ГРОЗА

***

Том не спал. Это случалось с ним часто — ночи, когда сон не приходил, когда мысли крутились в голове, как колёса в беличьем колесе, и не было способа их остановить. Обычно он лежал и смотрел в потолок, слушая дыхание других детей за стенами. Иногда читал при тусклом свете луны. Иногда просто ждал рассвета. Сегодня была гроза. За окном хлестал дождь — не просто дождь, а настоящий ливень, стеной, который обрушивался на крыши с такой силой, что казалось, ещё немного — и они провалятся. Ветер бил в стёкла, завывал в щелях, гудел в печных трубах. Молнии разрывали небо белыми, ослепительными вспышками, и на секунду вся комната становилась белой — стены, кровати, тёмный силуэт на соседней койке. Гром гремел так, что дрожали стены, а где-то внизу, этажом ниже, просыпались малыши и начинали плакать, но их плач тонул в рокоте стихии. Воздушных атак не будет — в такую погоду самолёты не летают. Ночь принадлежала только стихии. Том лежал на спине, глядя в потолок, и думал о своём. О школе, которая начнётся через месяц. О том, как много ещё нужно узнать, чтобы стать сильнее. О том, что в этой дыре он теряет время, гниёт заживо среди этих тупых, никчёмных магловских сирот, которые шарахаются от него как от чумы. Краем глаза он видел соседнюю кровать. Тот странный мальчишка, поселившийся с ним почти месяц назад, лежал неподвижно. Но Том знал — тот не спит. Слишком ровное дыхание. Слишком напряжённая поза. Слишком часто он замирал, прислушиваясь к грому, будто ждал чего-то. О чём ты думаешь? — в который раз спросил себя Том. — Куда ты уходишь по ночам? Зачем тебе эта флейта? Почему ты не боишься высоты? Почему ты не боишься... меня? Вопросы оставались без ответов. Том уже привык к ночным исчезновениям соседа. Первые несколько раз он пытался следить, но быстро понял, что это бесполезно — тот двигался слишком быстро и бесшумно, как тень, как призрак, как существо, которому законы физики просто не писаны. Теперь Том просто отмечал про себя: ушёл, вернулся, снова ушёл. Как по расписанию. Как маятник. Как наваждение. Часы внизу пробили полночь. Двенадцать ударов, глухих, тяжёлых, которые едва пробивались сквозь шум дождя. Том считал их механически, не думая, просто потому что привык считать всё, что можно посчитать. И в этот момент кровать соседа скрипнула. Том не повернул головы. Он уже знал этот звук — тот самый момент, когда мальчишка садится, натягивает штаны, подходит к окну. Сейчас откроет створку и выскользнет в ночь, как делал это десятки раз. Но что-то заставило Тома всё-таки повернуться. Мальчишка стоял у окна, уже открыв створку. Дождь хлестал ему в лицо — струи воды стекали по щекам, по шее, за воротник мокрой рубашки. Ветер трепал волосы, бросал их в разные стороны, заставлял рубашку липнуть к телу. В свете молнии Том увидел его лицо — и замер. Оно было... другим. Не спокойным, не сосредоточенным, как обычно. Усталым. Пустым. И очень, очень грустным. Таким Том ещё не видел его. Не видел ни разу за весь месяц. Этот мальчишка всегда казался ему каменным — не пробить, не прощупать, не понять. А сейчас... сейчас в нём было что-то человеческое. Что-то, от чего у Тома внутри шевельнулось странное, незнакомое чувство. Слова вырвались раньше, чем Том успел подумать: — Я, конечно, всё понимаю, но ты погоду видел? Голос прозвучал ровно, спокойно — Том умел контролировать интонации. Но в нём был отчётливый упрёк. Слишком отчётливый, чтобы быть случайным. Слишком человеческий, чтобы быть просто словами. Мальчишка замер. Медленно, очень медленно повернул голову. