САМАЙН

***

Хель проскользнула в коридор бесшумной тенью — мелькнул кончик хвоста с перьевым веером, и она исчезла за дверью. Том стоял на пороге. Не двигался. Смотрел на Гарри. Не отводил взгляда. Растерянность, которая мелькнула в его лице в первые секунды, исчезла. Осталась только холодная, тяжёлая неподвижность. Гарри моргнул. Посмотрел на Тома. На дверь за его спиной. Снова на Тома. — Я… — начал Гарри и запнулся. Он поднялся с пола, отряхнул колени. Слова лились сами, быстрые, сбивчивые, он старался не смотреть в сторону Тома, делал вид, что поправляет мантию, стряхивает невидимую пыль. — Я нашёл эту комнату недавно. Просто проходил мимо. Решил прогуляться. Не ожидал никого здесь увидеть. Он усмехнулся — коротко, нервно. — А ты, сам-то, что здесь делаешь? Гарри поднял взгляд и замер. Том стоял близко. Очень близко. Когда он успел подойти? Гарри не заметил. Их лица разделяли несколько дюймов — Гарри чувствовал его дыхание, тёплое, ровное. Гарри отступил назад. Упёрся спиной в стену. Том сделал шаг вперёд. Гарри смотрел в его глаза. Холодные. Расчётливые. На губах застыла странная улыбка — если бы Гарри не знал, что она несёт угрозу, он мог бы назвать её милой. — Я, возможно, не понял, что только что увидел, — тихо сказал Том. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Но я не тупой, Певерелл. Он чуть склонил голову набок. — Поэтому я спрашиваю по-хорошему. Кто ты такой? Гарри молчал. — Ты шпион Грин-де-Вальда? — Том подался вперёд. В его голосе прорезались нотки угрозы. — Да? ОТВЕЧАЙ! — Нет, — ответил Гарри спокойно. — И даже если бы ты что-то увидел, — добавил он с лёгким раздражением, — это не твоё дело. Том усмехнулся. — Да? Он приподнял подбородок Гарри пальцем — жест собственнический, почти грубый. — Это не твоё дело, — повторил Гарри, смахивая его руку. Том не отступил. Смотрит, тварь такая. Ждëт. Гарри смотрел в ответ. Несколько секунд. Десять. Двадцать. В комнате было тихо — только редкие вспышки лампы, отбрасывали на стены танцующие тени. — Хорошо, — сказал Гарри. Он поднял руку. — Клянусь своей магией, — произнёс он, глядя прямо в глаза Тому, — я, Гарри Певерелл, не шпион Грин-де-Вальда. Моя магия связана исключительно с моим родом. Вокруг его пальцев вспыхнули искры — серебристые, холодные, они сверкнули и погасли. Клятва легла. Гарри поднял руку, и на кончике пальца загорелся Люмос — маленький, тёплый огонёк. — Видишь? — сказал Гарри. — Я не лгу. Том смотрел на огонёк. Потом перевёл взгляд на Гарри. Сделал шаг назад. В дверь — туда, откуда они пришли — бесшумно вползла Нагайна. Свернулась кольцом у ног Тома, подняла голову. — Старый неговорящий приближается, — прошипела она. Гарри перевёл взгляд на змею, потом на Тома. Конечно, он поставил её на шухер. Чёртов параноик. — Дамблдор идёт, — резко сказал Том. Гарри хотел позвать Хель. Мысленно — он даже не успел сформулировать имя. Стена за его спиной стала жидкой. Хель прошла сквозь неё, как сквозь воду, прыгнула между ними, под ноги — и провалилась сквозь пол, будто его не существовало. Пол под ногами Гарри и Тома потерял материальность. — Что… — начал Том. Они провалились. Гарри успел заметить, как Том дёрнулся, как его рот приоткрылся в коротком, сдавленном вскрике — он не закончил, потому что они уже приземлились. Этажом ниже. В заброшенном классе. Гарри оказался сверху. Придавил Тома к