ЗАПИСКА

***

Том открыл глаза. В кровати было тепло и мягко — так, как никогда не бывало в приюте. Даже в самые тихие ночи, когда ветер не завывал в щелях и дождь не барабанил по подоконнику, постель оставалась жёсткой, а воздух — холодным и сырым. Здесь же, в спальне Слизерина, глубоко под Чёрным озером, было по-другому. Прохлада просачивалась сквозь стены, но она не мешала — она убаюкивала. И не было страха. Не было того липкого, тянущего чувства, которое заставляло просыпаться среди ночи и прислушиваться, не взорвëтся ли что. Нагайна обвивала кольцами его правую ногу, тяжёлая и тёплая. Том полежал ещё несколько минут, слушая её размеренное дыхание, потом осторожно, чтобы не разбудить, выпутался из хватки змеи. Та лишь чуть сжала кольца во сне и снова замерла. Том достал из-под подушки палочку — белую, из тиса, с сердцевиной из пера феникса. Тихий, почти неслышный взмах — и над ладонью замерцали цифры. 2 сентября 1942 года, четверг. 6:26 утра. Официально подъём был в семь. В каждой спальне Хогвартса стояли зачарованные будильники — они начинали трезвонить ровно в семь, и остановить их было невозможно, пока последний обитатель комнаты не встанет с постели. Но в Слизерине большинство просило перенастраивать механизм на пятнадцать минут раньше. Факультет, славившийся чистокровностью, обычно предпочитал встречать день с аристократическим достоинством. Том усмехнулся своим мыслям. Абраксас Малфой, например, имел десятки баночек — скрабы, мази для лица, какие-то мыльные средства с запахом французских цветов. Всё это занимало половину его тумбочки. Было почти смешно: Реддлу, чтобы выглядеть лучше этого аристократа, нужна была только вода. Вода и врождённая красота, которую не могли купить никакие баночки. Том знал это. Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле окна и не испытывал сомнений. Он потянулся в постели, чувствуя, как приятно ноет тело после долгого сна. Осторожно сел, отодвинул балдахин и замер.

(Эта сцена должна была получиться мило и обыденно...

Автор)

Круглое окно, выходившее в озеро, находилось слева от его кровати. Там, на подоконнике, кто-то сидел. Том видел только часть фигуры — плечо, край пижамной мантии, тёмные волосы, подсвеченные мягким голубоватым сиянием из-за стекла. Он наклонился вперёд, чтобы разглядеть получше, и узнал Гарри. Тот сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел в воду. За окном, в темноте, мерцало что-то голубое. Светящиеся водоросли, может быть, или медузы, или сами русалки с их бледными, светящимися в темноте телами. Том бесшумно встал. Сделал несколько осторожных шагов по направлению к окну, стараясь не скрипеть половицами. В комнате было тихо — только ровное дыхание спящих, только изредка всхрапывал во сне Малфой. Подоконник был широким и длинным — почти как скамья. Обычно на нём никто не сидел: камень был невероятно холодным, особенно по ночам, когда озеро остывало. Но Гарри, кажется, не замечал холода. Или ему было всё равно. Том остановился в четырёх шагах от Гарри, скрытый полумраком комнаты. Света было так мало, что его вряд ли можно было заметить, если не знать, где стоять. И тогда он понял: то, что он принял за светящихся рыб или русалочьи огни, было чем-то другим. Том знал эти огоньки. Они приходили к тем, кто страдал. Кто нёс в себе боль, слишком тяжёлую для одного человека. Впервые он увидел их, когда поступил в Хогвартс — тогда их было несколько десятков, около сотни. Они подлетали к нему, когда он стоял на берегу озера, и гасли, забирая с собой частичку страха, частичку одиночества, частичку той глухой, бессильной злобы, которая жила в нём с детства. Он возвращался к озеру несколько раз после того, как начались занятия, и каждый раз огоньков становилось меньше. А потом они исчезли совсем. И так до следующего года, после приюта. Здесь, за стеклом, их были сотни. Они плыли со стороны озера — медленно, неотвратимо, будто их тянуло к чему-то. Но они не долетали до стекла. Гаснули один за другим, не успевая приблизиться к окну, за которым сидел Гарри. Исчезали в толще воды, не в силах преодолеть расстояние. Том смотрел на это и не верил своим глазам. Сколько же нужно боли, — подумал он, — чтобы призвать столько? И чтобы они не могли даже коснуться? Гарри сидел неподвижно, прижавшись лбом к стеклу, и, казалось, не замечал ничего вокруг. Только тихое, ровное дыхание говорило о том, что он всë ещë жив. Том перевёл взгляд дальше, за стекло. Русалка. Она застыла в десяти метрах