он сможет доказать Грейсону свою состоятельность. Но он не дожидается этого человека — он уверен, что Найтвинг немедленно расскажет Бэтмену, и он знает, что простое ожидание чего-либо обернется катастрофой. Он решает проверить дело, над которым работал, — выследить корреспондентов, собрать информацию. Он уверен, что Бэтмен не моргнет даже перед пытками. Дамиан падает на металлические перила склада, морща нос от размазанной крови, оставшейся от недавнего допроса. И тут он видит это. Гражданский средних лет, в порванном костюме и с синяками на лице, висит на столбе, держась за запястья. Судя по дорогим часам на руке и покрою одежды, Дэмиан предполагает, что это кто-то важный в криминальном мире Готэма. Здесь слишком тихо. Охранников не видно. Только прерывистое, затруднённое дыхание человека на посту. Дэмиан бесшумно опускается на пол и медленно продвигается вперёд. Вблизи состояние гражданского ещё хуже: впалые щёки, запекшаяся кровь покрывает запястья там, где врезались стяжки. Лицо мужчины наполовину прикрыто грязной тряпкой, обвязанной вокруг рта, голова запрокинута. Травма головы. Потеря крови. Его нужно вытащить. Дэмиан начинает перерезать ремни. Но, развязывая мужчину, он слышит это. Шорох, лёгкое скольжение ботинок по бетону. И шевеление пальцев по металлу спрятанного оружия. Он замирает, повернувшись спиной к заложнику, и всматривается в тени. Лунный свет, проникающий сквозь стеклянную крышу склада, едва позволяет различить силуэт мужчины, прислонившегося к колонне. Дэмиан приседает в защитной стойке, занося руку над кинжалом. Сверху падает размытое пятно. Ноги обхватывают его шею, дергая вниз. Воздух резко вырывается из лёгких, когда спина ударяется о бетон. В ушах звенит, перед глазами всё белеет, он перекатывается как раз вовремя, чтобы избежать ножа, вонзившегося в пол там, где только что было его плечо. В мгновение ока он вскакивает на ноги, занося кинжал. Первый нападающий выходит вперёд — чёрная тактическая экипировка, дешёвая балаклава, потёртые промышленные очки. Не убийцы. Не профессионалы. Но организованные. Они двигаются так, будто уже делали это раньше. «Ты был занят, малыш», — хрипит голос из-под маски. Тон не насмешливый, а многообещающий. Из темноты вырисовывается ещё одна тень. Затем ещё одна. И ещё одна. Четыре. Он загнан в угол. Дэмиан разворачивается, выискивая хоть малейшую щель, но они держатся плотным строем, в воздухе витает резкий запах пота и оружейного масла. Он инстинктивно тянется к крюку, но находит лишь пустую кобуру. Исчезла. Украдена. Они лишили его возможности уйти. Первый движется без предупреждения. Дэмиан отступает в сторону, сверкает клинок, ударяя противника по предплечью. Рычание, пошатывание — Дэмиан делает выпад, целясь в ребра… Хлопок. Пуля попадает ему в плечо, отбрасывая его набок. Боль пронзает сустав, жгучая, скрежещущая, от которой пальцы хотят расслабиться. Он не позволяет. «Я думал, ты будешь быстрее», — бормочет другой мужчина. Голос его холоден и сдержан. Хлопок. Вторая пуля попадает ему в бедро, и нога подгибается так сильно, что он чуть не падает. Пол на мгновение наклоняется, но он заставляет себя выпрямиться, стиснув зубы. По ноге растекается тёплая кровь, липкая под доспехами. Они не нападают. Они кружат. Не торопясь. Дэмиан делает ложный выпад влево, затем резко вырывается вперёд, зацепив одного из них низким взмахом, который сбивает его с ног. Он бросается на него, нацелив кинжал в горло, но тут же сбоку ему в ребра врезается ботинок. Он перекатывается, кашляет так сильно, что чувствуется привкус крови, и встаёт, пригнувшись. «Ты думаешь, что можешь вмешиваться в нашу жизнь неделю за неделей?» — рычит тот, у кого винтовка. На этот раз они наступают вместе — двое спереди, один с фланга. Дамиан парирует удар главного, выворачивает запястье и вонзает рукоять кинжала ему в висок. Нападавший спотыкается, но тот, что был сбоку, хватает его за раненое плечо и выворачивает. Дамиана пронзает раскалённая добела боль, и из него вырывается звук — наполовину рычание, наполовину сдавленный вздох. Он отталкивается назад, ударяя головой человека в маске. Хватка ослабевает ровно настолько, чтобы он мог слепо рубануть назад. Его клинок цепляет ткань, затем плоть. Мужчина ругается и отшатывается. Дамиан напирает, но его раненая нога вырывается из-под ног. Он сильно ударяется о землю, мгновенно перекатываясь на спину, когда на него обрушивается ещё один ботинок. Он хватает его за лодыжку, резко дергает, и мужчина падает на пол рядом с ним. Дэмиан вонзает кинжал ему в живот… Мужчина хватается за запястье во время удара. Они борются за контроль над клинком, ботинки скрежещут по шершавому полу. Дэмиан выворачивается, ударяя противника коленями в рёбра, но остальные уже приближаются. Он отпускает кинжал, хватает человека за маску, срывает её ему на глаза и толкает его в сторону остальных, словно живой щит. Это даёт ему две секунды — достаточно, чтобы схватить упавший пистолет. Он стреляет. Одна пуля попадает человеку в голень. Другая задевает руку. Недостаточно, чтобы окончательно свалиться, но достаточно, чтобы отбросить назад. «Ты пожалеешь об этом», — шипит один. Грудь Дэмиана тяжело вздымается. Зрение расплывается по краям. Он знает, что истекает кровью слишком сильно, слишком быстро. Но всё равно встаёт между ними и выходом, снова держа кинжал в руке. Они долго смотрят на него – окровавленного, хромого, всё ещё опасного. Затем, не говоря ни слова, они растворяются в темноте, приглушённо стуча сапогами по полу склада. Ушли. Остаются лишь капли крови и стук в ушах. Дэмиан сидит, сгорбившись, пока не затихает последний звук их шагов. Сердцебиение всё ещё стучит в ушах, когда он заставляет себя выпрямиться, делая поверхностный вдох. Металлический привкус крови смешивается с кислым запахом застарелого пота. Гражданский всё ещё там – сгорбившись, почти без сознания, с ободранными и кровоточащими запястьями там, где глубоко врезались стяжки. Дэмиан, хромая, подходит к нему, быстро перерезая пальцами последние ремни. Вес мужчины обрушивается на него, и Дэмиан чуть не падает под ним, его раненая нога протестующе стонет. «Полиция», — хрипло говорит Дэмиан, сунув телефон мужчине в ладонь. «Вызовите их. Сейчас же». Мужчина моргает, глядя на него сквозь пелену боли и шока, его взгляд скользит по заляпанным кровью доспехам и маске Дэмиана. «Кто… кто ты?» — хрипит он надтреснутым голосом. Дэмиан колеблется, упрямая гордость вспыхивает в нём, хотя колени вот-вот подкосятся. «Никто». Прежде чем мужчина успевает что-то спросить, Дамиан отступает, неровно, но решительно. Он не оглядывается, достигая двери склада. Тени поглощают его, оставляя позади лишь прерывистое дыхание мужчины и тихий щелчок разблокировки телефона. Ему нужно вернуться домой. Затем его черты искажаются от смущения. Он имеет в виду квартиру Грейона. Или, может