РАСПРЕДЕЛЕНИЕ

***

Хель наконец угомонилась. Она доела последний кусок паштета, облизнулась, свернулась на коленях Гарри плотным чёрным клубком и затихла. Крылья были сложены, хвост с перьевым веером свесился вниз и мерно покачивался в такт дыханию. Изредка кошка вздрагивала во сне, перебирала лапами, будто кому-то угрожала, и снова замирала. Гарри смотрел в окно. Со стороны казалось, что его глаза пусты и стеклянны. Он не моргал, не поворачил головы, даже когда поезд заложил очередной плавный поворот и солнечный свет скользнул по его лицу, высветив тени под глазами и бледную, почти серую кожу. Он был здесь. И одновременно — нет. В купе стало тише. Абраксас, который ещё минуту назад что-то с жаром доказывал Розье, вдруг запнулся на полуслове. Розье перехватил его взгляд, проследил за ним — и тоже замолчал. Нотт, листавший книгу, поднял голову, посмотрел на Гарри, переглянулся с Вальбургой. Та едва заметно покачала головой. Они говорили тише, сдерживаясь. Слова стали осторожными, почти шёпотом, будто боялись нарушить что-то. Абраксас и Розье обменивались короткими фразами, Нотт иногда вставлял слово, Вальбурга молчала, глядя в окно, но краем глаза всё равно следила за Гарри. А Гарри смотрел в окно — и не видел ни полей, ни лесов, ни холмов, за которыми уже угадывались очертания Хогвартса. Он видел огонь.       Хогвартс горел. Не так, как в тот раз, когда они с Роном и Гермионой сбежали из лагеря смертников. Не так, как в битве за замок, когда стены ещё держались. Горел — целиком. Башня за башней. Камень трескался от жара, стёкла лопались, и сквозь грохот, сквозь крики, сквозь вой Адского пламени он слышал, как падают статуи древних волшебников, как рушатся лестницы, как стонет сам замок, умирая.       Нагайна уползала по лестнице. Рон и Гермиона свернули за ней, и Гарри успел увидеть, как огонь лижет им пятки. Как Рон, шатаясь, поднимает меч. Как Гермиона, спотыкаясь, кричит что-то — не заклинание, имя. Его имя. Или Рона? Он не разобрал..       Пламя разорвало пространство между ними, и Гарри побежал дальше один.       Вверх. Туда, где ждал Волдеморт.       Слёзы текли по лицу — горячие, солёные, бесполезные. Он не вытирал их. Он бежал, чувствуя связь, пульсирующую в груди, и знал, что идёт туда, где умрёт. Или где умрёт кто-то ещё. В голове мелькали лица.       Грюм, падающий с лестницы, когда стена рухнула прямо на него. Не успел — даже палочку поднять.       Сириус, смеющийся, и Арка, и тонкая завеса, и мёртвые, зовущие его. Гарри кричал тогда. Кричал, пока не сорвал голос.       Невилл, который прикрывал первокурсников и не заметил зелëный луч. Упал — и не встал.       Джинни, с распоротым животом, лежащая в луже собственной крови. Она смотрела на Гарри, когда он пробегал мимо, и улыбалась. Улыбалась..       Фред — с стеклянными глазами. Просто — Фред, который больше не сможет смеяться в этой жизни. И Джордж, который не пережил потери близнеца. Когда ему сказали, он вышел на поле боя с голыми руками и смотрел, пока заклятие не настигло его.       Луна, которая всегда видела то, чего не видели другие. Она не увидела Аваду от Рудольфа. Упала тихо, почти без звука.       Артур Уизли, который в пылу битвы случайно попал в Молли. Она упала рядом с ним, и он держал её, и плакал, и кричал, а сверху падала люстра, и больше никто из них не встал.       Снейп, умирающий у Гарри на руках. Снейп успел сказать про крестраж. Успел сказать, что Гарри должен умереть.       Дети смотрели на него, когда они с Роном и Гермионой побежали наверх. В их глазах был страх. Была надежда. Последняя надежда на того, кто выживал столько раз. Кто не мог умереть.       А он знал, что умрёт. Знал, что ведёт их за собой, и они погибнут. Все, кто пошёл за ним. Все, кто верил. И он не мог остановиться. Волдеморт ждал.       Какой в этом был смысл? Зачем он пел? Зачем дал Гарри уйти? Зачем...? Гарри так и не понял. ~~~ Стук вырвал его из огня. Гарри моргнул. За окном снова были поля, леса, холмы. Поезд шёл ровно, и где-то вдалеке уже угадывались очертания Хогвартса — шпили, башни, огромный замок, который когда-то был домом. — Через двадцать минут прибываем, — раздался голос за дверью. Ровный, спокойный. Реддл. Гарри не обернулся. Шаги удалились. Только тогда Гарри заметил, что окно в купе покрыто инеем. Тонкая, причудливая вязь затянула стекло от края до края, и солнечный свет, пробиваясь сквозь неё, разливался по купе холодным, голубоватым сиянием. Слизеринцы молчали. Абраксас сидел, вжавшись в сиденье, и смотрел на Гарри с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем ужас. Розье бледен, губы его были сжаты в тонкую линию, пальцы вцепились в колено. Нотт замер с книгой в руках, не читая, не перелистывая — просто держал, как щит. Вальбурга смотрела в окно, но её отражение в стекле было напряжённым, и Гарри видел, как она кусает губу. Они чувствовали холод. Но молчали. Держались. Гарри нравилась эта черта Слизеринцев — не вмешиваться, но сейчас почему-то раздражала. — Вот чëрт.. — Гарри перевёл дыхание. Закрыл глаза на секунду и снова запер магию. Иней на стекле растаял, превратился в капли воды, которые медленно стекли вниз, оставляя мокрые дорожки. Хель на коленях вздохнула во сне, поджала лапы и затихла. Гарри снова уставился в окно. Шпили Хогвартса становились ближе.       Минут через десять поезд начал замедляться. Стук колёс стал реже, глуше, и сквозь стены купе Гарри услышал, как гул голосов в коридорах нарастает. Кто-то смеялся, кто-то кричал, кто-то звал друзей, потерявшихся в толпе. Возбуждение витало в воздухе, как электричество перед грозой, ощутимое, почти осязаемое. Абраксас поправил мантию и бросил взгляд в окно. Розье потянулся, хрустнув шеей. Нотт убрал книгу в сумку. Вальбурга молча пригладила волосы, которые всё ещё не слушались после визита Хель. Гарри чувствовал их предвкушение. Оно исходило от них волнами — почти живое, почти заразительное. Но внутри него была пустота. Он не понимал почему. Хогвартс ждал. Замок, который он когда-то называл домом. Место, где он впервые почувствовал себя нужным. Где нашёл друзей. Где потерял почти всё. Почему я ничего не чувствую? Поезд дёрнулся в последний раз и замер. Тишина длилась секунду — и взорвалась криками, топотом, звоном открывающихся дверей. Никто не торопился. За дверью купе толпа двигалась медленно, плотным потоком. Они подождали с минуту, переглядываясь. Гарри вышел последним. Хель, проснувшаяся от шума, перебралась с колен на плечи, обвилась вокруг шеи, как шарф, и замерла, прикрыв глаза. Крылья были сложены, хвост с перьевым веером свесился на грудь. Сумку Гарри оставил в купе. Эльфы заберут. Уменьшенные чемоданы слизеринцев тоже остались в вагоне — никто не хотел тащить багаж через всю платформу. Гарри выглянул из вагона и замер. Он стоял на верхней ступеньке, держась за поручень, и смотрел на Хогвартс. Замок возвышался на скале, озарённый последними лучами заходящего