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Молния осветила комнату — и Том увидел его глаза. Тёмные, усталые, с каким-то странным блеском. Мокрые? От дождя? Или... — Не твоё дело, Реддл. Голос был хриплым, срывающимся. И в нём не было ничего, кроме усталости. Том оцепенел. Реддл. Он ненавидел это имя. Ненавидел всё, что с ним связано — отца-магла, который бросил их, приют, прошлое, которое невозможно стереть. Ненавидел, как оно звучит из уст воспитателей, когда они ругают его за то, что он снова смотрит не так, говорит не то, просто существует не так, как им хочется. Ненавидел, как оно шепотом повторяют дети за его спиной, прежде чем добавить "странный", "псих", "чокнутый". Никто в приюте не называл его по фамилии вот так — просто, буднично, как само собой разумеющееся. Только "Реддл" от воспитателей, когда ругали. Дети звали просто Томом — или "странным", если за глаза. А этот мальчишка, с которым они прожили в одной комнате месяц, с которым не обменялись и парой слов, вдруг сказал это. Так уверенно. Так... естественно. Откуда он знает? Том хотел спросить. Хотел вскочить и потребовать ответа. Хотел схватить его за грудки и вытрясти правду — кто он, откуда, почему смотрит на него так, будто видит насквозь. Но мальчишка уже вылез в окно, и через секунду его силуэт исчез в потоках дождя. Том рванул к окну, распахнул створку шире, впуская в комнату тучу брызг и порыв ветра, который чуть не сбил с ног. Тот был на крыше. Стоял на самом краю, подставив лицо ливню, и не двигался. Дождь хлестал по нему со всех сторон, ветер рвал одежду, молнии били где-то совсем рядом — а он просто стоял. Ты с ума сошёл, — подумал Том. И вдруг мальчишка шагнул в пустоту. Том судорожно вцепился в подоконник. Сердце ухнуло куда-то вниз. Но тот не упал. Он прыгнул — длинно, сильно, красиво — и приземлился на соседней крыше. Перекатился, вскочил, даже не взглянув вниз. И побежал. Том смотрел, как он несётся по мокрой черепице. Ноги скользили, срывались, но он каким-то чудом удерживал равновесие. Перепрыгивал через провалы, не глядя, не сбавляя скорости. Хватался за карнизы, подтягивался, взлетал выше. Дождь хлестал, ветер сбивал с ног, молнии разрывали небо — а он бежал. Свободно. Легко. Будто не было ни грозы, ни страха, ни самого закона тяготения. Том смотрел, и в груди росло что-то странное. Не страх. Не удивление. Что-то похожее на восхищение. Кто ты такой? — прошептал он в ветер, который тут же унёс слова. Мальчишка прыгнул ещё раз — с крыши на крышу, через трёхметровую пропасть, и в полёте, на секунду, Том увидел его со стороны: тёмный силуэт, оторвавшийся от земли, парящий в воздухе, окружённый дождём и молниями. Это было красиво. Это было страшно. Это было невозможно. А потом силуэт исчез за крышами соседних домов, и Том остался один. Он стоял у открытого окна, не чувствуя холода, не чувствуя воды, затекающей за шиворот. Просто стоял и смотрел в пустоту. Ты вернёшься? Мысль была глупой. Детской. Недостойной. Том закрыл окно, стряхнул воду с лица и лёг обратно в кровать. Спать не хотелось. Мысли крутились вокруг одного: Откуда он знает моё имя? Мою фамилию? Он перебирал варианты. Мисс Коул могла назвать при оформлении. Дети могли шептаться при нём. В приюте все знали, кто он такой — "того самого Реддла, странного". Мальчишка мог услышать это сотню раз за месяц. Да, — подумал Том. — Наверное, так и есть. От других сирот. Или от Коул. Логично. Рационально. Правильно. Но почему-то не давало покоя. Гром грохнул так, что задребезжали стёкла. Том закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Он вернётся. Он всегда возвращается. Почему эта мысль успокаивала, Том не хотел думать.