быть, его старое убежище. Тело движется вперёд, не обращая внимания, каждый шаг прокладывает всё более чёткий путь между мыслью и движением. Боль притупляется до пульсирующего гудения. Он находит свой крюк, брошенный в нескольких метрах от места боя, поцарапанный, но пригодный к использованию. Все силы уходят на то, чтобы просто подобрать его. Минуты тянутся. Дэмиан наконец спотыкается и попадает в узкий, тёмный переулок. Он опирается на стену, прерывисто дышит и сползает на землю. Дрожащими пальцами он вытаскивает из-за пояса тонкую, потрёпанную аптечку. Бетон под ним скользкий, липкий от крови, дождя и грязи. Он убеждает себя, что он один. Он убеждает себя, что уверен. Но подозрение всё равно просачивается. Это может стать испытанием, жестоким испытанием. Лига никогда не упускала случая доказать его слабость. Его отец, Бэтмен, не преминул бы сделать то же самое с таким, как он. С нарушителем границ. Дэмиан не знал, как Отец отреагирует на чужаков – возможно, его союзники не причинят Дэмиану вреда. Но Отец был защитником Готэма, частичкой ночи, растворившейся в единственном человеке. Ничего личного. Просто логика: проверить чужака, оценить его мастерство в условиях превосходства, а затем перегруппироваться. Для величайшего детектива в мире это имело бы смысл. И всё же мысль о том, что кто-то – его отец , который, как он считал, мог быть другим, – делает что-то, столь похожее на Лигу, заставляла его сердце сжиматься. Он отталкивает эту мысль, стиснув челюсти так сильно, что кажется, будто они вот-вот треснут, и вонзает пинцет в бедро. Сдавленный всхлип вырывается из него, прежде чем он успевает его остановить. Первая пуля с влажным звуком выскальзывает из плоти, скользя по металлу. Она стучит о землю, сломанная и раздробленная, скользкая от крови. Дэмиан стягивает с себя форму, ткань которой затвердела от засохшей крови. Прокол глубокий. Неаккуратный. Потребуются швы. Его руки дрожат, когда он промывает рану. Спирт жжёт, а зрение затуманивается. Дэмиан сжимает челюсти так сильно, что болят зубы. Он больше не хнычет. Не в этот раз. Марли едва хватает, чтобы остановить кровотечение, но это всё, что у него есть. Он туго, механически забинтовывает рану. Убежище. Закончи там. В переулке тихо, если не считать далёкого шума поезда метро и тихого кап-кап-кап воды из ржавой трубы наверху. Пахнет ржавчиной, плесенью и мусором. Его кровь смешивается с грязью в желобе, окрашивая бетон в красный цвет. Его взгляд скользит к пуле у ног. Он изучает калибр, форму, едва заметные шрамы на её поверхности. Оружие — не его специальность, но он достаточно хорошо разбирается в нём. Он кладёт пулю в сумку. Затем плечо. Он отрывает разорванную ткань, скаля зубы от царапающей кожу запекшейся крови. Рана свежая и уродливая, пуля глубоко засела. Без колебаний, голос – старый и суровый – приказывает ему. Он копает. Боль взрывается за его глазами, яркая и беспощадная. Дыхание резко перехватывает, тошнота накатывает с такой силой, что стены рушатся. Он с трудом сглатывает, ощущая горький привкус во рту. Пуля наконец вырывается, падая ему в ладонь, словно крошечный, насмешливый трофей. Он замирает на мгновение, опустив голову, и каждую секунду слышится звук капающей из ржавой трубы воды. Он с трудом дышит и запихивает пулю в подсумок, не обращая внимания на острую боль в плече при движении. Дэмиан не знает, сколько времени он блуждает в темноте. Где-то в Нэрроусе он находит промокшую толстовку с капюшоном, висящую на мусорном баке. Он натягивает её. Она скрывает большую часть крови. Едва-едва. Водитель автобуса, должно быть, слишком измотан, чтобы обращать на это внимание, поскольку она не обращает внимания ни на него, ни на маленькие капли крови, медленно капающие на сиденье. Но он не идёт в квартиру Грейсона – сомневается, что сможет убрать улики из мусорного бака, с пожарной лестницы и с кремового ковра. Вместо этого он оказывается в своем старом убежище — там все еще пахнет плесенью и гнилым деревом, но оно защищено от бдительных глаз жителей Готэма. Он сползает на пол, стягивает маску и засовывает в рот фонарик. Затем методично открывает аптечку, спрятанную под половицами, в поисках нитки и иголки. Его руки победно выхватывают нитки, иголки и длиннозубые плоскогубцы. В ране на ноге всё ещё остались осколки пуль, и Дэмиан не хочет рисковать, оставляя большую их часть для инфекции. Он делает глубокий вдох, сжимая зубами фонарик, словно это импровизированный кляп. Затем он ощупывает рану . Каждое движение пинцета по разорванной плоти вызывает надрывный звук, вырывающийся из горла. Когда он скручивает концы, его зрение белеет, и он сдерживает сдавленный крик. Наконец, мало-помалу, ему удаётся найти крупные куски. Его руки в крови, а разорванный край униформы вполне может быть местом преступления. Дэмиан надеется, что ему удалось собрать их все. Отбросив пинцет, он дрожащими руками хватает иголку и нитку. «Это ничего, — напоминает он себе. — Перестань вести себя как ребёнок, — упрекает он себя. Фонарик мерцает на влажных стенах, отбрасывая дрожащие тени на отклеивающиеся обои. Дэмиан не смотрит на них. Если посмотрит, ему начнут мерещиться разные вещи: фигуры, увиденные уголком глаза, хищные наклоны голов, блестящие очки. Он заставляет себя опустить взгляд. Только иголка. Только нитка. Первый прокол лишает его дыхания. Он не кричит. Даже когда боль, жгучая и сильная, пронзает бедро, прожигая путь вниз по ноге. Губы его разжимаются в беззвучном вздохе, но он снова сжимает их, сильнее сжимая фонарик между зубами. Стежки кривые. Им не нужно быть аккуратными. Им просто нужно держаться. Он работает машинально — прокалывает, тянет, завязывает. Снова. Снова. Кровь капает по боку. Пальцы скользкие и дрожат. Зрение то расплывается, то проясняется, то снова расплывается. Когда всё наконец сделано, он выпускает фонарик изо рта и стучит им по полу. Свет вращается один раз, другой, отбрасывая ореолы на потолок, прежде чем окончательно замереть. Дэмиан падает вперед. Пульс слишком громкий в ушах. Руки трясутся. Тело болит, словно подсказывает, что худшее ещё не позади. Вероятна инфекция. Наверняка поднимется температура. Но он справился. Он выбрался. Он сохранил кинжал. Он выжил. Один. Как всегда. Он натягивает штаны и рубашку, вытирая окровавленные руки о краденую толстовку, прежде чем выбросить её в ближайший мусорный бак. Дэмиану нужно вернуться раньше Грейсона – он знает, что не стал бы проверять спальню Дэмиана, но лёгкое беспокойство, словно мурашки по шее, всё равно не покидает. Он спотыкается – Дэмиан знает, что потерял много крови. Ему всё равно. Всё, чего он хочет, – это свернуться калачиком на белых узорчатых простынях в гостевой спальне Грейсона. Прижаться носом к подушке с ароматом лаванды и заснуть, вспоминая колыбельные матери по ночам. Ощущение её рук, играющих с его волосами, и