от окна, глядя прямо на Гарри. Её длинные волосы струились в воде, сплетаясь со светящимися водорослями. Она не двигалась — только смотрела, не отрываясь. Огоньки проносились мимо неё, и она не обращала на них внимания — казалось, она была ошеломлена их количеством. Или тем, к кому они плыли. А потом она бросила взгляд на Тома. Всего на секунду. Её глаза сузились, брови чуть нахмурились — она смотрела так, будто видела что-то, чего не ожидала. И прежде чем Том успел пошевелиться, она развернулась и исчезла в зарослях камней и водорослей. Том перевёл дыхание. Он не заметил, что задержал его. Когда Том перевëл взгляд на Гарри, тот уже смотрел на него. В комнате было темно. Света от огоньков едва хватало, чтобы разглядеть силуэты. Но Том видел его лицо — острые скулы, тонкий нос, тёмные волосы, в которых мерцали голубые отблески. И глаза. Большие, глубокие, в них отражалось свечение сотен умирающих духов. Том удержал себя, чтобы не вздрогнуть. Взгляд Гарри был колючим и острым — и одновременно пустым. Будто он смотрел сквозь Тома, на что-то, чего Том не видел. Или не хотел видеть. В этом взгляде не было страха, не было вызова, не было даже узнавания. Только тихая, выжженная пустота, которую ничем не заполнить. В голове у Тома билась только одна мысль. Обсурдная от шока, но мысль. Что ты такое? Как ты ещё жив? Он не знал. Он не мог знать. Но впервые за долгое время он чувствовал, что стоит перед чем-то, чего не понимает. И это пугало его больше, чем любое тёмное заклинание. Том не знал, сколько они так простояли. Секунду. Минуту. Вечность. В комнате было тихо — только храп Розье, только ровное дыхание остальных, только вода за стеклом. Гарри заговорил первым. Тихим, почти неслышным шёпотом, чтобы не разбудить остальных. — Ты рано. Голос его звучал устало. Не так, как устают после бессонной ночи — глубже, старше, будто он нёс эту усталость годами. Но в ней была и нежность. И странный, необъяснимый покой. Том молчал. Он не знал, что сказать. Он смотрел, как огоньки продолжали плыть к Гарри — сотнями, тысячами — и гаснуть, не в силах приблизиться к стеклу. Каждый из них забирал частичку боли. Но боли было слишком много. Сколько же ты потерял? Семью? Друзей? Целый город? Он вспомнил о войне. О бомбёжках. О беженцах, которые теряли всё за одну ночь. Может, Гарри был из такого места. Может, немцы разбомбили город, который он любил. Может, он видел, как умирают люди, которых он знал. Может, он сам был среди тех, кто выжил, но не смог спасти. Но это тоже самое, что и у меня. Этого недостаточно, — возразил он сам себе. — Этого мало. Чтобы призвать столько... нужно больше. Намного больше. Он вспомнил взгляд Гарри. Пустой. Выжженный. Так смотрят те, кто потерял всё. Несколько раз. Кто видел смерть так близко, что она стала частью их собственной тени. Том не знал, что это было. Но он знал, что боится этого. Не жалость — нет. Том не умел жалеть. Это было что-то другое. Обескураженность. Непонимание. Страх перед тем, что он не может контролировать. И в этот момент один из огоньков отделился от роя. Маленький, почти прозрачный, он проплыл сквозь воду, сквозь стекло — и двинулся к Тому. Том замер. Огонёк приблизился, повис в воздухе перед его лицом, осветив бледную кожу, тёмные глаза, тонкие губы. Он был ярким — таким же ярким, как те, что плыли к Гарри. Не тусклым, не слабым. Настоящим. Огонёк коснулся его протянутой ладони — и исчез. Забрал что-то. Том не знал, что. Может, страх. Может, одиночество. Может, ту глухую, бессильную злость, которую он носил в себе столько лет. Том опустил руку. Посмотрел на пустую ладонь. Потом — на Гарри. Гарри ждал. Секунду. Другую. Его взгляд всё ещё был устремлён на Тома — спокойный, усталый, почти принимающий. Том не сказал ни слова. Он просто развернулся. Шагнул к своему шкафу — резко, почти грубо, так, как никогда не делал. Дёрнул дверцу, схватил чистое полотенце, пару вещей. Не глядя, не разбирая, лишь бы занять руки, лишь бы не стоять больше под этим взглядом. И вышел. Дверь в коридор закрылась за ним. В комнате снова стало тихо. Только дыхание спящих, только вода за стеклом. Гарри остался сидеть на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, глядя в темноту озера. ~~~ Том шёл по коридору в сторону ванной комнаты, и каждый его шаг был жёстче предыдущего. Стук подошв по каменному полу звучал для него самого как приговор. Что это вообще было? — мысль билась о череп изнутри, как пойманная птица. — Певерелл. Что ты блять такое? С кем я жил два месяца? Что не так с твоей магией? Что не так с твоим чёртовым фамильяром? Какого дьявола с тобой случилось? Он вошёл в пустую ванную, резко повернул кран. Ледяная вода обожгла руки, но он не убрал ладони, позволив холоду немного унять жар, поднимавшийся изнутри. Что с тобой не так... — пронеслось снова, тише, почти устало. — ...