***

Гарри бежал по крышам, и мир вокруг превратился в хаос. Дождь хлестал по лицу так, что было больно открыть глаза. Капли были крупными, тяжёлыми, они били по коже, как мелкие камни, затекали в рот, в нос, за воротник, делая рубашку мокрой и тяжёлой. Ветер завывал в ушах, пронзительно, тоскливо, как живое существо, и бросал в лицо пригоршни воды, сбивая дыхание, сбивая с мысли, сбивая с ног. Молнии разрывали небо одна за другой — белые, ослепительные вспышки, после которых перед глазами долго плавали тёмные пятна. Гром гремел почти непрерывно, раскатываясь по небу так, что вибрировало в груди, в костях, в самом сердце. Гарри бежал и не знал, куда бежит. Не знал, зачем. Просто нужно было двигаться. Нужно было уйти оттуда, от этой комнаты, от этого мальчишки с его холодными глазами, от всего, что давило на грудь тяжёлым камнем. Тридцать первое июля, — стучало в голове в такт шагам. — Мой день рождения. Мне восемнадцать. Восемнадцать лет, и я здесь, в чёртовом 1942 году, в чёртовом приюте, рядом с чёртовым будущим тёмным лордом. Нога поскользнулась на мокрой черепице. Гарри едва удержал равновесие, взмахнув руками, как птица крыльями. Сердце на секунду ухнуло в пятки — под ногами зияла чернота, этажей пять вниз, мокрый асфальт, смерть. Но он устоял. Выровнялся. Побежал дальше. Мысли не отпускали. Что они делают там, в моём времени? Думают, я погиб? Оплакивают? Или... будущего... его нет..? Он зажмурился на секунду — глупо, опасно, но он не мог иначе. Картина всплыла сама: Рон, Гермиона, Джинни — все они узнают, что он был крестражем. Что Дамблдор растил его на убой. Что вся его жизнь была подстроена с самого начала. Ударили бы они меня в спину? — подумал Гарри с горечью, перепрыгивая через трещину в крыше. — Если бы узнали, что во мне часть Волдеморта... что я должен был умереть, чтобы они жили... Он приземлился, поскользнулся, едва не упал. Сердце колотилось где-то в горле. Нет, — подумал он. — Не ударили бы. Они бы поняли. Они... Но сомнение уже закралось. Тонкое, как змея, оно просочилось в душу и теперь грызло изнутри, не переставая. Дамблдор. Великий светлый волшебник. Он знал с самого начала. Знал, что я крестраж. Знал, что мне придётся умереть. И ничего не сделал. Просто растил меня, как скот на мясо. Гарри сплюнул солёную воду — дождевую или солёную от слёз, он сам не различал. Вкус был горьким. А Волдеморт... Том... Реддл... Он запнулся на имени. Перепрыгнул на следующую крышу. В полёте, на секунду, почувствовал то самое — свободу. Невесомость. Падение, которое не заканчивается падением. Ветер обнял его со всех сторон, дождь перестал бить, и на одно мгновение Гарри почувствовал себя птицей. Потом ноги встретили крышу, и мир снова стал реальным. Реддл... он хотя бы никогда не врал. Он всегда говорил, что хочет меня убить. Всегда был честен в своей ненависти. Молния ударила где-то совсем рядом — в какую-то трубу, судя по искрам и грохоту. Гарри даже не вздрогнул. Он бежал дальше, скользил, падал, поднимался, снова бежал. Что мне делать с ним? С этим мальчишкой, который сейчас спит в моей... нашей комнате? Который станет монстром? Стоит ли давать ему шанс? Можно ли вообще дать шанс тому, кто убьёт сотни людей? Он перепрыгнул через провал в крыше — под ногами сияла чернота, этажей пять вниз. Приземлился, поскользнулся, едва не упал, ухватился за край и подтянулся. Пальцы скользили по мокрому металлу, но он держался. А если можно? Если я смогу... изменить? Если он не станет Волдемортом? Гроза не стихала. Наоборот, казалось, она только набирает силу. Дождь хлестал, ветер сбивал с ног, молнии разрывали небо одна за другой. Гарри бежал, прыгал, карабкался — и думал. Думал так, как не думал никогда в жизни. Если я дам ему шанс... если я попробую... что я теряю? Ответ пришёл сразу: Себя. Свою ненависть. Свою правоту. Свою боль. Гарри остановился на краю крыши. Встал, тяжело дыша, глядя в чёрное небо, по которому метались молнии. Ветер выл, дождь хлестал, а он стоял и смотрел вверх, подставив лицо стихии. Восемнадцать лет, — подумал он. — Восемнадцать лет, и я не знаю, что делать дальше. Он стоял так долго. Молнии били где-то рядом, ветер пытался сбросить его с крыши, но он стоял. Думал. Сомневался. А потом развернулся и побрёл обратно. Медленно, уже не бегом. Ноги гудели, тело ломило, в голове было пусто и звонко. Надо возвращаться. Надо что-то решать. Но не сегодня. Сегодня я хочу просто... Просто. Он спускался с крыш, перелезал через заборы, шёл по мокрым улицам, и дождь всё ещё лил, но уже не так сильно. Гроза постепенно отпускала свои объятия.