полу. Тот лежал под ним — растрёпанный, взъерошенный, злой. Хель опустилась на люстру под потолком, свесила хвост и принялась вылизывать лапу, делая вид, что её это не касается. Сверху, с запозданием, упала Нагайна. Шмякнулась на пол, зашипела и тут же уползла к Тому, обвиваясь вокруг его запястья. Гарри не спешил вставать. — Слезь с меня, — сказал Том. Голос его был резким, почти агрессивным. Гарри промычал что-то невнятное. — Нет, — сказал он. — Что значит "нет"? — Том попытался столкнуть его, но Гарри не сдвинулся. Гарри приподнялся, опираясь на руки по обе стороны от головы Тома. Всмотрелся в его лицо. Том был раздражён. Волосы растрепались, мантия сбилась, на щеке — пыль с пола. Он выглядел почти… человеческим. — Слезь с меня, — повторил Том. — Если ты король Слизерина, — ответил Гарри, — это не значит, что я, Певерелл, буду тебе подчиняться. — О, Мерлин, — Том закатил глаза. — Чего ты хочешь? Тебе просто лень встать с меня? Или это твоя месть? Ты обязательно должен меня придавливать? Гарри смотрел на него несколько секунд. Потом медленно опустился. Сложил руки на груди Тома крестом, положил на них подбородок. — Нет, — сказал он, закатывая глаза с лёгким сарказмом. — Просто я гей, а подо мной завидный жених всего Хогвартса. К тому-же, змеуст. Он засмеялся. Том нет. В его глазах мелькнул блеск — ярость. Отвращение. Его магия ударила, как пружина — резко, жёстко, отбрасывая Гарри назад. Гарри врезался спиной в стену, охнул. Том вскочил. Отряхнул мантию — движения резкие, злые. На его лице застыло выражение, которого Гарри никогда не видел. Брезгливость. — Неужели в этом замке одни извращенцы? — процедил он сквозь зубы. Гарри молчал. Сидел на полу, прислонившись к стене. Смотрел на Тома — отстранённо, будто сквозь него. Том поднял Нагайну. Та обвилась вокруг его шеи. Он бросил на Гарри короткий, странный взгляд — обида? Разочарование? Он направился к выходу. — Смысл надеяться на семью, — тихо сказал Гарри в пустоту, — когда её не ищешь? Смысл мечтать о доме, когда не хочешь его строить? Том замер на пороге. На секунду. Потом вышел. Гарри поднялся. Посмотрел на Хель — та сидела на люстре, вылизывала лапу, делая вид, что ничего не произошло. — Идём, — сказал Гарри. Он вышел следом. Том шёл быстро — не бежал, но шаг его был резким, нервным. Гарри догнал его через несколько шагов. — Это была шутка, — сказал он. — Неудачная. Я не имел в виду ничего из того, что сказал. Том не ответил. Просто шёл. Они прошли остаток пути в тишине. Двадцать минут, через пустые коридоры, мимо спящих портретов, по лестницам, которые замирали, пропуская их, и снова приходили в движение. Том не оборачивался. Гарри не пытался заговорить. У двери в спальню номер три Том остановился. Открыл дверь, вошёл. Не оглядываясь. Гарри замер на пороге. Смотрел, как Том подходит к своей кровати, отодвигает полог, садится на край. Том не смотрел в его сторону. Стянул мантию, бросил на спинку стула. Лёг. Зашторил балдахин. Гарри постоял ещё секунду. Потом тихо закрыл за собой дверь. Хель уже спала на его подушке, свернувшись калачиком. Опять, за пару секунд просто пролетев сквозь стены то, что они — нормальные люди, шли двадцать минут. Он подошёл к своей кровати, лёг, не раздеваясь. Смотрел в потолок и чувствовал, как внутри медленно оседает напряжение. За пологом Тома было тихо. Ни звука. Гарри закрыл глаза.