и почему ты так на меня смотришь? Том поднял голову и встретился взглядом со своим отражением в запотевшем зеркале. Бледное лицо, острые скулы, тёмные глаза — такие же, как у того, кто сидел сейчас на холодном подоконнике. Но в отражении не было той пустоты. Только растерянность и подавленная злость, которые он не мог показать. Он сжал край раковины, заставляя себя дышать ровно. — Спокойно, — прошептал он одними губами. Он умылся, действуя механически, — холодная вода, мыло, щётка. Каждое движение было выверенным, привычным, но мысли всё равно возвращались к тому, что он видел у окна. Сотни огоньков... СотнИ блять.. Когда он вошëл в комнату, его лицо было снова спокойным и непроницаемым. В спальне уже шла обычная утренняя суета. Розье сидел на краю кровати, ловко заплетая длинные пепельные волосы Абраксаса в тугую косу. Абраксас, сидевший на стуле перед ним, то и дело шикал и дёргал плечом, когда какая-нибудь прядь, по его мнению, ложилась не идеально. — Осторожнее, — командовал он. — Не путай мои волосы. Я сказал — не так это делается, Мерлин тебя дери! — Если ты сейчас же не заткнёшься, — невозмутимо ответил Розье, — я заплету тебе колтун. Абраксас возмущённо фыркнул, но замолчал. Орион стоял у своего шкафа, молча завязывая галстук. Его лицо было сонным и безразличным — он явно принадлежал к тем, кто просыпается долго и болезненно. А Гарри... Том перевёл взгляд и замер. Гарри уже был полностью одет — мантия, брюки, рубашка, даже галстук, завязанный, кажется, идеально (что само по себе было странно для новичка). Но довершали картину не это. Он сидел на своей кровати и пытался расчесать свои вечно торчащие чёрные волосы. Пытался — ключевое слово. Хель, развалившаяся на подушке, вцепилась в расчёску зубами и не отдавала. Гарри тянул расчёску на себя, Хель мотала головой. Гарри тянул сильнее — Хель рычала низко, гортанно, не разжимая челюстей. — Отдай, — тихо, сквозь зубы, сказал Гарри. Хель рыкнула и выразительно сверкнула зелёным глазом. — Это моя расчёска. ... — Они не безнадёжны, они просто... Гарри дёрнул расчёску, Хель дёрнула в ответ. Пара волосинок выпала, Гарри поморщился. — Ты специально? Том смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри что-то медленно отпускает. Недоумение от увиденного у окна никуда не делось, но теперь оно было заслонено чем-то другим. Более привычным. Более... нормальным. Безумный фамильяр. Хозяин, который не может с ним справиться. Мышиная возня. — Ты сейчас же отдашь расчёску, — сказал Гарри тоном, который не предвещал ничего хорошего. Гарри дёрнул сильнее, Хель разжала зубы — расчёска вылетела, прочертила дугу и упала на пол. — О, — сказал Гарри, глядя на неё. И своим мяуканьем эхом отозвалась Хель. Повисла тишина. Орион, завязавший галстук, поднял голову, посмотрел на них, покачал головой и отвернулся. Гарри вздохнул, нагнулся, поднял расчёску и уже без помех пригладил волосы. Встал, отряхнул колени. Том подошёл к своей тумбочке, открыл верхний ящик, достал значок старосты. Прикрепил его на мантию — ровно, как всегда. Провёл пальцем по металлу, проверяя, не шатается ли. Потом повернулся к выходу. Окинул взглядом комнату — быстрым, привычным, цепким. Абраксас наконец выпрямился, поправляя косу. Розье убирал заколки в ящик. Орион стоял у кровати, натягивая мантию. Гарри прятал расчёску в тумбочку (Хель спрыгнула с кровати и теперь сидела на плече, свернувшись калачиком, но не спала — её зелёный глаз был приоткрыт, и она явно следила за происходящим). Том задержал взгляд на Гарри. Тот почувствовал, поднял голову. Их взгляды встретились на секунду. Том первым отвернулся. — Не опаздывайте, — сказал он спокойно и вышел. Его шаги затихли в коридоре. Всего одна минута — и гостиная слизеринцев примет свой обычный шум. В спальне стало тихо. Абраксас поднял бровь, глядя на закрывшуюся дверь. — О, вы уже познакомились? — Я уверен, что да, — ответил Розье, посмотрев на Гарри. Гарри ничего не ответил. Он только посмотрел на дверь, за которой исчез Том, и медленно опустил взгляд на свои руки. Хель мурлыкнула ему в ухо — тихо, почти успокаивающе. — Идём. Я есть хочу.