нежный поцелуй, который она прижимала к его лбу. Она знала, что он никогда по-настоящему не спит. Но его мать никогда не комментировала это. Дэмиан просто надеется, что ему удастся спрятать это достаточно хорошо. * * * Дэмиан с ужасом ждет того момента, когда Грейсон появится утром. Это не ужас – по крайней мере, не в буквальном смысле. Этот человек ни разу не поднял на него руку. Дэмиан сомневается, что этот человек способен причинить ему вред даже порезом бумаги, прежде чем упасть. Нет, это угроза разоблачения сжимает сердце Дэмиана. Образ его разъярённого лица, когда Дэмиан снова сбежал и пострадал, запечатлелся в его памяти, словно клеймо. Грейсон не из тех, кто легкомысленно относится к травмам, и каждый день с тех пор, как Дэмиан переехал к нему, показывает это. Он относится к ним с той заботой и нежностью, которые всегда его поражают, словно вообще есть о чём беспокоиться. Но что во всем этом хуже всего? Где-то по пути он открывает в себе правду, которую лучше бы не открывал: он боится приближаться к этому человеку. Какое нелепое заявление – и оно грызёт его, словно металл, скрежещущий о кость. Грейсон – всего лишь поставщик припасов, крова и тёплой еды. И всё же Дэмиан не может удержаться от того, чтобы не придумывать невозможные сценарии, как он мог бы остаться с этим человеком и жить под его крышей, пока не закончится его короткое пребывание в Готэме. Ему суждено быть сыном Бэтмена и думать об Отце таким же образом. Но Отец не вызывает у тебя желания улыбаться. Его разум жестоко напоминает ему об этом. Отец не учит тебя отсылкам к фильмам и не пытается вместе выучить твой любимый фильм. Его улыбка не согревает сердце. Дэмиан даже не встречался с ним. Дэмиан ворочается в постели, сворачиваясь калачиком. За последний час он просыпался уже раз шесть — менял бинты, прижигал пропитанные кровью, зашивал порванные швы на форме. Каждое движение — механическое, бесшумное, и лишь тихое шипение ткани, соприкасающейся с нитями, составляет ему компанию. Дэмиан хочет двигаться, сделать что-то – что угодно, – но его тело не перестаёт дрожать. Возможно, это из-за пулевого ранения. Возможно, из-за самой неудачи. Он должен был справиться с этими людьми. Они уже преследовали его раньше – мстили за то, что он вмешался в их работу. Но он действовал небрежно. В следующий раз, решает он, он сразится с Робином. Тем, кто ближе всего к нему по размеру, по возрасту и — Дэмиан в этом уверен, хотя и без доказательств — наименее искусным. В конце концов, его анекдоты перевешивают неудобную правду. Наконец Дэмиан слышит, как щёлкает дверь спальни. Шорох ткани по ковру. Мужчина вернулся домой довольно поздно вчера вечером, а сейчас уже почти утро. Но Дэмиан не мог найти в себе сил встать с кровати. Он не знает почему. С приглушённым стоном он поднимается. Пижама липнет к телу, влажная от пота и засохшей крови, и каждый шаг кажется таким рывком и растягиванием каждой петли. Дэмиан проклинает себя – он стал таким мягким, и это чувство ужасное. Поэтому он преодолевает боль, сжимая зубы и используя дискомфорт, чтобы удержаться на плаву. В конце концов, он должен поддерживать свой имидж. «Доброе утро», — улыбается Грейсон, уже разливая мюсли с овсяным молоком. Мужчина настоял на том, чтобы Дэмиан продолжал есть «калорийные» завтраки, которые обычно включали в себя различные виды зерновых, белковых и молочных продуктов. У него на кухне никогда не заканчивалась еда, скорее всего, из-за неуместной попытки дать Дэмиану ощущение «безопасности». Нелепо. «Доброе утро, Грейсон», — приветствует Дэмиан, садясь за стол. Он даже не морщится от ощущения, что его тело снова подчиняется силе тяжести. Однако его победа оказывается недолгой: Грейсон наблюдает за ним, нахмурившись. Сначала он молчит, просто ставит миски на обеденный стол. Он быстро нажимает кнопку кофемашины и прислоняется к столешнице. Грейсон наблюдает за ним, словно птица с лёгким любопытством, раздумывающая, стоит ли клюнуть. У Дэмиана от этого мурашки по коже. Каждое движение ложки к миске отдаётся острой, тягучей болью в руках, но Дэмиан не позволяет себе этого показывать. Он не смог найти достаточно обезболивающих в квартире, несмотря на то, что Дрейк без труда нашёл аптечки несколько дней назад. В конце концов, Дэмиан не хотел так сильно опустошать запасы мужчины, чтобы тот не заподозрил подозрения. Ближе к концу завтрака Грейсон внезапно протягивает руку прямо ко лбу Дэмиана. Дэмиан вздрагивает и отмахивается. «Что ты…» — начинает Дэмиан, но Грейсон поворачивается к нему, его взгляд выражает легкое беспокойство. «У тебя жар», — голос Грейсона тихий, но с нотками беспокойства. Он отодвигает стул и садится рядом. «Кажется, ты заболеваешь, Дэймс. Надо было тебе теплее одеться». Дэмиан хмурится. «Я не чужд холоду, Грейсон. И идея, что температура напрямую вызывает болезни, — миф. Я просто спал под слишком большим количеством одеял». Грейсон наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол. Его взгляд хищно скользит по Дэмиану – не осуждающий, не совсем, – а испытующий. Дэмиан ёрзает под этим взглядом. Он слишком похож на взгляд Дедушки, хотя и без злобы. «Ты пострадал вчера вечером?» Дэмиан застывает. Как-? «Нет», — быстро, слишком быстро отвечает он. Грейсон в ответ лишь приподнял одну бровь, выгнув дугой. «Я же говорил тебе, что мне не нравится, когда ты выходишь поздно. Это небезопасно – каким бы сильным, быстрым или осторожным ты себя ни считал». Он говорит тихо, словно запрещает ребёнку есть слишком много десерта. Дэмиан закатывает глаза. Конечно, мужчина подумал, что Дэмиан сбегает, как подросток на вечеринку; если бы он только знал правду. Пауза, затем Грейсон подходит ближе, и его суровое выражение лица сменяется беспокойством, почти мольбой. «Можно посмотреть?» Дэмиан не тратит ни секунды, качая головой. «Там не на что смотреть ». Он встаёт, и, конечно же, Вселенная решает посмеяться ему в лицо. Он спотыкается. Возможно, это из-за резкого движения ног, удерживающих его вес, или из-за резкого перехода из положения сидя в положение стоя, но Дэмиан хватается за спинку стула, ноги его дрожат. Он сжимает губы. Грейсон встаёт, но Дэмиан протягивает ему руку. «Я в порядке, Грейсон». Его голос резкий, оборонительный. Но в нём есть и нотка беспомощности — он знает, что звучит неубедительно. «Ты выглядишь неважно, так что прекрати нести чушь». Дэмиан моргает, ошеломлённый внезапной переменой. Ни разу за всё время, что он был с Грейсоном, он не слышал, чтобы этот человек ругался. У Дэмиана такое чувство, будто пол провалился под ногами. На один краткий, опасный миг Дамиана осенила мысль: « Если бы это было испытанием от Отца, он бы нанёс удар именно сейчас». Лига ценила такие моменты — когда усталость и боль лишают солдата всего тела. Отец вполне мог бы использовать ту же тактику против чужака, посягнувшего на его