солнца. Шпили уходили в небо, окна горели тёплым золотым светом, и стены — целые, нетронутые — казались почти живыми. Он был красивее, чем в его времени. Гарри смотрел и не мог отвести взгляд. Целый. Величественный. Не тронутый огнём, не разрушенный войной. Хогвартс, каким он должен был быть. Сколько лет ему ещё стоять? Сколько — до того дня, когда он загорится? Гарри моргнул. Альфред — тот, кого Гарри не узнал, третий слизеринец — спускался по ступенькам, чуть запнувшись, когда оборачивался на Гарри. Абраксас и Розье уже были внизу. Вальбурга ждала на платформе, скрестив руки на груди. Гарри спрыгнул с подножки и пошёл за ними. Вокруг кипела жизнь. Дети буквально лились потоком из поезда, кто-то обнимался, кто-то кричал, кто-то искал потерянные вещи. Старшекурсники пробивались вперёд. Гарри остановился в стороне, пропуская толпу. Хель спала на его плечах, и он не хотел её тревожить. — Внимание! — раздался голос, громкий и властный. — Первокурсники! Переводящиеся ученики! Все, кто прибыл в Хогвартс впервые, — ко мне! Гарри повернул голову. Человек, стоявший у края платформы, был похож на Филча — но не тот, не Филч. Такой же сутулый, такой же недовольный жизнью, в поношенной мантии и с фонарём в руке. Гарри не узнал его — в каноне этот человек не упоминался. Или упоминался, но он не запомнил. Какая разница.. Гарри пошёл к нему. Вокруг собирались дети — первокурсники, взволнованные и бледные, и несколько человек постарше, таких же, как он — переводящихся или поступающих впервые. Их было немного. Меньше, чем он ожидал. Человек с фонарём пересчитал их, кивнул и повёл к озеру. ~~~ Гарри шагнул в лодку одним из первых. Сел на корме, у самого носа, лицом к замку. Хель на плечах вздохнула во сне, перебирая лапами, и снова затихла. С ним в лодку сели ещё четверо — дети помладше, явно 10-14 лет. Они переглядывались, нервничали, перешёптывались, но Гарри не слушал их. Он смотрел на Хогвартс, который приближался. Лодок было больше, чем он помнил. Гораздо больше. Они плыли по тёмной воде, выстроившись в длинную процессию, и в каждой лодке горели маленькие огоньки — не свечи, что-то другое. Голубые. Они плавали над водой, вокруг лодок, между учениками, и их мягкий свет отражался в чёрной глади озера. Гарри смотрел на них и чувствовал странное спокойствие. — Эти огоньки забирают боль, — услышал он шёпот из соседней лодки. Девчонка с косичками объясняла мальчишке рядом: — Они появляются, когда рядом с озером есть тот, кто пережил большую боль. Они как... отголоски. Они хотят утешить. Хотят забрать частичку боли и умереть. — И их всегда так много? — спросил мальчишка. — Нет, — ответила девчонка. — Обычно несколько. Иногда пять, иногда двадцать. Но никогда — столько. Гарри посмотрел на воду. Огоньки плавали повсюду — десятки, сотни. Они кружились в медленном танце, подлетали к лодкам, касались протянутых рук и гасли, забрав чью-то боль. Один из самых тусклых, почти прозрачных, подлетел к тихой девочке в соседней лодке. Она протянула ладонь, и огонёк опустился на её пальцы, замер на секунду — и растаял, как утренний туман. Девочка выдохнула и впервые за весь вечер улыбнулась. — Какую же боль должен был пережить человек, чтобы вызвать столько? — спросил вдруг кто-то из лодки неподалёку. Мальчик, постарше, с любопытными глазами. — Кто-то из нас? Где-то здесь? Гарри не ответил. Он смотрел на замок, на огоньки, на тёмную воду. Несколько огоньков отделились от остальных и поплыли прямо к нему. Гарри замер. Огоньки приближались — медленно, почти робко. Он смотрел, как они тянутся к нему, как вспыхивают ярче на мгновение — и гаснут, не успев коснуться. Растворились в воздухе в метре от его лица. Один за другим. Десятки. Гарри смотрел, как они исчезают, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Боль, которую они пытались забрать, не уходила. Она была слишком глубоко. Слишком старой. Слишком много. Он опустил руку, коснулся кончиками пальцев воды. Холодная, тёмная, она обожгла кожу. Огоньки, плававшие у поверхности, затухали, стоило лодке проплыть мимо. Вокруг него разговоры стихали. Дети замечали, к кому плывут огоньки. Кто-то смотрел с непониманием, кто-то — с ужасом. Девчонка с косичками прижала ладонь ко рту и не отрывала глаз от Гарри. Вдруг красная вспышка. Инстинкты откликнулись быстрее чем разум. Острая, ледяная, как нож в грудь. Гарри не увидел — почувствовал угрозу. Магия выплеснулась из него сама, без его воли — холодная, тёмная, бесконечная. Огоньки, сотни голубых огоньков, заметались, закружились в безумном танце — и рванули вниз, под воду, исчезая в глубине, гасну под давлением его силы. Вода вокруг лодки вскипела, покрылась рябью, и на секунду Гарри показалось, что озеро сейчас замёрзнет целиком. А потом — маленький огненный шар. Он летел прямо в Гарри — жёлтый, шипящий, детский. Шутка. Кто-то из старшекурсников решил пошутить. Или напугать. Или проверить. Гарри не успел испугаться. Огонь не долетел. В паре сантиметров от лодки он зашипел, дёрнулся и погас, коснувшись воды. Шутка. Это чья-то грëбаная шутка... Щит, созданный в панике, распался. Гарри выдохнул. Руки дрожали. Он поднёс их к лицу, посмотрел — пальцы тряслись мелкой дрожью. Он сжал их в кулаки, заставил успокоиться. Докатился, — подумал он. — Теперь боюсь огонька. К лодке подплыла другая — маленькая, с одним человеком. Тот самый сутулый, с фонарём. Он смотрел на Гарри, на его дрожащие руки, на чёрную кошку, которая вдруг проснулась и расправила крылья, накрывая Гарри, как одеялом. — Всё в порядке? — спросил он. Голос был грубым, но не злым. Гарри кивнул. Он не доверял своему голосу. — Перебирайся ко мне, — сказал сутулый, не терпя возражений. — Быстро. Гарри перелез в его лодку, стараясь не смотреть на воду, на огоньки, которые больше не появлялись. Хель свернулась у него на коленях, и её крылья всё ещё были расправлены — чёрные, с перламутровым отливом, они закрывали Гарри от чужих взглядов. Сутулый смотрел на Хель с интересом. Напряжённым, изучающим. — Редкая зверюшка, — сказал он. — Откуда она у тебя? — Фамильяр, — ответил Гарри тихо. — Семейный. Сутулый хмыкнул, но спрашивать больше не стал. Лодки подплывали к пирсу. Гарри видел, как дети выходят на берег, как кто-то смеётся, кто-то плачет от облегчения. Он ждал, когда его очередь, и смотрел на Хогвартс, который становился всё ближе. Хель прижалась к нему теплее. Гарри погладил её по спине и выдохнул. Лодка ткнулась носом в деревянный настил. Гарри поднялся, шагнул на пирс и остановился, пропуская остальных. Хогвартс возвышался перед ним — целый, нетронутый, величественный. В окнах горел свет, и Гарри слышал, как за стенами замка гудит голосами. Жизнь текла там, где когда-то текла и для него. Вот и вернулся, — подумал он и усмехнулся. Хель на плечах довольно заурчала. — Пошли, — сказал сутулый, проходя мимо. — У тебя распределение. Не опаздывай. Гарри кивнул и пошёл за ним. Впереди ждал Хогвартс.