***

Гарри сидел за слизеринским столом и медленно ел кашу, стараясь не делать резких движений. Хель устроилась у него на шее, свернувшись тугим чёрным комком, и напоминала сейчас не столько кошку, сколько клубок колючей проволоки. Она сжалась так плотно, что Гарри чувствовал, как её когти впиваются в воротник мантии. Её хвост с перьевым веером угрожающе подрагивал, а из темноты под капюшоном, который Гарри накинул на голову, чтобы её успокоить, то и дело вырывалось недовольное шипение. Стоило кому-то из учеников подойти слишком близко, Хель тут же расправляла крылья — на секунду, предупреждающе — и забивалась обратно в своё убежище, сверкая из темноты зелёными глазищами. — Тихо, — тихо сказал Гарри, косясь на неё краем глаза. — Угомонись. Хель рявкнула в ответ — низко, гортанно, так что ближайшие соседи по столу невольно отодвинулись, стараясь лишний раз не смотреть в их сторону. Пару минут назад, всë было нормально, пока кто то из млашекурснеков не дотронулся до еë крыла. Вокруг них образовалось пустое пространство. Не демонстративное — нет, скорее инстинктивное. Люди чувствовали холод, который исходил от кошки, и предпочитали держаться подальше. Воздух вокруг Гарри был плотным, тяжёлым, и даже самые бесстрашные первокурсники обходили их стороной. Гарри ел спокойно, не обращая внимания на взгляды. Он привык к такому. Хель привыкла к такому. Им было всё равно. Краем глаза он заметил Тома. Тот сидел на своём обычном месте — в конце стола, окружённый своей свитой, — и пристально наблюдал за Гарри. Не отводил взгляд. Смотрел так, будто пытался прочитать что-то у него на лице. В его взгляде не было враждебности — только холодное, цепкое любопытство. Кажется, он искал подтверждение тому, что видел у окна. Гарри не мог понять, что он искал. И не хотел понимать. Он отвернулся и положил себе ещё немного каши. Всю эту ночь Гарри не спал. Он лежал под одеялом, глядя в тёмный полог кровати, и чувствовал, как внутри всё каменеет. Старые воспоминания поднимались сами собой, липкие, тяжёлые, как вода в затонувшем корабле. Треск Адского пламени. Крики, которые перекрывали даже грохот падающих камней. Лицо Джинни, залитое кровью. Сириус, падающий в арку. Горящий Хогвартс. Хватит. Он перевернулся на другой бок. Потом на спину. Потом снова на бок. Хель спала у него в ногах, свернувшись плотным клубком, и даже не шевелилась. Её дыхание было ровным и тёплым. Не могу уснуть.. Гарри сел. Отодвинул полог и поставил босые ноги на холодный каменный пол. Огляделся. В комнате было темно и тихо. Розье спал, разметавшись на кровати, его светлые волосы разметались по подушке. Орион — тихо, почти не дыша, зарывшись лицом в одеяло. У дальней стены, за плотным пологом, — Том. Ни звука, ни движения. Спал. Или делал вид. Гарри бесшумно поднялся, стараясь не скрипеть половицами. Накинул мантию поверх пижамы, чтобы не замёрзнуть — каменные полы в подземельях нещадно холодили ступни — и осторожно прошёл к окну. Штора скользнула в сторону почти беззвучно. Гарри прижался лбом к холодному стеклу и замер. Вода за толстым стеклом была тёмной, почти чёрной. Но в этой темноте зарождался свет. Сначала один. Потом второй. Потом десятки. Огоньки боли. Гарри знал их. Знал слишком хорошо. Впервые они появились на 5-ом курсе в прошлой жизни. Тогда их были десятки. А перед битвой — сотни. Они плыли сквозь толщу воды прямо к нему. Проходили сквозь стекло, будто его не существовало. И гасли — не долетая. Не касаясь. Исчезали в воздухе в каком-то сантиметре от его лица, от его плеч, от его рук, сложенных на коленях. Будто невидимая стена отгораживала его от них. Гарри смотрел, как они появляются из темноты, тянутся к нему и умирают. Сотни. Они не приносили утешения. Они забирали эмоции, оставляя после себя пустоту. Иногда Гарри думал, что пустота лучше боли. А иногда — что пустота хуже смерти. Он сел на подоконник — широкий, холодный, неудобный. Свёл колени к груди, обхватил их руками и прижался щекой к стеклу. Голубой свет мерцал сквозь веки, и Гарри чувствовал, как