территорию. Мысль исчезла так же быстро, как и возникла, сменившись жаром взгляда Грейсона, устремлённого на него, ожидающего ответа, который он отказывается дать. Грейсон медленно шагает вперёд, сокращая расстояние между ними, словно хищник, знающий, что добыча уже загнана в угол. Его голос становится тихим, ровным, но непреклонным. «Сядь, пока не упадешь». Спина Дэмиана напрягается. «Я же сказал, что всё в порядке ». «Да?» Грейсон наклоняет голову, изучая его, словно записывая каждое движение, каждое перемещение веса, каждый неглубокий вдох. «Тогда ты не будешь против это доказать». Взгляд Дамиана становится острее, сужается, превращаясь в нечто среднее между подозрением и расчётом. Лига процветала на подобных ловушках – на требовании доказать свою силу. Отказ означал слабость; согласие – раскрытие уязвимости. Квартира похожа на поле боя. «Мне не нужно ничего тебе доказывать», — наконец говорит Дэмиан отрывисто. Его руки сжаты в кулаки, а швы в плече напрягаются при каждом движении. Грейсон не отступает. «Ты бледный. Ты вспотел. Ты едва можешь стоять, не держась за что-нибудь. Не хочешь рассказать мне, как это связано с «нормально»?» Дэмиан сжимает челюсти. Грейсон наклоняется ровно настолько, чтобы Дэмиан почувствовал лёгкую горечь кофе в его дыхании. «Послушай, Деймс… Не знаю, что ты пытаешься скрыть, но если ты продолжишь в том же духе, то окажешься лицом вниз в переулке. И я не всегда буду рядом, чтобы вытащить тебя оттуда». Эти слова задели за живое. Пальцы Дэмиана сжимают кресло всё сильнее, пока костяшки пальцев не побелели. Этот образ – лицом вниз, холодный, покинутый – слишком живо отдаётся в его сознании. «Ты думаешь, мне нужна твоя защита?» – говорит Дэмиан почти насмешливо, хотя голос чуть дрожит. «Мне – нет». Грейсон просто смотрит на него, не мигая, словно ждёт, когда же стены наконец рухнут. «Ты пытаешься что-то доказать? Что принятие помощи — это слабость? Потому что это не так, Дэми». Дэмиан сердито смотрит на мужчину — наивность фразы вызывает у него желание рассмеяться. Но когда он пытается ответить, дыхание замирает на полпути, царапая ребра так, что в голове пульсирует. «Ты ничего не знаешь», — резко бросает он, разворачиваясь на каблуках. Боль в плече, которое было зашито и перевязано всего несколько часов назад, усилилась, острая пульсация отдаёт в шею и вниз по руке. Дэмиан крадётся к входной двери – куда идёт, сам не знает. Зрение слегка колется по краям, и трудно понять, от чего у него голова кружится: от гнева или от растущей боли. Грейсон хватает его за плечо. Плохо. Дэмиан отшатывается, словно обжёгся. Глаза Грейсона расширяются от ужаса, когда Дэмиан врезается в стену, зрение то появляется, то исчезает, он дышит, но ему кажется, что ему не хватает воздуха. «О, Боже…» «Отпустите меня...» « Нет!» – слово вырывается из уст Грейсона, обжигающе хриплое. «Нет, потому что ты ранен, и я не позволю тебе просто так уйти и истекать кровью в каком-нибудь переулке». Его голос падает, надламываясь под тяжестью слёз. «Я не позволю тебе убить себя». Слова повисают между ними. Дэмиан чувствует, как жар разливается под кожей, как ползучая, беспокойная лихорадка мешает сдержать дрожь в руках. На мгновение в комнате воцаряется тишина и дыхание. Затем борьба утихает, словно отступающая волна. «Хотя бы дай мне взглянуть на твоё плечо. Я не буду задавать вопросов. Я никому не скажу». Его голос смягчается, едва сдерживая дыхание. «Просто… позволь мне помочь тебе». Пауза, затем одно слово, тихое и тяжелое: «Пожалуйста». Дэмиан стоит на месте, выравнивая дыхание размеренными, размеренными движениями. Он не двигается, не моргает, лишь изучает Грейсона так, как изучает противника, – оценивая позу, микровыражения, дрожь в уголке ладони. «Ты сдержишь свое слово», — наконец произносит Дамиан ровным голосом, хотя это скорее требование, чем вопрос. «Да», — отвечает Грейсон немедленно, без колебаний. Дэмиан ищет на своём лице хоть малейший след обмана. Будь это Лига, предложение было бы приманкой – мягкий тон, скрывающий нож под рёбрами. И где-то в глубине сознания мелькает более острая мысль: Отец одобрил бы такое испытание. Проверить, сломаюсь ли я. У него болит челюсть от того, как сильно он её сжимает. «Всё в порядке». Судя по его словам, это почти ничего, но Грейсон выдыхает, как человек, переводящий дыхание после того, как вынырнул из глубокой воды. «Сядь», — бормочет Грейсон. Он направляется на кухню, не прикасаясь к нему больше, шаги его размеренны, словно резкое движение может спугнуть Дэмиана и заставить его отступить. Он достаёт из шкафа потрёпанную аптечку и с тихим стуком ставит её на журнальный столик. Дэмиан подходит в удобное для него время и неловко опускается в кресло. Каждое движение ткани на ранах вызывает тонкий, колющий жар в нервах, но он не вздрагивает. Грейсон опускается на колени, глядя Дэмиану в глаза, но не оттесняет его. «Тебе придётся снять верхний слой», — мягко говорит он. Дэмиан коротко кивает. Он стягивает с себя рубашку. Ткань прилипает, наполовину пропитанная кровью, и медленное её разрывание вызывает шипение сквозь зубы. Грейсон не комментирует, просто начинает раскладывать всё необходимое: марлю, антисептик, ножницы. Его движения чёткие, отточенные. «Ты сам перевязал», — замечает Грейсон через мгновение. Его тон почти небрежен, но в нём чувствуется что-то более резкое. «Да», — говорит Дэмиан и на этом останавливается. Грейсон не давит. Он просто промывает рану уверенными, осторожными руками, и спиртовой пот раскалённо разливается по коже Дэмиана. Пальцы Дэмиана подергиваются на подлокотнике, но он молчит, не хочет нарушать тишину. Когда повязка наконец наложена, Грейсон садится на корточки и смотрит на него снизу вверх. «Вот. Пока должно продержаться». Дэмиан долго смотрит на него, словно оценивая ценность жеста. «Ты не задавал вопросов», — замечает он. «Я же говорил, что не буду этого делать», — отвечает Грейсон, и легкая улыбка тронула уголок его рта. Дэмиан откидывается на спинку стула, выражение его лица невозможно прочесть. «…Ты сдержал слово». Грейсон кивает. «Я не нарушаю своих обещаний. Особенно тем, кто мне дорог». Дэмиан смотрит на мужчину, поражённый его откровенностью. Он говорит это с такой… правдой, словно это не безумие. Как этот человек может заботиться о Дэмиане? Дэмиан думал, что это, возможно, результат морального кодекса. Возможно, его программировали в полицейском управлении Бладхейвена. Но, глядя в эти сапфировые глаза, Дэмиан понимает, что это совсем не так. Всё дело в простой, искренней вере. Грейсон сжимает челюсть. Дэмиан не осознаёт, что на его лице отразился гнев, пока не видит, как он поднимает голову. «Тебя подстрелили». Дэмиан не отвечает. Он просто натягивает рубашку, вжимаясь в диван, словно тот вот-вот поглотит его целиком. «А это имеет значение?» — спрашивает он после паузы. «Ты же говорил, что