***

Двери открылись. Гарри вошёл вместе с остальными, стараясь держаться в середине группы — не впереди, не сзади. Он не хотел привлекать внимание. Не хотел, чтобы на него смотрели. Большой зал был таким же, как в его памяти. И другим. Свечи парили под потолком, отражаясь в золотых тарелках и бокалах. Четыре длинных стола тянулись вдоль зала, и за каждым сидели ученики в мантиях цветов своих факультетов. Гриффиндор — красный и золотой, Слизерин — зелёный и серебряный, Когтевран — синий и бронзовый, Пуффендуй — жёлтый и чёрный. Гарри скользнул взглядом по залу. Слизеринский стол был справа. Там сидели ученики — старшие и младшие — в зелёных мантиях. Абраксас, Розье, Нотт, Вальбурга, вроде как ещё и Орион?— они уже были там. Они всегда были там. Гарри заметил, как Абраксас что-то шепнул соседу, глядя на него. Розье поджал губы. Вальбурга, кажется, даже не повернула головы — слишком гордая, чтобы показывать любопытство. В конце стола, ближе всего к выходу, сидел Том Реддл. Его фигура выделялась даже в толпе — прямая спина, идеальная осанка, спокойное, почти скучающее выражение лица. Он не смотрел на Гарри. Или делал вид. Гарри отвернулся. Учительский стол был напротив. В центре — Диппет, старый, морщинистый, с длинной седой бородой. Рядом с ним — профессора, которых Гарри знал и не знал. Слагхорн, который в будущем станет его профессором зельеварения. Дамблдор, который уже занял своё место. Гарри перевёл взгляд на центр зала. Там, на низкой скамеечке, стоял старый табурет. А на нём шляпа. Рваная, грязная, невзрачная. Гарри помнил её. Помнил, как она в первый раз коснулась его головы, как зашептала о Слизерине, как он просил — умолял — не отправлять его туда. Сейчас он ничего не просил. Дамблдор занял своё место за учительским столом. Диппет поднялся, оглядел зал. — Да начнётся распределение, — сказал он, и голос его, тихий и спокойный, разнёсся по залу. Шляпа зашевелилась. Гарри смотрел, как она расправляет складки, как открывает прорезь, похожую на рот. И запела.