огоньки гаснут вокруг, не в силах подойти ближе. Время тянулось медленно. Гарри потерял счёт минутам. Просто смотрел на воду, на огоньки, на редких рыб, проплывающих в темноте. Он не знал, сколько прошло. Может, час. Может, два. Но когда он открыл глаза, за стеклом что-то изменилось. Русалка. Она застыла в десяти метрах от окна, посреди роя голубых искр. Её длинные волосы струились в воде, бледное лицо казалось почти прозрачным в голубоватом свете. Она смотрела на него. Не на огоньки, — прямо на него. В её глазах не было страха, не было удивления. Только тихое, спокойное наблюдение. Гарри смотрел на неё. Она смотрела на него. Огоньки плыли мимо, и она не обращала на них внимания. Они так смотрели друг на друга долго. Секунду. Минуту. Может, ещё час. Гарри не знал. Он просто сидел, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел в глаза существа, которое не боялось его. А потом — шорох. Гарри не вздрогнул. Он услышал шорох — тихий, почти неслышный. Шаги. Кто-то встал с кровати. Кто-то приближался. Он, подождя ещë какое-то время, потом перевëл взгляд на пришедшего. Том стоял в полумраке комнаты, в четырëх шагах от него. Его лицо было бледным, глаза — в темноте казались почти чёрными. Он смотрел на Гарри так, будто видел его впервые. Напряжённо. Холодно. Не отводил взгляда. — Ты рано, — сказал Гарри. Голос его был тихим, почти шёпотом. Он не знал, зачем сказал это. Просто нужно было что-то сказать. Нарушить тишину, которая давила на плечи. Том не ответил. Он стоял, не двигаясь, и смотрел. В его взгляде не было злости. Не было страха. Было что-то другое — растерянность? Непонимание? Будто он столкнулся с чем-то, чего не мог объяснить, и это сводило его с ума. Гарри смотрел в ответ. Ждал. Том молчал. Потом развернулся. Резко, почти грубо. Подошёл к своему шкафу, взял вещи — не глядя, не разбирая — и вышел. Шаги затихли в коридоре. Гарри проводил его взглядом. Ну да, — подумал он с горечью. — Уходи. Игнорирь меня! Логичная реакция, я так скажу! Он повернулся к окну. Русалка исчезла. Только вода, только темнота, только редкие огоньки, которые всё ещё пытались пробиться к нему. Гарри закрыл глаза. ~~~ После завтрака, когда тарелки опустели и ученики начали разбредаться по своим делам, профессор Слагхорн поднялся из-за учительского стола и пересёк Большой зал. Он был невысоким, кругленьким, с лысиной и роскошными усами, которые он то и дело поглаживал. Гарри знал его. Знал слишком хорошо. — Юные слизеринцы, — провозгласил Слагхорн, останавливаясь у стола. Его голос был громким, маслянистым, почти театральным. — Прошу внимания. Сегодня утром я раздам расписание занятий. Учтите, для новых учеников — а среди нас есть такие, я вижу — расписание может отличаться от того, к которому вы привыкли. В Хогвартсе есть ряд предметов, которые не преподают в других школах. И наоборот. Гарри покосился на Слагхорна, но промолчал. Хель на его плече приоткрыла один глаз, зыркнула на профессора и снова закрыла. Слагхорн прошёлся вдоль стола, раздавая пергаменты. Когда он подошёл к Гарри, его взгляд задержался на Хель чуть дольше, чем следовало. — Певерелл, да? — сказал он, чуть склонив голову. — Из древнего рода. Очень рад, очень рад. Надеюсь, вы покажете себя на моих уроках. Гарри взял пергамент. — Посмотрим, — ответил он нейтрально. Слагхорн хмыкнул и пошёл дальше. Гарри развернул расписание. Расписание занятий на понедельник (5 курс, Слизерин): Время— Предмет — Преподаватель — Кабинет 9:00 – 10:30 , Трансфигурация, Профессор Дамблдор, 3 этаж, класс 4В 10:45 – 12:15, Зельеварение, Профессор Слагхорн, Подземелье, класс 7 12:15 – 13:30, Обед — Большой зал. 13:30 – 15:00, История магии, Профессор Бинс , 2 этаж, класс 4 15:15 – 16:45 , Древние руны, Профессор Марчбэнкс, Башня Когтеврана, класс 2 Также в расписании на неделе присутствовали: · Защита от тёмных искусств (профессор Мерривейл) — преподаватель, о котором Гарри никогда не слышал · Нумерология (профессор Вектор) · Астрономия (профессор Шепстоун) — по средам в полночь · Травология (профессор