***

Прошло ещё две недели. Том игнорировал Гарри. Не демонстративно. Он просто… не замечал его. Гарри стал для него пустым местом в пространстве, сквозь которое можно смотреть, не видя. В столовой Том садился так, чтобы не сидеть напротив. В гостиной — так, чтобы не сидеть рядом. В спальне он зашторивал балдахин раньше, чем Гарри успевал разуться, и не открывал его, пока Гарри не уходил. Гарри не пытался заговаривать. Он знал, что не прав. Не в том, что сказал — в том, как сказал. Шутка была дурацкой. Неуместной. Том не умел смеяться над собой. Том вообще не умел смеяться так, чтобы это было не смертельно для всех остальных. Хель, кажется, было всё равно. Она спала на его подушке, летала по замку, иногда приносила мёртвых мышей и с видом оскорблённого достоинства требовала благодарности. Гарри благодарил. Мышей выбрасывал... Учёба шла своим чередом. Гарри писал эссе, сдавал домашние задания, читал в Выручай-комнате дневники Певереллов и иногда, по ночам, учился управлять временем. Хель следила. Хель не хвалила. Хель иногда вздыхала с таким видом, будто он делал что-то невыносимо глупое, но терпела. Через неделю должен был быть матч. Слизерин против Гриффиндора. Гарри пытался не интересоваться квиддичем. Он вообще старался не думать о нём — слишком много воспоминаний, слишком много имён, которые он знал, но которые здесь ещё ничего не значили. Но обсуждали матч все. В гостиной, в столовой, в коридорах. Слизеринцы готовились. Кто-то шутил, кто-то спорил о составе, кто-то вспоминал прошлые игры. Гарри слушал краем уха, но не участвовал. Он вообще старался не участвовать ни в чём, что могло привлечь внимание. Но ээээ.. Не получалось, как-то.. Не то чтобы его травили. Слизеринцы были слишком умны для открытой травли. Гриффиндор, видимо — не очень. Учебник по трансфигурации, который он оставил на столе в гостиной, исчез. Нашёлся через два дня в туалете на третьем этаже — мокрый, в пятнах чернил. Перья из его сумки пропадали по одному. Гарри покупал новые. Они пропадали снова. В библиотеке, когда он вставал за книгой, кто-то выливал чернила в его конспект. Конспект пришлось переписывать заново. Альфред, сидевший рядом в тот день, поднял бровь, посмотрел на стол, потом на Гарри. — Ты кому-то дорогу перешёл? — Похоже на то, — ответил Гарри, вытирая пергамент. — С тех пор как вы перестали разговаривать, эти штуки участились. Гарри ничего не сказал. Он не знал, Том ли за этим стоит — или просто кто-то из его свиты решил подлизаться. В любом случае, доказывать было бесполезно. За Гарри наблюдали. Теперь не Том, а весь Слизерин. Он чувствовал это на завтраках, когда Розье бросал короткие взгляды поверх чашки. На переменах, когда Малфой делал вид, что поправляет мантию, а сам косился в его сторону. В спальне, когда Альфред замирал над учебником, прислушиваясь к его шагам. Особенно, ближний круг Реддла. Вальбурга смотрела с холодной отстранённостью, будто Гарри был подопытным жуком, за которым наблюдают в лупу. Нотт — с любопытством, смешанным с опаской. Розье — с весёлым интересом, как будто смотрел представление и ждал развязки. Гарри не обращал внимания. Он просто делал своё дело — учился, читал, иногда практиковался в Выручай-комнате. И ждал, когда всё это закончится. Гарри много читал. Не только дневники Певереллов — он нашёл в библиотеке старую книгу о магических праздниках. Толстый фолиант в кожаном переплёте, с выцветшими страницами и иллюстрациями, которые двигались так медленно, будто сами были древними. Он сидел в Выручай-комнате, перелистывая страницы, и делал заметки. "В магическом мире существует восемь великих праздников. Они связаны с движением солнца, сменой времён года и древними ритуалами, которые предки проводили, чтобы сохранить равновесие между миром живых и миром мёртвых. Йоль — 21 декабря. Самый длинная ночь в году. Время, когда граница между мирами становится тоньше. Зажигают свечи, приносят дары предкам — хлеб, мёд, ветки вечнозелёных растений. Танцуют вокруг костра. Символы — омела, падуб, ель. Смысл — провожают старое, встречают новое. День, когда рождается свет. Имболк — 1 февраля. Первый намёк на весну. Зажигают свечи в каждом окне, чтобы позвать солнце. Пекут хлеб в форме колосьев. Символы — подснежники, молоко, овёс. Смысл — очищение, подготовка к новому сезону. День, когда зажигают огонь в каждом доме. Остар — 20-23 марта. День весеннего равноденствия. Время, когда день и ночь равны. Красят яйца — символ новой жизни. Пекут сладкие булочки, приносят первые цветы. Символы — зайцы, яйца, первоцветы. Смысл — обновление, плодородие. День, когда открываются дороги. Белтейн — 30 апреля — 1 мая. Вершина весны. Зажигают костры, прыгают через огонь для очищения. Устраивают пиры, танцуют вокруг майского дерева. Символы — боярышник, берёза, живые цветы. Смысл — плодородие, защита от тёмных сил. День, когда приносят дары духам земли. Лита — 21 июня. Самый длинный день в году. Время силы. Собирают травы для зелий и ритуалов, плетут венки из дубовых листьев. Символы — дуб, папоротник, зверобой. Смысл — благодарность за свет, защита дома. День, когда проводят ритуалы на удачу. Ламмас — 1 августа. Первый урожай. Пекут хлеб из первого зерна, приносят дары полей. Символы — снопы пшеницы, яблоки, мёд. Смысл — благодарность за плоды труда. День, когда делятся урожаем с соседями. Мабон — 20-23 сентября. День осеннего равноденствия. Время, когда день и ночь снова равны. Собирают последние плоды, оставляют дары на полях для духов. Символы — жёлуди, сухие листья, тыквы. Смысл — подведение итогов, благодарность за полученное. День, когда вспоминают ушедших. Самайн — 31 октября — 1 ноября. Ночь, когда граница между мирами тоньше всего. Предки духов предков, танец теней — посвещëнный смерти. Зажигают свечи в память об ушедших. Символы — Цветы смерти. Смысл — почтение к мёртвым. День, когда Смерть особенно близка." Гарри долго смотрел на последний абзац. Потом перечитал его ещё раз. "Самайн — 31 октября. Ночь, когда Смерть особенно близка." День смерти его родителей.