не будешь задавать вопросов…» «Это был не вопрос», — перебивает Грейсон напряжённым голосом. Он колеблется, его руки дёргаются, словно он хочет что-то сделать, но что? Дэмиан не может понять. Движение настойчивое, почти отчаянное, но в нём нет злобы. Только страх. И… тоска. «Сегодня тебе стоит расслабиться», — мягко говорит Грейсон, и в его голосе чувствуется мягкость. «Может, устроим… киносеанс или что-нибудь в этом роде». Дэмиан хмурится: «У тебя что, нет работы?» Грейсон вздыхает, откидываясь на диване, словно это слово вызвало у него болезненные воспоминания. «Сегодня один из моих выходных. Я собирался куда-нибудь сходить, но…» Затем он выпрямляется, и на его лице появляется мягкая улыбка. «Эй, может, я возьму Тима с собой?» Дэмиан невольно морщится. Смех Грейсона неожиданный и тёплый – он творит с сердцем Дэмиана неописуемые вещи, словно кто-то засунул руку ему в грудь и сжал. В этот момент Дамиан решает, что он не заслуживает этого мужчину. Он слишком добр и слишком понимающ для такого грязного человека, как Дэмиан. Да, в его глазах свет, но также и тьма — и каким-то образом она ярче и яснее всего, что Дэмиан когда-либо позволял себе видеть. И он его за это ненавидит. Совсем немного. Как кто-то может быть самим собой без усилий? Дэмиану пришлось работать, тренироваться, проливать кровь ради каждой категории, в которой он преуспел. Однако Грейсон действует так, словно вселенная склонилась перед его волей, словно его доброта — неоспоримая истина. Грейсон поднимает руку, взъерошивая волосы Дэмиана. Тот не вздрагивает. Он не знает, храбрость это или отвлечение, мысли жужжат, как помехи. Тепло от этого жеста резкое, словно дыхание на холодной коже. На один мимолетный, абсурдно человеческий момент Дэмиан чувствует себя... Ему хочется плакать. Грейсон не должен быть таким. Дэмиан игнорировал его, уклонялся от вопросов и снова пытался убежать. А мужчина относился к этому как к обычному делу, словно Дэмиан просто игриво испытывал его терпение. Дэмиан отводит взгляд, сжимая челюсти, словно покалывание в глазах грозит выдать его. Его пальцы впиваются в подушку дивана, удерживая его на месте. «Не стоит тратить время», — бормочет он короткими, но резкими словами, словно лезвие, намеренно затуплённое по краям. Грейсон наклоняет голову: «На что?» «На меня». В комнате повисает гробовая тишина. Это не молчание человека, ищущего аргумент, а молчание человека, размышляющего, как не сломать хрупкую вещь. Грейсон не спешит её заполнить. Он просто смотрит на Дэмиана чуть дольше, чем следовало, а затем говорит: «Слишком поздно». Дэмиан резко поворачивает голову к нему, и на его лице отражается что-то среднее между недоверием и негодованием. От этого движения у него перед глазами всё плывёт, но Дэмиан не позволяет Грейсону увидеть это. «Я уже решил, что ты того стоишь», — продолжает Грейсон лёгким, почти поддразнивающим голосом, хотя вес этих слов невозможно не заметить. «Так что, если только у тебя нет какой-то скрытой политики возврата денег в этих спортивных штанах, боюсь, ты застрянешь со мной». Дэмиану хочется усмехнуться. Он почти усмехается. Но слова застревают где-то в груди и отказываются двигаться. Он сглатывает. «Это… нелогично», — наконец произносит он, тщательно выверенным тоном, но голос чуть-чуть слишком тонкий. Грейсон слабо улыбается, снова откидываясь назад. «Хорошо, что я не руководствуюсь логикой». Дэмиану следовало бы отвернуться. Он должен был положить этому конец, пока это не переросло во что-то другое – во что-то опасное. Но вместо этого он остаётся, позволяя теплу момента неприятно оседать в его костях. Однако он не позволяет себе расслабляться. Еще нет. * * * Дамиана отправили в гостевую спальню под предлогом «отдыха». Дамиан был уверен, что если Грейсон заставит его посмотреть еще один слащавый анимационный фильм, он нарушит отцовское правило «никаких убийств» и прикончит человека на месте. Он лежит, погребённый под лавиной одеял, а поднос с супом и обезболивающими стоит у его кровати, словно насмешливый часовой. Потолок смотрит на него. Голова гудит, отчего перед глазами всё плывёт, но он может лишь смотреть на сухую стену и молиться, чтобы его оставили в покое. Это психологическая пытка — тихая, мягкая, беспощадная. По крайней мере, в Лиге он мог это предвидеть. Боль была платой за ошибку. Здесь же Грейсон проявляет доброту, словно это обыденность, словно это воздух, которым они дышат. Он даже нахмурился, когда Дэмиан вежливо объяснил, что это ненормально. А теперь самое худшее. Этот человек пригласил Дрейка. Из всех людей. Дрейк — раздражающий, невыносимо умный младший брат, который говорил так, будто каждое предложение требовало сноски. Тот, о ком Грейсон не мог перестать говорить, словно он был каким-то вундеркиндом, которому должен был восхищаться весь мир. Дэмиан как-то пытался заговорить о тревожных знаниях Дрейка о нём — подробностях, которые не должен знать ни один гражданский, — но Грейсон отмахнулся, словно можно было игнорировать странное хобби. Как вязание крючком. Или таксидермия. Дэмиан не знает, как Грейсон объяснил свои недомогания, но предполагает, что тот списал всё на простуду. Как будто Дэмиан был знаком с подобными болезнями. Чтобы довершить этот фарс, они решили присоединиться к Дэмиану в спальне, словно вся остальная квартира испарилась. Дэмиан сдержался от желания критиковать хлипкую подставку под телевизор Грейсона или объективно посредственные навыки Дрейка в играх, лишь бы не потерять репутацию. Пару раз Дэмиану хотелось обсудить свои навыки убийцы, лишь бы они оставили его в покое. Возможно, едва заметное: «Я знаю все методы пыток. Оставьте меня здесь, и вы узнаете, в каких из них я мастер». Или даже: «Чем дольше меня здесь держат, тем больше я планирую твою смерть». Вместо этого он ограничился тонкими угрозами. Подходящими для вежливой компании. «Надеюсь, тебе будет трудно дышать во сне сегодня ночью». Он сказал, что после того, как Дэмиан стал жертвой их попытки «Super Smash Bros», это не показалось ему забавным, но это сделало ожидание менее скучным. Он ожидал, что их лица посерьезнеют, может быть, даже испугаются. Они посмеялись. Вселенная, в своём жестоком чувстве юмора, превратила их в мирных жителей, блаженно не подозревая, как легко Дэмиан может их уничтожить. Вместо этого он был вынужден слушать истории об их безмятежной жизни: школьные сплетни, служебные интриги, «дружеские драмы». Грейсон конфликтовал с кем-то на работе, а Дрейк жаловался, что отец мешает ему «помочь» компании. Впрочем, даже цепи можно использовать как альпинистскую верёвку. В перерывах между их неспешной болтовней Дэмиан собирал информацию. Брюс Уэйн — миллиардер и местная знаменитость — был их приёмным отцом. Дрейк присоединился к семье гораздо позже Грейсона. Были и другие братья и сёстры, Кейн и Браун, которые казались гораздо более