Белл) · Магическая теория (профессор Карстерс) — предмет, который исчез из программы к 1990-м годам · Этика магии — Гарри слышал о нём только в самых старых книгах. Оказалось, в 1942 году его ещё преподавали. Гарри смотрел на расписание и чувствовал себя первокурсником. Некоторые предметы он знал наизусть. О других — слышал впервые. Магическая теория. Этика магии. Древние руны. И ещë... В его время этого уже не было. Или было, но в другом объёме. Хель высунула голову из-под капюшона, ткнулась носом в пергамент, зашипела — то ли одобряя, то ли нет — и снова забралась обратно. Гарри свернул расписание и убрал в карман. Большой зал опустел. Ученики потянулись к выходу — кто-то в гостиные за вещами, кто-то сразу на занятия. Гарри остался сидеть на месте, дожидаясь, пока схлынет толпа. Хель на его плече недовольно урчала — ей не нравилось, когда вокруг было много людей, а после утреннего происшествия с крыльями её терпение и вовсе истощилось. — Потерпи, — тихо сказал Гарри. — Скоро уйдём. Он смотрел, как слизеринцы расходятся в разные стороны. Розье что-то говорил Абраксасу, жестикулируя; тот закатывал глаза. Орион, бесшумный и незаметный, скользил вдоль стены. Вальбурга с поджатыми губами поправляла мантию. Том стоял у выхода, разговаривая с каким-то когтевранцем, но краем глаза смотрел на Гарри. Холодно. Изучающе. Наблюдаешь? — подумал Гарри. — Ну наблюдай. Нравится? — почему-то, Гарри захотелось встать и покружиться перед ним, покрасоваться, истерически засмеяться и выпрыгнуть в окно. Я схожу с ума в этом замке? ДА Я ТЯ ПЕРЕПЛЮНУ РЕДДЛ! Он поднялся, поправил мантию и, не глядя на Тома, направился к выходу из зала. Хель на его плече выгнула спину, зыркнула на Тома из-под капюшона и снова забилась в своё убежище. Гарри шёл по коридору, и прохожие расступались перед ним, не поднимая глаз. Холод, который исходил от Хель, был достаточно красноречивым предупреждением. Ему нужно было зайти в спальню, взять учебники и пергаменты. Первый урок — трансфигурация у Дамблдора. Гарри не знал, чего ожидать от молодого профессора Дамблдора, который ещё не стал тем умудрённым опытом стариком, каким он его помнил. Интересно, — подумал Гарри. — Он же вроде ненавидит Слизерин? А как же его философия о правах? О равенстве и объединении во благо мира? Хель мяукнула. Гарри погладил её сквозь капюшон и ускорил шаг.

***

Гарри шёл по коридору быстрым шагом, стараясь не сбиться с ритма. До начала урока оставалось две минуты. Если он поторопится — успеет. Хель осталась в спальне. Она спала, свернувшись на его подушке, и Гарри не стал её будить. Пусть отдыхает. После утреннего происшествия с крыльями она была особенно раздражительной, а тащить её на первый урок, где и так будет много народу, не хотелось. Он свернул за угол — и едва не столкнулся с троицей гриффиндорцев. Они выскочили из-за поворота, громко смеясь и толкаясь, и Гарри пришлось резко остановиться, чтобы не врезаться в них. Красные и золотые галстуки, растрёпанные волосы, мантии нараспашку — они выглядели так, будто только что сбежали с поля для квиддича, а не шли на урок. Неужели я тоже был таким? — подумал Гарри, и эта мысль кольнула его где-то внутри. — Таким же громким, самоуверенным, уверенным в своей правоте? — Эй, смотри, куда прёшь! — рявкнул один из них, высокий, с веснушками и рыжими вихрами. — А, — второй, черноволосый, с острым носом и наглым взглядом, узнал его. — Ты тот самый Певерелл. Голос его звучал насмешливо, но Гарри заметил, как дрогнули его пальцы на палочке. Они боялись. Боялись его, неизвестного, пришедшего из ниоткуда, без прошлого, без семьи, но с древней фамилией на щите. — Слышали твою историю, — подхватил третий, щуплый и вертлявый. — Древний род. Почти вымерший. И вдруг объявился наследничек. Сразу на пятый курс. Из ниоткуда. — Мы сомневаемся, что ты вообще какой-то Певерелл. Вы слизеринцы любите придумывать себе родословные. Гарри промолчал. Он не хотел тратить на них время. Не сейчас, когда он и так опаздывает. — Ты чего молчишь? — черноволосый шагнул