***

Том не спал. Он лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к грозе, которая постепенно стихала. Молнии били всё реже, гром гремел где-то далеко, за горизонтом, дождь из ливня превратился в монотонный шум — ровный, убаюкивающий, но сон не шёл. Где ты? — думал Том. — Ты вообще вернёшься? Не сдох там? Он не хотел признаваться себе, что ждёт. Что ему не всё равно. Что этот странный, молчаливый мальчишка, который спит на соседней кровати и лазает по крышам как кошка, вдруг стал... важным. Непонятно почему. Но важным. Часы внизу пробили пять. Том встал, подошёл к окну. Дождь всё ещё моросил — мелкий, противный, холодный. Ветер гнал по небу рваные тучи, сквозь которые кое-где проглядывало светлеющее небо. В сером предрассветном сумраке он увидел его. Тот шёл по крыше соседнего дома. Медленно, уже не бежал. Спотыкался, останавливался, снова шёл. Весь мокрый, ссутулившийся, чужой. В свете начинающегося рассвета он казался призраком — серым, размытым, почти нереальным. Идиот, — подумал Том. — Простудится же. Заболеет. Умрёт. И что тогда? Он открыл окно и стал ждать. Минут через пять мокрая фигура появилась на пожарной лестнице. Спускалась медленно, неуклюже — видно, что силы кончились. Руки дрожали, ноги подкашивались. Перелезла через перила, подошла к окну и замерла, увидев Тома. — Ты... — начал мальчишка. — Залезай, — перебил Том. — Быстро. Тот открыл рот, чтобы возразить, но Том уже схватил его за мокрый рукав и втащил внутрь, не обращая внимания на воду, которая тут же потекла на пол. — Ты с ума сошёл? — прошипел Том, не повышая голоса — в приюте все ещё спали, и если их застанут... — Под дождь, в грозу, на... железные крыши... Ты вообще головой думаешь? Мальчишка молчал. Смотрел на него мутными глазами и молчал. С него текло — ручьи воды стекали на пол, волосы облепили лицо, губы посинели. Том выдохнул, сдерживая раздражение. Схватил его за руку и потащил в коридор. — Куда ты... — В уборную. Не спорь. ~~~ В уборной было холодно и сыро, но здесь хотя бы не дуло из окон. Том закрыл дверь, зажёг одну из свечей — свет включать нельзя, заметят, накажут, вычтут из пайка — и повернулся к мальчишке. — Раздевайся, — бросил он. — Что? — Раздевайся, я сказал. Всё мокрое. Простудишься к чёртовой матери. Заболеешь. Сдохнешь. А мне потом объясняй, почему мой сосед по комнате превратился в ледышку и тухнет на соседней кровате. Мальчишка стоял, не двигаясь. Смотрел на Тома и не двигался. Мокрый, дрожащий, с посиневшими губами. Том закатил глаза — жест, который он позволял себе только когда никто не видел — и сам начал стаскивать с того мокрую рубашку. — Эй! — Не дёргайся, — Том потянул сильнее. — Ты сам не справишься, пальцы не слушаются. И вообще, мог бы и спасибо сказать, что я вообще встал и тащусь с тобой возиться. Рубашка, мокрая, тяжёлая, с неприятным хлюпаньем отлепилась от тела и полетела на пол. Том накинул на плечи мальчишки большое полотенце — откуда-то из шкафчика, приютское добро, жёсткое, колючее, но сухое — и подтолкнул к печке. Маленькая кирпичная коробка в углу уже была растоплена — спичек здесь было навалом, их постоянно находили в развалинах, целые коробки, иногда даже сухие. Том разжёг её, пока ждал возвращения этого безумца, и теперь огонь весело потрескивал внутри, а железная труба уводила дым в мутное окошко