О, если вы сюда пришли,

Чтоб выбрать дом по душе,

То слушайте, не отвлекайтесь,

Я расскажу вам всё вполне.

В Гриффиндоре — отвага, честь,

Там рыцари без страха и без лести.

Кто ищет подвиги — туда,

Где сердце бьётся в такт той чести.

В Слизерине — амбиции, хитрость,

Решимость, жажда власти и высот.

Но те, кто в круг семьи их принят,

Найдут опору в бурный год.

В Когтевране — мудрость, знанья,

Учёных пыл, библиотек покой.

Кто ищет истину — туда,

Где разум правит, а не бой.

В Пуффендуе — верность, честность,

Терпенье, труд и преданность друзьям.

Там ценят каждого отдельно,

Не по заслугам — по сердцам.

Так выбирайте, но помните,

Что выбор этот — навсегда.

Шляпа я, и знаю вас,

Так что не ошибусь я никогда!

Шляпа замолчала. Зал взорвался аплодисментами — вежливыми, привычными. Гарри не хлопал. Он смотрел на Шляпу и ждал. Диппет снова поднялся, вышел вперёд и развернул длинный свиток. — Эббот, Элинор! К табурету подбежала девчонка с косичками, из лодки Гарри. Шляпа коснулась её головы — и крикнула: — ПУФФЕНДУЙ! Стол в жёлтых мантиях захлопал. Девчонка побежала туда, улыбаясь. — Браун, Лавиния! — КОГТЕВРАН! — Кори, Уилфред! — ГРИФФИНДОР! Гарри слушал имена, которых не знал. Смотрел, как дети бегут к своим столам, как их встречают аплодисментами, как они садятся, вживаясь в новую жизнь. — Оливандер, Гаррик! — КОГТЕВРАН! Диппет замешкался перед тем как произнести: — Певерелл, Гарри! Зал затих. Гарри почувствовал, как сотни взглядов устремились на него. Слизеринцы зашептались, переглядываясь. Дамблдор подался вперёд, и его глаза блеснули за стёклами очков. Даже Диппет, старый и невозмутимый, задержал взгляд на Гарри дольше, чем на остальных. Певереллы. Чëртова легенда. Чëртов род. Изначальный план был не привлекать внимание? Ну не получается у меня, что ещë сказать? Гарри шагнул вперёд. Хель спустилась с его плеч, свернулась на полу у его ног, проводив его взглядом до табурета. Он сел. Шляпа опустилась на голову. — О, — сказала Шляпа. Её голос звучал в голове Гарри, тихий и древний. — О-о-о. Гарри молчал. — Ты переполнен болью, мальчик. Я чувствую её. Она тяжёлая. Старая. Она не твоя — и твоя одновременно. Она мешает мне тебя развидеть. Гарри сжал кулаки. — Ты уже был здесь. Я чувствую эхо. Как будто моя память знает тебя, а я — нет. Гарри промолчал. — Я не буду спрашивать, — сказала Шляпа после паузы. — Ты не хочешь говорить. И правильно. Некоторые тайны должны оставаться тайнами. — Спасибо, — прошептал Гарри. — Не за что. А теперь — о деле. Ты подходишь для двух факультетов. Гриффиндор и Слизерин. Оба — твои. Оба — зовут тебя. Гарри замер. — Но дорога к Гриффиндору закрыта. Твоя боль, твоя усталость, твоё... разочарование. Ты слишком много видел, мальчик. Гриффиндор сломает тебя. Его смелость, его шумная, открытая, наивная душа — она будет резать тебя, как нож. Ты не выдержишь. Гарри кивнул. Он знал. — Слизерин это семья. Ты нуждаешься в этом больше, чем в воздухе. Больше, чем в магии. Ты устал быть один. — Да, — выдохнул Гарри. — Тогда — СЛИЗЕРИН! — Шляпа крикнула это вслух, и её голос разнёсся по залу. А потом она добавила тише, только для него: — Разбей своё отражение, мальчик. Ты заслуживаешь новой жизни. Гарри снял шляпу. В груди что-то сжалось — больно, сладко, освобождающе. Гриффиндор... — Он посмотрел в сторону красного факультета — Я не смог бы вынести этот фарс. Их смех, их наивность, их... память. Он встал, чувствуя на себе сотни взглядов. Дамблдор смотрел на него с выражением, которое Гарри узнал сразу. Не удивление. Не беспокойство. Настороженность. И отвращение. Гарри видел этот взгляд раньше. Так Дамблдор смотрел на Тома. На Пожирателей. На всех, кто, по его мнению, был опасен. Он видит во мне Тома. Ещё ничего не зная. Уже ненавидит. Гарри отвернулся и пошёл к зелёному столу. Хель вдруг взметнулась в воздух. Расправила крылья — чёрные, огромные, с перламутровым отливом — и пролетела над столом слизеринцев, чуть не задев головы нескольких первокурсников. Кто-то вскрикнул, кто-то пригнулся. Она приземлилась на середине стола, прямо на скамью, и огляделась вокруг. Слизеринцы, сидевшие рядом, отодвинулись. Кто-то с недовольством, кто-то с любопытством, кто-то с откровенным страхом. Гарри подошёл, сел рядом с Хель. Кошка тут же перебралась к нему на колени, свернулась клубком и прикрыла глаза. Он погладил её по тёплой спине. Вокруг него зашептались. Гарри не слушал. Он смотрел на свой стол, на зелёные мантии, на лица, которые когда-то станут его врагами — или, может, его семьёй. Слизерин. Я в Слизерине.       