самостоятельными, чем Дрейк. Тт. Лига посмеялась бы над идеей Готэма о богатстве, но Дэмиан позволил им тешить себя иллюзиями. Они не замечали, как он замирал, когда они смеялись над его словами – не издеваясь, не презрительно, а искренне. Они не замечали, как его плечи напрягались при каждом случайном прикосновении, словно собака, ожидающая удара, который так и не последовал. Ведь именно в этом всё и дело, не так ли? Подпусти существо слишком близко, и оно в конце концов укусит. И в конце концов Дэмиан больше не мог этого выносить. Он ценил их намерения, какими бы пустыми и бесполезными они ни были (как бы он ни себя ни чувствовал, они никогда по-настоящему не заботились о нём), но с него было довольно. Словно загнанный в угол зверь, пробующий на прочность край клетки, он начинает двигаться. Боль в плече не утихла – скорее, даже углубилась с тех пор, как Грейсон его подлатал; очевидно, отдых не стал тем лекарством, которым они его считали. Братья устроились у изножья его кровати, Дрейк что-то стучит по ноутбуку, а Грейсон роется в телефоне. Они одновременно ведут какой-то бессвязный спор об «истинной классификации супа». Вероятно, они решили, что Дэмиан спит. Он достаточно хорошо притворялся, даже замедлил дыхание и прикрыл глаза, выжидая подходящего момента. Теперь, сдёрнув одеяло сантиметр за сантиметром, он одним глазом следит за дверью. Если бы он только мог до неё дотянуться, он мог бы исчезнуть в библиотеке или кафе – куда угодно, куда бы они не пошли. Ноги его неровно бьются о ковёр, а желудок сводит спазмами при каждом движении, но Дэмиан борется. Он уже наполовину свободен, когда голос Грейсона достигает цели, словно дротик. «Куда ты идёшь, малыш?» Дэмиан замирает. Он считал себя мастером скрытности и утончённости. Он пробирался в спальни, чтобы убить своих жертв, зная, как лучше всего спрятаться в любой обстановке. Однако Грейсон обнаружил его так, словно обладал эхолокацией. «В ванную», — без колебаний лжёт он. Если повезёт, он успеет добраться до коридора прежде, чем Грейсон поймёт, что крюк — это навсегда. Мужчина, конечно, будет раздражён, но его раздражение долго не продлится. Дэмиан мог воспользоваться этой слабостью. В конце концов, Грейсон ему не никто. Он был просто самым непонятным человеком на свете. Дэмиану хочется только одного: упасть в его объятия, почувствовать, как руки Грейсона обнимают его за спину, и больше никогда его не видеть. «Ладно, тогда какого чёрта ты крадёшься на цыпочках, словно собираешься сбежать на вечеринку?» — вмешивается Дрейк тем самодовольным, тихим голоском, который Дэмиан, хоть и скрепя сердце, научился терпеть. Хотя «терпеть» — это, пожалуй, слишком сильное слово, даже для Дэмиана. Он не отвечает, и они оба оборачиваются, глядя на него с выражением лёгкого разочарования, веселья и подозрения на лицах. Дэмиану не нравится, что они смотрят на него так, будто его прижали к земле. Ненавидит, как они смотрели на него, словно знали его. Как будто близость порождала узнавание. Как будто он не встречался с ними всего несколько дней назад. «Я не могу валяться в постели весь день», — безжизненно говорит Дэмиан. «Это непродуктивно. Это признак того, что человек не должен быть идеальным…» — его язык заплетается. «…подопечным». Он надеется, что они не заметят. Вместо этого они переглядываются, и Дэмиан не слышит их молчаливого разговора. Эта сцена вызывает у Дэмейна приступ зависти, настолько сильный, что у него волосы встают дыбом. «То есть ты считаешь, что, отказываясь от отдыха и постоянно подвергая свою жизнь опасности, тобой бы гордился… твой наставник?» — первым вмешивается Дрейк, медленно закрывая ноутбук с решительным щелчком. Дэмиану хочется оскалиться. Почему они должны подталкивать? Разве они не могут смириться с тем, что Дэмиан будет вести себя странно, по крайней мере, в их глазах, и позволить ему продолжать жить своей жизнью? Он же не имеет с ними никакого отношения. Ни Грейсон, ни Дрейк, ни Джей не смогли объяснить, что именно они видят в Дэмиане, чтобы вызвать такую ​​необычную реакцию. Эта забота, эта доброта, которая вдруг исчезает в пустоте. Потому что Дамиан его вообще не получает. Дэмиан медленно кивает. Дрейк… технически прав, хотя произносит это слово с таким недоверием, словно Дэмиан говорит прямо из его задницы. Грейсон ещё мгновение смотрит на Дэмиана, словно надеясь, что Дэмиан тайно шутит. Когда шутка внезапно не раскрывается, мужчина заговаривает. «И кто же этот… наставник?» — медленно, осторожно спрашивает Грейсон. Словно он медленно вытягивает правду из открытого рта Дэмиана. «Тот, у кого я надеюсь тренироваться», — отвечает Дэмиан отрывистым голосом. Брови Дрейка взлетают до макушки. «У кого? Что, как черепашки-ниндзя с Сплинтером?» Дэмиан не знает, о чём идёт речь, и ему всё равно. Осколки были всего лишь острыми фрагментами, отколовшимися от чего-то большего — чего-то, что легко проигнорировать или выбросить. Как и люди. Он должен объяснить. Конечно, если он изложит всё логично, они поймут. Они ведь разумны, не правда ли? Рациональны. Если Дэмиан правильно всё сформулирует, всё обретёт смысл. Тревога, жалость — всё это исчезнет. «Ты… волнуешься за меня», — говорит Дэмиан, сжимая челюсти. «Но причин для беспокойства нет. Я всё выдержу». Он кивает, резко и уверенно. По крайней мере, эта фраза ясна. Понятно. Это имеет смысл. Грейсон логичен. Дрейк — ещё более логичен. Это должно быть понятно им. Но вместо того, чтобы кивнуть, братья хмурятся. Грейсон хмурится, словно смотрит на пазл, в котором не хватает деталей. «Я не…» — Грейсон колеблется. «Я не понимаю, что ты имеешь в виду под «выдержу». Дэмиан моргает. Конечно, нет. Дэмиан никогда этого не объяснял. Неудивительно, что братья в замешательстве. Возможно, Дэмиан наивно полагал, что его логика проста, даже банальна. Дэмиан очень мало знает о среде, в которой они выросли, но предполагает, что его детство, возможно, было не самым обычным. Дэмиан наивно полагал иначе – он считал предыдущие инциденты результатом их намеренной тупости. Вместо настоящего замешательства. Дэмиан должен это исправить. Он на мгновение задумывается, затем выпрямляется. «Ты дал обет. Полицейскому управлению Бладхейвена. Служишь, защищаешь». Он говорит отчётливо, переходя на инструктаж. «У меня тоже есть обет. У меня есть миссия. Я должен быть идеальным…» Его рот запинается на слове «сыном» — слово едва не вырывается. Он ловит его. Поправляется. «Идеальным учеником. Я следую всему, что мои опекуны считают необходимым. В этом моё предназначение». Он снова кивает. Удовлетворённо. Теперь-то они, конечно, понимают. Но лицо мужчины лишь сильнее погружается в себя, тяжёлое и медленное. На его лице не понимание, а скорбь. Дрейк смотрит на Дэмиана, словно у того выросла вторая голова. «...