под потолком. Тепло разливалось по комнате, смешиваясь с паром от мокрой одежды. Том поставил на печку таз с водой — старый, эмалированный, с отбитыми краями, — подождал пару минут, бросил туда тряпку. Когда та нагрелась, вытащил и обернулся к мальчишке. — Сядь, — приказал он, кивнув на скамью. Тот сел, всё ещё завёрнутый в полотенце. Том начал обтирать его горячей тряпкой — спину, плечи, руки. Грубо, без нежности, но тщательно. Водил тряпкой по холодной коже, растирал, пытался вернуть тепло в это дурацкое, безрассудное тело. — Ты идиот, — бурчал он, проводя тряпкой по ледяным плечам. — В грозу на крыши лазать. Мало ли, поскользнулся бы? Упал бы? Разбился бы? Думать надо головой, а не тем, чем ты обычно думаешь. У тебя вообще есть голова? Или там только ветер гуляет? Он растирал ему спину, и с каждым движением раздражение понемногу отпускало. Сменялось чем-то другим. Чем-то, чему Том не хотел давать названия. — Ты хоть понимаешь, что мог не вернуться? — сказал он тише. — Что там, на этих крышах, в такую погоду... один неверный шаг, и всё. И никто бы даже не узнал, куда ты делся. Не пошëл искать... Мальчишка молчал. Смотрел куда-то в стену и молчал. — Ладно, — Том отбросил остывшую тряпку. — Поворачивайся. Тот повернулся. Том начал растирать грудь, ключицы, шею. Старался не смотреть в глаза, но взгляд то и дело соскальзывал на лицо. Что ты думаешь? — хотел спросить он. — О чём ты молчишь? Почему смотришь так, будто видишь меня насквозь? Но не спросил. А Гарри смотрел на склонённую голову Тома, на его сосредоточенное лицо, на то, как он старательно растирает его замёрзшую кожу, и думал: "Я дам ему шанс. Именно сейчас. Именно этому человеку, который станет монстром. Я дам ему шанс" ~~~ Том не понимал, что он делает. Он вообще не должен был вставать. Не должен был ждать. Не должен был тащить этого идиота в уборную и греть его, как нашкодившего котёнка. Это было нерационально. Бессмысленно. Глупо. Но он делал. И когда этот странный, бесстрашный, совершенно безрассудный человек сидел перед ним, мокрый и дрожащий, Том вдруг поймал себя на мысли: Как такой бесстрашный человек может быть настолько нерационален? Как можно не бояться высоты, грозы, смерти — и при этом забывать о таком простом, как простуда? Как можно прыгать по крышам под молниями — и не подумать, что будет, когда вернёшься? И когда не вернëшься... Он растирал его спину и чувствовал раздражение. На него. На себя. На эту дурацкую ситуацию. Ты дурак, — думал Том. — Ты красивый, сильный, бесстрашный дурак. И почему-то мне не всё равно. — Всё, — сказал он, когда кожа перестала быть ледяной. — Одевайся. Он протянул сухую одежду — откуда-то из запасов, которые дети собирали в развалинах. В приюте это было нормой: находить вещи, еду, всё, что могло пригодиться. — Пошли в комнату... Спать. Он буквально вытолкал мальчишку в коридор, довёл до комнаты, усадил на кровать. Порылся в шкафу, нашёл ещё один свитер — старый, заштопанный, но сухой, — бросил ему. — Надень. И чтобы я больше не видел, как ты лазаешь по крышам в грозу. Сам он сел на свою кровать, достал магловскую книгу — какую-то дрянь, найденную в руинах оставшихся от домов, про любовь и приключения, — и открыл наугад. Читать не хотелось, но нужно было занять руки и глаза, чтобы не смотреть на этого идиота. За окном светало.