Слизерин взорвался аплодисментами — запоздалыми, но громкими. Зелёные мантии хлопали, кто-то свистел, кто-то кричал. Гарри чувствовал на себе взгляды со всех сторон — не только со своего стола, но и с других факультетов. Гриффиндорцы смотрели с открытым ртом, кто-то из них перегнулся через стол, чтобы лучше разглядеть нового слизеринца. Когтевранцы перешёптывались, прикрывая рты. Пуффендуйцы просто пялились, не скрывая любопытства. Певереллы. Я жалею что принял это род... Гарри опустил глаза на Хель, которая свернулась у него на коленях, и гладил её по спине, делая вид, что не замечает ничего вокруг. Кошка довольно заурчала, прикрыв глаза. Распределение продолжилось. Диппет вызывал имена, дети подходили к табурету, шляпа кричала вердикт. Гарри не вслушивался в имена — только иногда поднимал голову, когда слышал знакомые фамилии, и снова опускал взгляд на Хель. Он заметил, что не был единственным старшекурсником. Ещё несколько человек — бледные, напряжённые, с глазами, в которых читалась усталость, — подходили к шляпе и садились на табурет. Третьекурсники, четверокурсники и даже шестекурсник. Беженцы. Те, кто бежал от Грин-де-Вальда, кто потерял школы, дома, семьи. Шляпа распределяла их по факультетам, и они расходились по столам, стараясь не привлекать внимания. Последний первокурсник сел за свой стол. Шляпа замерла, Диппет подошёл к ней, взял в руки, аккуратно положил на полку за собой и повернулся к залу. — Добро пожаловать в Хогвартс, — сказал он. Голос его был тихим, но в тишине зала его слышали все. — Надеюсь, вы все найдёте здесь дом и семью. Он помолчал, оглядывая учеников. — Правила школы просты: отбой в одиннадцать часов вечера. Запретный лес запрещён для посещения. Коридоры третьего этажа также запрещены для всех, кроме старшекурсников, и только в сопровождении преподавателей. Кто-то из гриффиндорцев зашептался, Диппет поднял руку, и шепот стих. — В этом году, как и в предыдущих, из-за сложной ситуации в Европе, мы принимаем больше учеников, чем обычно. Прошу отнестись к этому с пониманием. Все мы здесь, чтобы учиться, и все мы здесь, чтобы поддерживать друг друга. Он помолчал. — По окончании ужина первокурсники, а также все, кто поступил в Хогвартс впервые или перевёлся из других школ, следуют за старостами своих факультетов. Они проводят вас в гостиные и расскажут всё необходимое. Диппет улыбнулся. — Желаю вам хорошего учебного года и удачи. Приятного аппетита. Он хлопнул в ладоши. Пустые тарелки наполнились. Зал наполнился паром от супов, ароматом свежего хлеба, жареного мяса, сладких пирогов. Гарри смотрел на еду и чувствовал, как внутри всё сжимается. Еды меньше, чем в моём времени. Но хватит на всех. Гарри не стал набрасываться на еду. Он взял тыквенного сока, отрезал небольшой кусок пирога с патокой и положил на тарелку. Хель подняла голову, понюхала пирог, фыркнула и спрыгнула с колен, перебравшись на стол. Она требовательно мяукнула, глядя на мясное блюдо в нескольких метрах от неё. — Сейчас, — тихо сказал Гарри, потянулся и положил перед ней кусок индейки. Хель принялась за еду, довольно урча. Гарри откусил от пирога. Вкус был знакомым — такой же, как в его время. Но желудок сжался. Он голодал долгое время, не стоит есть много. В приюте. И в детстве. И в палатке, когда они искали крестражи. Он отложил пирог и сделал глоток тыквенного сока. Люди вокруг ели — жадно, быстро, будто боялись, что еда исчезнет. Война приучила их не доверять сытости. Гарри понимал. Он сам таким был. Но он всё равно чувствовал на себе взгляды. Несколько. Не те, что в начале, когда его только распределили. Другие. Изучающие. Оценивающие. Он поднял глаза и встретился взглядом с одним из слизеринцев — тем, что сидел через несколько мест от него. Тот быстро отвёл глаза. Гарри усмехнулся про себя и снова опустил взгляд на Хель.       По залу разнеслось эхо — кто-то из первокурсников вскрикнул. Гарри поднял голову. Сквозь стену проплывал призрак. Безголовый Ник — Гарри узнал его сразу. За ним тянулись другие: Кровавый Барон с пустыми глазами и цепями на запястьях, Серая Дама, печальная и прекрасная, и ещё несколько, чьих имён Гарри не знал. Почему я их не видел в своë время.? Первокурсники шарахались, кто-то пригнулся, кто-то вскрикнул снова. Старшие ученики привычно улыбались, махали призракам, кто-то даже здоровался. Гарри смотрел на них с тоской. — Почему вы Безголовый? — спросил кто-то из пуффендуйцев, глядя на Ника. Ник остановился. Повернулся к говорившему. Его лицо расплылось в улыбке. — Хотите посмотреть? Он поднял руки к шее, взял голову и оторвал. Первокурсники ахнули. Кто-то засмеялся от испуга. Ник подбросил голову в воздух, поймал, водрузил обратно на плечи и поклонился под жидкие аплодисменты. Гарри улыбнулся. Это его излюбленная старая шутка. А потом Ник повернулся к нему. Снова снял голову — и бросил. Голова