вперёд. — Язык проглотил? Они вытащили палочки. Гарри заметил, как веснушчатый шепнул что-то — не разобрал, но знакомая вибрация прошла по воздуху. Какое-то простое атакующее заклинание. Заклинание вылетело. И не долетело. Магия Гарри — его собственная, непрошеная, инстинктивная — взметнулась навстречу, погасила чужое заклинание и ударила в ответ. Черноволосый гриффиндорец вскрикнул и осел на пол. Веснушчатый покачнулся, схватился за стену, его ноги подкосились. Щуплый отшатнулся, выронил палочку и смотрел на Гарри с ужасом. Гарри даже не пошевелился. Он стоял, опустив руки, и смотрел на результат своей неконтролируемой защиты. — Что здесь происходит? Голос был спокойным, ледяным, без единой дрожи. Гарри поднял голову. В дверях кабинета трансфигурации стоял Альбус Дамблдор. Его мантия была безупречна, волосы аккуратно зачёсаны, но в глазах — Гарри сразу это увидел — было нечто, от чего внутри всё похолодело. Пренебрежение. Отвращение. — Драка в коридоре, — сказал Дамблдор. — За две минуты до урока. Мистер Певерелл, вы можете объяснить, что произошло? — Они первыми вытащили палочки, — сказал Гарри. Дамблдор поднял бровь. — И вы решили ответить? — Я не колдовал, — Гарри встретил его взгляд спокойно. — Это была защита. Дамблдор смотрел на него долго, пристально, но Гарри не отвёл глаз. — Десять баллов со Слизерина, — сказал наконец Дамблдор. — За агрессивное поведение. А вы, — он повернулся к гриффиндорцам, которые уже поднимались с пола, красные от стыда и злости, — зайдите в класс. Гарри шагнул вперёд, проходя мимо Дамблдора. Профессор не отодвинулся, и Гарри почувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, изучающий. В классе было шумно. Слизеринцы сидели по одну сторону, гриффиндорцы — по другую. Проход между ними казался границей двух враждебных государств. Гарри оглядел ряды. Первые две парты были заняты, третья — Том. Он сидел прямой, как статуя, и делал вид, что полностью поглощён конспектом. Четвёртая — Арабксас и Орион. Пятая — пустая. Гарри сел на пятую парту, в том же ряду, что и Реддл. Их разделяла одна парта. И один человек — Малфой, который что-то тихо говорил Ориону, не поднимая головы. Том не обернулся. Но Гарри знал — он чувствует его присутствие. Почему мне кажется, что ты меня игноришь? Дамблдор вошёл в класс и закрыл за собой дверь. Тишина наступила мгновенно. — Доброе утро, — сказал он, обводя класс взглядом. — Надеюсь, все готовы к работе. Он начал рассказывать о программе пятого курса, о важности трансфигурации для дальнейшего обучения, о том, что этот год будет сложным и потребует полной отдачи. Гарри не слушал. Он смотрел в окно на Чёрное озеро. Вода вдалеке была тёмной, почти чёрной, напоминая о том, что было ночью. Он знал ситуацию про Грин-де-Вальда, про любовь, про смерть сестры. Знал, что Дамблдор до сих пор не знает, кто убил Ариану — он сам или Грин-де-Вальд. И что эта неизвестность грызла его изнутри, превращая во врага всё, что напоминало о прошлом. В том числе — Слизерин. Шляпа сказала, что Слизерин — семья, — вспомнил Гарри. — Что они не бросают своих. Что для них факультет важнее всего. А для меня? Он не знал. Он вообще не знал, зачем он здесь. Он не хотел снова становиться знаменитым. Его уже тошнило от этого — от взглядов, от шёпота, от того, что все ждут от него чего-то, чего он не может дать. Лучше быть незаметным. Прилежным учеником. Одиноким. Он не собирался вступать в клуб Пожирателей Реддла. Не хотел войны. Не хотел власти. Не хотел ничего, кроме покоя. — Мистер Певерелл! Гарри медленно повернул голову. Дамблдор стоял у доски, смотрел прямо на него. В его голосе не было злости — только холодная, официальная строгость. — Вы меня слушаете? — Да, профессор, — ответил Гарри. — Тогда, надеюсь, вы можете повторить, что я только что сказал? Гарри молчал. Он не слушал. Дамблдор знал это. — Очевидно, нет, — сказал Дамблдор. — Ещё пять баллов со Слизерина. За невнимательность на уроке. Гарри не стал спорить. Бесполезно. Дамблдор вернулся к доске. Гарри снова уставился в окно.