***

Гарри оделся, закутался в сухой свитер и несколько минут просто сидел, глядя на Тома. Тот сидел на кровати, уткнувшись в книгу. Свеча на тумбочке горела тускло, освещая его профиль. Он делал вид, что читает, но Гарри видел — тот не переворачивает страницы. Сидит неподвижно, сжимая книгу в руках, и смотрит в одну точку. Забавно, — подумал Гарри. — Таким я его ещё не видел. В груди шевельнулось что-то тёплое. Странное, неуместное, но тёплое. Он встал, подошёл к кровати Тома. Протянул руку. — Гарри. Том поднял голову. Посмотрел на руку, потом на Гарри. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? недоверие? — но быстро исчезло. — Том, — ответил он и снова уткнулся в книгу, проигнорировав протянутую ладонь. Гарри убрал руку в карман. Усмехнулся. — Это неуважительно, — сказал он с лёгкой усмешкой. Том поднял голову. В его глазах был холодный, оценивающий взгляд, к которому Гарри уже привык. Но сейчас к холоду примешивалось что-то ещё. Раздражение? Обида? Трудно сказать. — Когда будешь вести себя адекватно, — ответил Том ровно, — может, и познаешь наконец от меня уважение. Гарри смотрел на него. В его собственных глазах плясали смешинки. Не злые — удивлённые, тёплые, почти детские. Том смотрел в ответ — пристально, чуть раздражённо, с вызовом. Гарри открыл рот, чтобы ответить, и вдруг... — Апчхи! Чих получился громким, неожиданным, почти оглушительным в утренней тишине. Гарри замер, не успев даже прикрыть рот. Том медленно поднял голову от книги. Посмотрел на Гарри. Гарри посмотрел на Тома. В глазах Тома мелькнуло что-то странное. Не холод. Не раздражение. Что-то среднее между досадой и... обидой? Будто все его старания — растопленная печка, горячая вода, сухая одежда — пошли прахом из-за одного чиха. — Ты... — начал Том. Гарри чихнул снова. И тогда Том сделал то, чего Гарри никак не ожидал. Он схватил подушку — свою собственную, единственную, казённую, с серой наволочкой в мелкий цветочек — и запустил ею в Гарри. Подушка попала прямо в лицо. Мягко, безболезненно, но совершенно неожиданно. Гарри пошатнулся, поймал её на лету и уставился на Тома круглыми глазами. — Ты чего?! — Я зря старался?! — прошипел Том, и в его голосе впервые за всё время прорезалось что-то почти человеческое. — Я тащил тебя в уборную, грел воду, растирал, одежду сухую искал, а ты — чихать?! Я вообще-то не обязан был! Мог бы и дальше мокнуть в своей кровати, пока не сдохнешь от воспаления лёгких! Гарри смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и смешное. А потом он засмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом уже не мог остановиться. Смех вырывался наружу, сотрясал плечи, заставлял сгибаться пополам. Гарри смеялся так, как не смеялся уже очень давно — может, никогда в жизни. Том смотрел на него с таким выражением, будто у того окончательно поехала крыша. Нахмурился, поджал губы, отвернулся к стене и уткнулся в книгу с таким видом, будто ничего важнее в жизни не читал. — Дурак, — буркнул он в книгу. — Совсем идиот. Гарри всё ещё смеялся, прижимая к груди подушку, и никак не мог остановиться. И в этот момент в окно постучали. Гарри замер. Том замер тоже. Стук повторился — настойчивый, ритмичный, явно не ветром. Том медленно, очень медленно повернул голову к окну. На подоконнике сидела сова. Белая, пушистая, с двумя конвертами в лапах. Она нетерпеливо перебирала лапками, стряхивая с перьев капли дождя, и смотрела в комнату круглыми жёлтыми глазами. Том смотрел на неё, и Гарри видел, как меняется его лицо. Сначала — просто удивление. Потом — недоверие. Потом — что-то похожее на шок. Два письма, — понял Гарри, глядя на конверты. — Два. Одно ему, одно — мне. Том перевёл взгляд на Гарри. В его глазах было что-то, чего Гарри никогда раньше не видел. Растерянность. Недоверие. И вопрос — немой, громкий, оглушительный: Ты — волшебник? Том смотрел на Гарри так, будто видел его впервые. Будто за одну секунду все кусочки пазла — ночные прыжки по крышам, странная флейта, бесстрашие, холодный взгляд, умение двигаться как тень — сложились в одну картину. И эта картина пугала его больше, чем любая гроза. Рука Тома дрогнула. Совсем чуть-чуть, но Гарри заметил. Том встал. Медленно, будто во сне, подошёл к окну. Открыл створку. Сова влетела внутрь, стряхивая с перьев остатки дождя, деловито уселась на спинку кровати и протянула лапу с письмами. Том взял конверты. Посмотрел на них. Один был адресован ему — он узнал почерк, узнал герб. Второй... Он снова посмотрел на Гарри. В его взгляде было всё: шок, недоверие, растерянность — и что-то ещё. Что-то, чему Гарри не мог подобрать названия. — Тебе, — сказал Том хрипло и протянул один конверт. Гарри взял. Развернул. Герб Хогвартса, зелёные чернила, знакомый текст. "Уважаемый мистер Певерелл..." Он поднял глаза на Тома. Том стоял неподвижно, сжимая своё письмо в руке, и смотрел на Гарри так, будто тот был пришельцем с другой планеты. — Певерелл, — тихо сказал Том. — Ты... Певерелл? Гарри кивнул. Тишина повисла в комнате тяжёлая, как перед грозой. А за окном начинался рассвет.