пролетела через весь зал, приземлившись прямо перед Гарри, в нескольких дюймах от его тарелки. Первокурсник рядом с ним вскрикнул и отшатнулся. Кто-то из старших усмехнулся. Гарри не вздрогнул. Он смотрел на голову, которая лежала на столе и улыбалась ему безгубой улыбкой. — Гарри Певерелл, — сказал Ник. Его голос звучал приглушённо, будто издалека. — Да неужели. Я был знаком с твоим давним предком. Игнотус Певерелл. Гарри смотрел на него, не отводя взгляда. — У тебя его такие же красивые глаза, — продолжал Ник. — Такие же... мёртвые. Цвета Авады. Гарри чувствовал, как взгляды снова устремились на него. Он усмехнулся. Облокотился на локоть, склонив голову набок. — Возможно, Игнотусу нравились твои подкаты, — сказал он, глядя на голову Ника. — Но, прости, Ник. Я не могу ответить тебе взаимностью. Зал взорвался смехом. Гарри не ожидал такого эффекта. Пуффендуйцы давились тыквенным соком, гриффиндорцы хлопали по столам, когтевранцы смеялись, прикрывая рты. Абраксас, сидевший через несколько мест от Гарри, согнулся пополам, чуть не уткнувшись головой в тарелку. Розье схватился за живот, его плечи тряслись от смеха. Даже Вальбурга, обычно невозмутимая, прикрыла рот рукой, и в глазах её плясали смешинки. Гарри краем глаза заметил движение за столом Слизерина. Том Реддл, сидевший в конце стола, поперхнулся. Всего на секунду — его плечи дёрнулись, рука метнулась ко рту, и он прикрыл кашель осуждающим покашливанием. Никто не заметил. Кроме Гарри. — Ты разбиваешь мне сердце! — нарочно оскорблëнно воскликнул Ник. — впрочем, у меня его нет. Хель, которая в этот момент ела индейку, подняла голову, раздражённо зарычала — низко, гортанно, так, что у ближайших соседей мурашки побежали по коже. Ник, чья голова всё ещё лежала на столе, уставился на кошку. Его зрачки расширились — насколько это вообще возможно у призрака. Его тело, которое до этого стояло в нескольких метрах, вдруг дёрнулось, подлетело к голове, и руки бесплотно потянулись к ней. — Понял, — сказал Ник. — Принял. Он схватил свою голову, нахлобучил её на плечи и, не оглядываясь, нырнул под стол. Гарри смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Они не изменились. Даже спустя столько лет. Он отломил ещё кусок пирога и спокойно доел. ~~~ К концу ужина на него почти никто не смотрел. Почти. Гарри чувствовал взгляд Тома. Не прямой — исподлобья, через весь стол, сквозь головы других учеников. Ненавязчивый, но ощутимый, как холодный ветер с озера. Гарри тоже иногда посматривал на него. Том сидел в конце стола, окружённый своей свитой. Абраксас, Розье, Нотт, Вальбурга, — Гарри узнал их всех. Рядом с ними сидели другие: Орион Блэк, молодой, с острыми чертами лица, уже тогда похожий на своего будущего сына Сириуса. Две девушки-близнеца, чьих имён Гарри не знал — они сидели по обе стороны от Тома и что-то шептали ему на ухо, синхронно поворачивая головы. Ещё несколько человек — мальчики и девочки, которых Гарри не узнавал. Вальпургиевы рыцари — закатил глаза Гарри. Том выглядел как аристократ. Безупречная осанка, изящная улыбка, спокойные, выверенные жесты. Он слушал, что говорили ему близнецы, иногда кивал, иногда отвечал — коротко, вежливо, как и подобает старосте. Но его глаза... Гарри видел эти глаза раньше. Холодные, пустые, оценивающие. Они следили за всем, что происходило за столом. За каждым жестом, за каждым словом, за каждым новичком, который осмеливался подойти ближе. И иногда — за Гарри. Гарри отводил взгляд и снова смотрел на Хель, которая доедала индейку и теперь вылизывала лапы. Гарри чувствовал, как сидящие рядом с ним слизеринцы колеблются. Они переглядывались, перешёптывались, бросали короткие взгляды в его сторону. Хотят познакомиться. Не знают, как подойти. Один из них — мальчик с круглым лицом и рыжими волосами — открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гарри сделал вид, что не заметил, и отвернулся к Хель. Мальчик закрыл рот и опустил глаза в тарелку. Другой — девушка с длинными тёмными волосами — попыталась поймать его взгляд, улыбнулась. Гарри посмотрел сквозь неё, будто не видел. Вот черти. Пристали блин. Он знал, что рано или поздно ему придётся с кем-то говорить. Но не сегодня. Сегодня он хотел просто сидеть и смотреть. И чувствовать себя здесь, в этом времени, в этом Хогвартсе, который был таким знакомым и таким чужим. ~~~ Тарелки опустели и исчезли. Хель сытая свернулась клубком на столе и довольно урчала. Диппет поднялся. — Надеюсь, вы все сыты, — сказал он. — Желаю вам спокойной ночи и удачи в новом учебном году. Первокурсники, а также все, кто поступил в Хогвартс впервые или перевёлся из других школ, — следуйте за старостами ваших факультетов. Они проводят вас в гостиные. Он улыбнулся