***

Наконец Дамблдор закончил с теорией. — А теперь, — сказал он, — я хочу посмотреть, на что вы способны. Он взмахнул палочкой — и перед каждым учеником на парте появился небольшой деревянный кубик. — Ваше задание — трансфигурировать кубик в яблоко. Это программа четвёртого курса, так что проблем возникнуть не должно. Класс зашевелился. Кто-то сразу взял кубик, кто-то задумался. Гарри не спешил. Он наблюдал. Том на третьей парте взял кубик, посмотрел на него секунду и положил обратно. Он взял свою белую тисовую палочку, пробормотал и сделал движение рукой. Яблоко уже лежало на его парте, идеальное, красное, блестящее. С первой попытки. Том поднял руку. Дамблдор не смотрел в его сторону. Он прохаживался вдоль рядов, заглядывая в работы гриффиндорцев, подбадривая, комментируя. На Тома он не смотрел. Том держал руку поднятой. Прошла минута. Другая. Гарри видел, как напряглись плечи Тома. Как его лицо оставалось спокойным, но в глазах замерцало что-то — раздражение? Злость? Один из гриффиндорцев — тот самый, веснушчатый, что был в коридоре — поднял руку. Дамблдор тут же повернулся к нему, подошёл, посмотрел на яблоко, чуть кривоватое, с пятном, но вполне узнаваемое. — Хорошо, мистер Тёрнер, — сказал Дамблдор. — Пять баллов Гриффиндору. Слизеринцы переглянулись. Арабксас поднял бровь. Том убрал руку. Положил ладони на парту, сжал в кулаки. Но ничего не сказал. Гарри смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается холод. Несправедливость. Открытая, неприкрытая несправедливость. Он взял свой кубик. Спрятал руки под парту, чтобы никто не видел. Влил в кубик магию — совсем чуть-чуть, чтобы трансфигурация произошла. Кубик дрогнул. Изменил форму, цвет, текстуру. Через несколько секунд на ладони Гарри лежало яблоко — идеальное, красное. Он поставил его на парту и поднял руку. Дамблдор не смотрел в его сторону. Он снова подошёл к гриффиндорцам, проверяя их работы, раздавая баллы. Гарри ждал. Секунду. Другую. Третью. Гарри хмыкнул и опустил руку. Он аккуратно достал пергамент из сумки, написал большими буквами послание и поднял небольшую бумашку вверх, чтобы видели задние ряды, потом наклонился к Араксасу, тихое — "Пссс..", повернул бумажку ему, показал по вернувшемуся Розье. Эту бумажку быстро передали Реддлу, он провёл с каменных лицом, зыркнул на Гарри, передал записку дальше. На ней Гарри большими буквами написал: "СДЕЛАВШИЕ, ПОДНИМИТЕ РУКИ! СЕЙЧАС!" Только после этого Гарри поднял свою руку, отчитал пальцами, — "3..2..1" и позволил своей магии выплеснуться — совсем чуть-чуть, едва заметно. Дуновение ветра, которое нельзя объяснить. Но Дамблдор, чувствительный к ауре, повернулся резко, будто его кто-то толкнул. Их взгляды встретились. Дамблдор смотрел на Гарри пристально. Гарри смотрел в ответ. Его рука с яблоком была поднята, и он не опускал её. Дамблодор видел десятки поднятых рук следиринцев. Он не сможет отвертеться. — Да, мистер Певерелл? — голос Дамблдора был сухим. — Я выполнил задание, профессор, — сказал Гарри. Дамблдор подошёл к его парте. Взял яблоко, повертел в руках. — Трансфигурация верная, — сказал он. — Пять баллов Слизерину. Он положил яблоко. Теперь ему приходилось ходить меж партами Слизеринцев. Гарри заметил, как Малфой едва заметно улыбнулся. Орион поднял бровь, но ничего не сказал. Несколько слизеринцев переглянулись, и в их взглядах читалось что-то — одобрение? Уважение? Том не повернулся. Но его плечи чуть расслабились. Они всё поняли, почувствовали, что только что сделал Певерелл и сколько балов заработал факультету. ~~~ Дамблдор объявил, что занятие окончено. Класс зашевелился, заскрипел стульями, зашумел голосами. Гарри медленно собрал вещи, не торопясь. Он чувствовал на себе взгляд. Задумчивый, изучающий, неуверенный. Повернул голову. Нотт. Он сидел на уроке в соседнем ряду, сбоку. Сейчас он смотрел на Гарри. Не отрываясь. С на его лице было напряжение, будто он пытается решить сложную загадку. Гарри встретил его взгляд. Нотт замер на секунду, потом быстро отвернулся и начал торопливо собирать вещи. Только не это... Что ты понял? Гарри поднялся, перекинул сумку через плечо и пошёл к выходу. В дверях он почти столкнулся с Томом. Тот не смотрел на него — прошёл мимо, прямой, холодный, как всегда. Но Гарри заметил, как крепко он сжимает палочку. Белые костяшки на побелевших пальцах. Томми злится на Дамблодора— подумал Гарри, почему-то хихикая в мыслях. Он вышел в коридор и смешался с толпой учеников, спешащих на следующий урок. Внутри, в душе было пусто. Хорошо. Спокойно. Гарри повернул к лестнице и пошёл вниз, в подземелья.