А что, если твои опекуны попросят тебя сделать что-то, что причинит тебе вред?» — медленно спрашивает Дрейк, словно не в силах выплюнуть эти слова. Этот вопрос выбивает логику Дэмиана из колеи. Не потому, что он не может на него ответить — он может, — а потому, что он изначально не ожидал такого вопроса. Тем не менее, он поднимает подбородок и набирается сил, сердце сжимается от чего-то странно близкого к гордости. «Тогда я именно это и сделаю», — говорит он уже твёрже. «Вот что делает хороший ученик. Мои опекуны не дают мне испытаний, с которыми я не справлюсь. И когда я преуспеваю…» Он выдыхает. «Это приносит удовлетворение. Как… доказательство того, что я достоин». «А что произойдёт, когда ты… не докажешь это?» — спрашивает Дрейк, и его голос становится твёрдым. Дэмиан никогда раньше не видел подростка таким. Дэмиану требуется мгновение, чтобы распознать в его перекошенном лице гнев . От имени Дэмиана. «Меня наказывают. Так я совершенствуюсь». Он замолкает, хмурясь. «А как ещё учиться?» Руки Грейсона медленно, почти незаметно сжимаются в кулаки. Сначала он молчит. Он просто смотрит на Дэмиана — смотрит на него. Дэмиану не нравится выражение его лица. Это не совсем жалость. Оно слишком грубое, слишком полно ярости и горя для этого. «Ты… учишься», — говорит Грейсон опасно тихим голосом. «Наказанием». Дэмиан выпрямляется, стиснув зубы от растущей головной боли. «Да. Вот так и исправляют ошибки. Нет смысла нянчиться с неудачами». «Это не провал», — резко и внезапно огрызается Грейсон. «Это ребёнок, Дэмиан». Дэмиан отступает на полшага назад, испуганный резкостью в его голосе. Грейсон вдыхает, затем выдыхает. Он проводит рукой по волосам и смахивает их с лица, словно пытаясь полностью стереть эмоции. Он терпит неудачу. «Ты продолжаешь говорить так, будто это нормально», — говорит он снова тише, но не менее болезненно. «Как будто боль — это то, что ты заслуживаешь . Как будто ты не можешь совершать ошибки, пока не прольёшь за них кровь. Кто, чёрт возьми, тебе это сказал, Дэмиан?» Дэмиан ощетинился, сжав кулаки. Кончики его пальцев были странно холодными, несмотря на капли пота на затылке. «Вы все драматизируете». «Нет», — резко отвечает Дрейк. «Мы честны». Когда Дрейк повышает голос, Дэмиан чувствует, как под кожей разливается жар — и не только от раздражения. У Дэмиана что-то скручивает в животе. Дэмиен списывает это на спазмы желудка, поскольку обезболивающие никак не реагируют. Он думал, что этот разговор уже закончится – он же объяснился, не так ли? Он всё объяснил. Он перевёл всё на язык, который они должны были понять. Но вместо того, чтобы кивнуть и отпустить его, они смотрят на него так, будто его разбили на части и собрали заново неправильно . «Послушай, мы тебя… не виним », — говорит Грейсон через мгновение. «Я знаю, именно этому они тебя и научили. Знаю, они вдалбливали это тебе в голову, пока это не казалось правдой. Но, Дэмиан, это не так. Тебе не нужно заслуживать право на человеческое отношение. Тебе не нужно истекать кровью, чтобы доказать, что ты заслуживаешь заботы». «Я этого не говорил», — бормочет Дамиан. «Это то, во что ты веришь», — парирует Дрейк. Это больно. Он сжимает челюсти, чтобы скрыть нарастающую дрожь . «Ты перевираешь мои слова». «Я не пытаюсь ничего исказить. Я пытаюсь понять », — раздраженно говорит Грейсон. «Потому что, боже мой, малыш, ты говоришь такие вещи и ведешь себя так, будто это я псих, раз волнуюсь». Дэмиан молчит. Ему больше нечего сказать. Ничего такого, что прозвучало бы иначе. «Понимаю», — продолжает Грейсон тише. «Ты думаешь, что любовь похожа на испытания. Ты думаешь, что забота похожа на контроль. И ты думаешь, что боль — это плата за хорошее поведение». Дэмиан вздрагивает. Бинты, которые Грейсон наложил ранее, теперь казались горячее, из-под марли исходило тепло, словно раны жгли его изнутри. «Позволь мне прояснить, Дэмиан», — говорит Грейсон, подходя ближе, ровным и тихим голосом. «Ничего из этого не так. Необязательно испытывать боль, чтобы что-то иметь. И необязательно быть идеальным, чтобы заслуживать лучшего». Дэмиан хочет подчеркнуть, что именно боль стала причиной того, что Грейсон стал заботиться о нём. Он уверен, что если бы Грейсон был невредим и убежал, он бы отпустил его, не раздумывая. Вместо этого мужчина гнался за Дэмианом, потому что тот был в опасности, потому что ему было больно. В конце концов, Дэмиан был слаб и бредил, и Грейсон это видел. Жалость была первым, что свело их вместе. И жалость была единственной причиной, по которой Дэмиан теперь оставался в своей квартире. Но вот оно снова — это чувство. То, для которого у Дэмиана нет названия. Как будто пол ушёл у него из-под ног, и он только сейчас осознаёт, что всё это время стоял на люке. Кажется, будто мир на полдня не синхронизирован с его движениями, как будто сам воздух сопротивляется ему. На этом все должно было закончиться. Дэмиан чувствовал это — разговор балансировал на грани чего-то грубого, опасного и крайне неприятного. Стоило ему лишь отстраниться, закутаться в привычную броню презрения, и момент рухнул бы. Но Грейсон не двигается. Дрейк не отводит взгляда. Они всё ещё здесь, наблюдают за ним, словно ожидая, что он… что-то сделает. Что-то скажет. Что-то сделает. И вот тогда в груди Дэмиана поднимается жар. Он ненавидит это. То, что они делают. Эту постоянную, удушающую близость. В Лиге, когда кто-то подходил слишком близко, ты наносил удар. Зубами, когтями, клинком — всем, что было под рукой, чтобы оттеснить. Здесь же он загнан в угол на кровати с супом и одеялом, и почему-то всё ещё хуже. «Ты ничего не знаешь», — вдруг говорит Дамиан тихим, но резким голосом. Грейсон осторожно наклоняет голову. «Тогда расскажи нам». «Я не обязан тебе ничего объяснять». Он сбрасывает с Грейсона толстовку, словно его лично оскорбили, и ткань с глухим стуком падает на пол. От этого движения плечо пронзает боль. Он убеждает себя, что это от напряжения, а не потому, что заплатка Грейсона была напрасной. «Ты думаешь, что можешь просто сидеть здесь и… обращаться со мной, как с каким-то питомцем, который кусает руку, которая его кормит? Я не…» Он стиснул зубы. «Я не твоя собака». «Дэмиан…» — начинает Грейсон, но Дэмиан перебивает его. «Ты привёл меня сюда и обращаешься со мной, словно я какое-то хрупкое, дикое существо, которое нужно запереть в клетке, пока я не буду в безопасности, и ты не сможешь со мной справиться. Это не забота. Это не беспокойство. Это контроль». Каждое слово царапает горло, которое слишком сухое, слишком саднящее, словно он наглотался дыма. Дрейк наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, его голос звучит тверже, чем ожидал Дэмиан. «Если ты думаешь, что это контроль, значит, о тебе никогда не заботились». Что-то щёлкает. Вспышка тепла, инстинкта, мальчика, который выжил, потому что оказался острее тянущейся к нему руки. «Ты прав», — шипит Дэмиан. «Может, и нет». В комнате становится тихо. Вот