и сел. Гарри поднялся. Хель, которая дремала на столе, открыла один глаз, потянулась, расправила крылья — и взлетела. Она сделала круг над столом, чуть не задев крылом голову какого-то первокурсника, и опустилась Гарри на голову. Свернулась там калачиком, свесила хвост с перьевым веером и закрыла глаза. Гарри вздохнул. Кошка была тяжёлой. Но он не стал её снимать. Он пошёл к выходу из зала, где уже собрались остальные новички. Впереди, у дверей, стоял Том Реддл — прямой, спокойный, с блестящим значком старосты на груди. Он разговаривал с Абраксасом, но когда Гарри подошёл ближе, замолчал и посмотрел на него. Их взгляды встретились. — Слизеринцы — за мной, — сказал Том, обращаясь ко всем. Но смотрел он только на Гарри. Гарри кивнул — коротко, почти незаметно — и шагнул за ними.       Гарри шёл в конце группы, стараясь не привлекать внимания. Хель на его голове мерно покачивалась в такт шагам, изредка взмахивала хвостом с перьевым веером и снова замирала. Слизеринцы двинулись по коридорам, и почти сразу их поток отделился от других факультетов. Гриффиндорцы свернули на лестницу, ведущую в башню. Когтевранцы потянулись в другую сторону. Пуффендуйцы скрылись за поворотом. А слизеринцы пошли вниз — глубоко, в самое сердце замка. Том Реддл шёл впереди, прямой и невозмутимый. Его голос разносился по коридорам, негромкий, но чёткий — он говорил так, будто читал лекцию, но без занудства, скорее с лёгким безразличием человека, который повторяет одно и то же каждый год. — Запретный лес запрещён для посещения без сопровождения преподавателей. Коридор на третьем этаже с левой стороны — туда ходить не стоит, если не хотите познакомиться с тем, что там живёт. Библиотека закрывается в девять, но мадам Пинс иногда делает исключения для старост. Он перечислил основные кабинеты: трансфигурация — на втором этаже, зелья — в подземельях, защита — на третьем, травология — в оранжереях за замком. — Запоминайте, — сказал он. — Заблудитесь — никто искать не будет. Шутка. Никто не засмеялся. Том и не ждал. Он совсем не умеет шутить. Они спускались всё ниже. Факелы на стенах горели реже, воздух становился влажнее и холоднее. Где-то за стеной слышалось плескание воды — озеро было совсем рядом. Наконец они свернули в тупик. Гладкая каменная стена, без дверей, без окон, без намёка на проход. — Пароль меняется раз в две недели, — сказал Том, останавливаясь перед стеной. — Нынешний — Этéрне Ви́та де Мортá. Гарри поднял голову. Вечная жизнь от смерти. — Запоминайте, — добавил Том. — Забудете — будете спать в коридоре. Он шагнул к стене. Камень дрогнул, разошёлся в стороны, открывая проход. Гарри усмехнулся про себя. Этерне Вита де Морта. Он стопроцентов сам придумал. Кто же ещё. Гарри вошёл последним и замер. Гостиная Слизерина была прекрасна — в своей мрачной, суровой красоте. Красивее чем когда он с Роном притворялись свитой Драко. Зеленоватый свет просачивался сквозь высокие окна, выходящие прямо в озеро. Вода колыхалась за толстым стеклом, и в ней плавали рыбы — большие, серебристые, иногда проплывали тени чего-то крупнее. Мебель из чёрного дерева, зелёные бархатные диваны, камин, в котором горел огонь, но почему-то не разгонял холод, а только добавлял комнате таинственности. Том встал в центре, сложив руки за спиной. Группа новичков окружила его полукругом. — Слизерин — одна большая семья, — сказал он. Голос его звучал ровно, почти безразлично, но в нём чувствовалась сталь. — Вы можете не любить друг друга. Можете спорить, ссориться, даже драться. Но если кто-то извне посмеет тронуть нашего — вы забываете о разногласиях и встаёте плечом к плечу. Он обвёл взглядом новичков. — Предать доверие — значит потерять место в этой семье. Слизеринцы никогда не сдают своих. Но и предательства не прощают. Он помолчал. — Нарушать школьные правила можно. Но только если вас не поймают. Попались — отвечаете сами. Не втягивайте других. Кто-то из первокурсников нервно сглотнул. — На публике мы не всегда заступаемся друг за друга, — продолжил Том. — Это не означает, что мы не поддерживаем. Просто мы не выносим сор из избы. В гостиной, среди своих, вы можете просить о чём угодно. Вам помогут. Без лишних вопросов. Он кивнул, будто завершая речь. — Запомните это. И мы поладим. Том подошёл к стене, где висел длинный список, и начал распределять новичков по комнатам. Гарри слушал вполуха, пока не услышал своё имя. — Певерелл, — сказал Том, не поднимая глаз. — Третья комната. Розье, стоявший рядом с Томом, кивнул и шагнул к Гарри. Он протянул руку, чтобы взять его за локоть — жест собственнический, почти хозяйский. Гарри отдёрнул руку. Быстро, резко, не задумываясь. Розье замер на секунду, потом пожал плечами и пошёл вперёд, не