она – правда, вырванная прежде, чем он успевает её запихнуть обратно. Она висит в воздухе, словно дым, едкий и непроходимый. Дэмиан чувствует, как учащается пульс, а тело сжимается в ожидании возмездия, которое всегда следует за подобными промахами. Но этого не происходит. Никакого внезапного удара по щеке Дэмиана, никакого возмездия за его эмоциональный всплеск, которого тот ждёт, затаив дыхание. Он нажал на все кнопки, на которые только мог, а они всё равно смотрят на него с этим ужасным выражением в глазах. Словно он — какое-то мягкое существо, извивающееся на полу ради них. Как будто им не пришлось пережить свою долю насилия. Дэмиан видит шрамы на лице Грейсона, тёмные мешки под глазами Дрейка. Но он не рассматривает их под прожектором, выискивая в них недостатки, неверные решения или то, что делает их слабыми. Дэмиан сжимает кулаки – боль в теле теперь ноющая и пульсирующая. Обезболивающие помогают, но делают его вялым. Словно воздух по вязкости стал похож на сироп. Но это не избавляет от желания бежать. Дэмиан стоит, не двигаясь с места. «Чего ты этим хочешь добиться?» — рычит Дэмиан, не в силах скрыть злость. Лицо Дрейка искажается от недоверия — почти от отвращения. «Неужели ты думаешь, что какие бы жалкие, наивные слова ты мне ни сказал, они хоть что-то изменят? Ты правда веришь, что я поверю, будто тебе не всё равно?» Грейсон стоит, забыв о своей работе на кровати. «Мне не всё равно, Дэмиан. Зачем… зачем, по-твоему, я здесь? Зачем, по-твоему, я всё это делаю?» Он обводит рукой квартиру, задыхаясь. «Как ты думаешь, почему я помог тебе с запястьем, или с ожогами, или с твоим… с твоим огнестрельным ранением?» У Дрейка отвисает челюсть, но Дэмиан бросается вперед, прежде чем он успевает что-либо сказать. «Не поднимай моих неудач, ведь это делает тебя лучше, помогая мне. Твоя помощь ничего не значит; я прекрасно справлюсь и без твоего вмешательства, Грейсон». Дрейк наблюдает за этим разговором, стиснув зубы и сжимая одеяло в кулак. «Я помогаю тебе, потому что мне не всё равно, что с тобой случится. Мне не всё равно. Я не хочу, чтобы ты пострадал, не хочу, чтобы ты пострадал, я…» — голос Грейсона на секунду оборвался, словно он слишком тщательно подбирал слова. «Я не хочу потерять тебя». Дэмиан шагнул вперёд, и это движение пронзило боль во всём теле. Он ничего не услышал из-за шума крови в ушах, рёва боли в виске, еле утихомиренного призыва к насилию. Фраза ударила Дэмиана, словно защёлкнулся воротник. «Потерять меня?» — его тон был таким резким, что мог резать стекло. «Нельзя потерять то, чего у тебя никогда не было». Грейсон открывает рот, но Дэмиан уже подходит ближе, воздух между ними напрягся, его тень пронеслась по ногам Грейсона, словно угроза. Его руки всё ещё сжаты в кулаки, ногти впиваются в кожу. «Ты говоришь так, будто я твой, — выплевывает Дэмиан, — словно ты заслужил это право. Думаешь, ты приручил меня бинтами и одеялами? Думаешь, можешь… владеть мной?» «Это не то, о чем я...» «Именно это ты и делаешь!» Громкость голоса резко возрастает, прежде чем он успевает остановиться, он отдаётся от стен. «Ты надеваешь на меня поводок и называешь это добротой. Ты меня откармливаешь ради своей идеи безопасности!» Дрейк вздрагивает, но не отступает. Его взгляд пронзителен и сдержан. «Ты думаешь, это поводок? Нет. Это место, где тебе не нужно бороться каждую секунду за существование». Губы Дэмиана кривятся. «Мне приходится бороться каждую секунду. Такой я. Так я выживаю. Ты…» — его взгляд мечется между ними, и каждое слово пропитано ядом, — «делаешь меня медлительным. Мягким. Слабым». Боль в теле лишь подтверждает его подозрения. Она сделала его неспособным противостоять даже самой незначительной потенциальной инфекции. На языке остаётся лёгкий металлический привкус, который не проходит, сколько бы раз он ни глотал. Грейсон делает шаг вперёд. Недостаточно, чтобы оттеснить его, но достаточно, чтобы Дэмиан почувствовал это нутром. «Или, может быть, мы делаем тебя человеком». Это слово имеет большее значение, чем что-либо другое. На мгновение Дэмиан не может дышать. Его пульс бьётся как барабан войны, зрение затуманивается, мышцы напряжены от инстинктивного желания что-то сделать — ударить, оттолкнуть, бежать — что угодно, лишь бы сбросить тяжесть их взглядов. Вместо этого он выплевывает слова, словно сломанные зубы. «Я не твой, чтобы что-то делать». Последовавшая тишина ощущается словно лезвие, балансирующее на острой грани. Дэмиан чувствует, как его тело гудит, хотя понимает, что это не от гнева. Тупая пульсация в голове обострилась, перейдя во что-то, пульсирующее в такт биению сердца. Дэмиан плохо себя чувствует. Комната словно прогибается под тяжестью их спора, словно у него кружится голова. Их лица искажаются и вытягиваются, и Дэмиан щурится, чтобы сосредоточиться. «Ты дрожишь», — говорит Дрейк через мгновение напряженным голосом. Несмотря на весь его остроумие, он не может подобрать слов для ответа. Дэмиан моргает — и вдруг Дрейк появляется перед ним, присевший на корточки, его рука зависла над его плечом, но не коснулась его. Это движение настолько резкое, что Дэмиан почти убеждает себя, что ему снится. Он сжимает кулаки так сильно, что ногти режут кожу, ища опору. Он не может сказать, была ли эта боль в голове вызвана замешательством, гневом или чем-то более сильным, пульсирующим под кожей. Это не удивление. Не тревога. Даже не адреналиновый спад, который ему так хорошо знаком. Это что-то другое. Его взгляд то отклоняется, то возвращается в исходное положение рывками. Жар лижет заднюю часть шеи, проникая глубоко в мышцы, пока они не начинают дрожать помимо его воли. Лихорадка — возможно, не от инфекции. Головная боль — возможно, не от обезвоживания. И судороги — Холодная уверенность прорезает его туман. Откуда он знает, что пули не были отравлены? Эта мысль — последнее, за что он может держаться. Мир переворачивается, его колени ударяются о ковер, а в следующие несколько мгновений происходит разрушение — формы и звуки сливаются друг с другом. Руки подхватывают его за плечи, прежде чем голова успевает удариться об пол. Чей-то голос — Грейсона, напряжённый от паники, — зовёт его по имени, словно это важно, словно он важен. Другой голос, резче, требует аптечку. Давление на плечо, что-то туго стягивает ногу. Звук собственного дыхания, слишком громкого и слишком быстрого. Тёплая ладонь прижимала его к подбородку, пытаясь удержать его присутствие. «Оставайся со мной, малыш, смотри на меня…» Его ресницы тяжело опущены, но между морганиями он замечает проблеск неподдельного страха в их глазах. Не то рассчитанное беспокойство, которое он видел на тренировках или в бою. Не маска. Что-то настоящее. И пока его разум погружается в пучину, мысль медленно шевелится, словно годами была погребена: « Это было реальностью? Это было реальностью всё это время?»