оборачиваясь. Гарри последовал за ним. Комната оказалась небольшой, но просторной для четырёх человек. Четыре кровати с тёмными деревянными спинками, четыре тумбочки, тяжёлые зелёные шторы на окне — круглом, как иллюминатор, выходящем прямо в озеро. За стеклом проплывали рыбы, иногда мелькали длинные тени. Гарри осмотрелся. Две кровати стояли справа. Одна — ближе к двери, на ней уже лежала раскрытая сумка Розье, и сам он сидел на краю, расшнуровывая ботинки. Другая — в дальнем углу, у самого окна. Там было темно и прохладно — стекло тянуло холодом. Идеально, — подумал Гарри. Слева, у стены, в глубине комнаты, стояла ещё одна кровать — самая тёмная, в углу, подальше от окна. На тумбочке лежала аккуратно сложенная мантия, и Гарри понял: это кровать Реддла, видимо домовики уже принесли его вещи. Четвёртая — между кроватью Реддла и дверью — была пуста. Но на тумбочке стояла стопка книг, и Гарри догадался, что она принадлежит тому, кого он ещё не видел. — Орион, — сказал Розье, кивая на пустую кровать. — Он скоро придёт. Гарри кивнул, подошёл к кровати у окна и поставил чемодан. Хель, всё это время дремавшая у него на голове, спрыгнула, потянулась, зевнула и улеглась прямо в центре кровати, свернувшись калачиком. Гарри усмехнулся. — Да, хозяйка, — сказал он тихо. — Как скажешь. Он открыл чемодан, достал пижаму — ту самую, которую они с Томом купили в Косом переулке — и ванные принадлежности. Остальное решил разобрать завтра. Дверь открылась. Вошёл парень — темноволосый, с острыми чертами лица и усталыми глазами. Орион Блэк. Гарри узнал его — в будущем он станет отцом Сириуса. Но здесь он был просто подростком, который пришёл после долгого дня и хотел только спать. Орион посмотрел на Гарри, кивнул. — Орион, — сказал он коротко. — Гарри, — ответил тот. В груди сжалось. Орион кивнул снова и отвернулся к своей кровати, начиная разбирать вещи. Больше они не говорили. Но это было не холодно — просто устало.       Гарри взял ванные принадлежности и вышел в коридор. Душевые были в конце этажа, он быстро нашёл их по звуку воды. Вернувшись, он столкнулся с Томом. Тот шёл по коридору, чуть ссутулившись — впервые за весь день Гарри видел его не идеальным. Мантия была расстёгнута, галстук ослаблен, лицо — уставшее, почти измученное. Они поравнялись. Том посмотрел на Гарри, ничего не сказал. Они прошли мимо. В комнате горели тусклые лампы. Розье уже лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Орион сидел на своей кровати, перебирая какие-то бумаги. Кровать Реддла была пуста — его кожаный чемодан стоял закрытым у тумбочки. Гарри лёг на свою кровать. Хель, почувствовав его тепло, переползла на грудь и замурлыкала. Он гладил её, не закрывая занавес, и наблюдал. Розье что-то тихо сказал Ориону. Тот кивнул, не поднимая головы. Дверь открылась. Вошёл Том. Он подошёл к своей кровати, сел на край и начал разбирать вещи. Медленно, перфекционистично. Мантия на плечики. Рубашка — стопкой. Галстук — в специальный футляр. Гарри смотрел, как двигаются его руки — плавно, выверенно, будто каждое движение было отрепетировано. Том стянул галстук, и Гарри заметил, как его плечи чуть опустились — будто тяжесть дня спала вместе с этим куском ткани. Он закрыл чемодан, задвинул его под кровать и потянулся к занавесу. Их взгляды встретились на секунду. Том ничего не сказал. Гарри — тоже. Занавес закрылся. Том переоделся в пижаму за занавесом — Гарри видел только тень, движущуюся за тканью. Потом Том вышел, взял ванные принадлежности и ушёл. Гарри закрыл глаза. В голове крутились голубые огоньки, их история, их взгляд, их жертва. "— Какую же боль должен был пережить человек, чтобы вызвать столько?" Он знал ответ. И знал, что слухи об этом уже разлетаются по школе. Гарри вздохнул. Хель мурлыкала громче. Один за другим соседи сходили в ванную и возвращались. Розье залез под одеяло и отвернулся к стене. Орион погасил свою лампу. Том вернулся, бесшумно прошёл к своей кровати, закрыл занавес — и затих. Гарри случайно заметил под одеялом хвост Нагайны. Через двадцать минут в комнате горели только две лампы — у кровати Гарри и у кровати Розье. Соседи тихо переговаривались, но Гарри не вслушивался. Он смотрел в круглое окно, на рыб, которые проплывали в темноте, и чувствовал, как усталость наваливается тяжёлым одеялом. Странно, — подумал он. — Я не чувствую себя подавленным. Просто... устал. Розье погасил свою лампу. Орион уже спал. Гарри посмотрел на занавес Тома — непроницаемая тёмная ткань, за которой не было слышно ни звука. Он закрыл свой занавес. Лёг на спину, прижал Хель к груди и закрыл глаза. Больше ни о чём не хотелось думать. Завтра начнётся новая жизнь. Хель замурлыкала тише, и Гарри провалился в сон.