***

Как-то вечером, за день до матча. Гарри сидел в своём кресле, делая заметки по нумерологии. Вокруг было шумно — обсуждали состав команд, спорили о тактике, кто-то громко жестикулировал у камина. Он не сразу понял, что вокруг него стало тихо. Альфред замер с пером в руке, Розье, сидевший на диване, отложил журнал, а Малфой поднял голову от книги. Гарри поднял глаза. Напротив, положив руки на спинку кресла и слегка наклонившись вперёд, стоял Нотт. За его плечом — Вальбурга. Чуть поодаль — Розье, который уже не делал вид, что читает. — Певерелл, — сказал Нотт. Голос его был ровным, без намёка на враждебность. — Что происходит между тобой и Реддлом? Гарри помолчал. В гостиной стало совсем тихо. — А что, по-твоему, происходит? — спросил он. — Если бы я знал, я бы не спрашивал, — ответил Нотт. — Но он с тобой не разговаривает. А ты делаешь вид, что тебе всё равно. — Так мне и всё равно, — сказал Гарри. Вальбурга фыркнула. — Неправда, — сказала она. — Если бы было всё равно, ты бы не ходил с таким лицом. Гарри посмотрел на неё. — С каким? — Как у побитой собаки, — ответила Вальбурга безжалостно. Розье усмехнулся, но тут же спрятал усмешку за кашлем. Гарри вздохнул. Отложил перо, откинулся на спинку кресла. — Ладно, — сказал он. — Неудачно наткнулся на Реддла в коридоре. Неудачно попал к нему на допрос. Неудачно пошутил. — Насколько неудачно? — спросил Розье, подаваясь вперёд. — Настолько, что он теперь записал меня в свой чёрный список, — Гарри развёл руками. — И прощай доверие. Нотт переглянулся с Вальбургой. — И что ты ему сказал? — спросил Альфред. Он пододвинулся ближе, понизил голос. — Конкретно? Гарри посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на остальных. — Это личное, — сказал он. — Мы не отстанем, — предупредил Розье. Гарри подумал секунду. Потом встал, жестом приглашая Альфреда отойти в сторону. Тот поднялся, и они отошли к подоконнику, подальше от остальных. — Я упал на него, — тихо сказал Гарри. — Отказался вставать. И сказал, что он красивый. Альфред открыл рот. Закрыл. Потом подавился воздухом. — Ты… — прошептал он. — Ты что? — Я пошутил, — сказал Гарри. — Неудачно. — Неудачно? — Альфред смотрел на него с ужасом. — Ты сказал Реддлу, что он красивый? — Не совсем, — Гарри поморщился. — Я сказал, что я гей и что подо мной завидный жених всего Хогвартса. Альфред прижал ладонь ко рту. Глаза его расширились. — Ты труп, — сказал он. — Я знаю, — ответил Гарри. — Ты не просто труп. Тебя убьют так, что похоронный обряд будет длиться три дня. А твой гроб будет нести Смерть собственной персоной. — Она уже в курсе, — усмехнулся Гарри. Альфред не оценил. Он развернулся и пошёл обратно к остальным, пробиваясь сквозь толпу любопытных слизеринцев. — Всё плохо? — спросил кто-то. — Пиздец, — коротко ответил Альфред. — Ждём поминок. Он обернулся к Гарри. — Выбирай себе гроб. Полегче, чтобы Смерти тащить было не тяжело. — Я запомню, — ответил Гарри. Кассиан, который всё это время сидел в углу и делал вид, что читает, отложил книгу и захлопал в ладоши. — Браво, Певерелл, — сказал он. — Ты учишься на Слизерине всего пять недель. А уже умудрился поссориться с Реддлом. — Это талант, — ответил Гарри. — Не зарывай его, — усмехнулся Кассиан. Альфред бросил на него быстрый взгляд и отвернулся. Кассиан улыбнулся и снова взялся за книгу.

***

Гарри проснулся за час до рассвета. В комнате было темно и тихо. Розье спал, разметавшись на кровати, Орион — свернувшись калачиком. Малфой что-то бормотал во сне, видимо, обсуждал причёски даже в кошмарах. Том — за пологом, ни звука. Гарри бесшумно сел, накинул мантию. Хель, спавшая у него в ногах, подняла голову, зевнула и посмотрела на него зелёными глазами. — Не надо, спи. — прошептал Гарри. Хель не легла обратно. Она встала, потянулась и перелетела на его плечо. Он вышел в коридор. Замок спал. Факелы горели тускло, портреты дремали в рамка, свесив головы. Гарри шёл быстро, не глядя по сторонам. Хель сидела на плече, иногда постукивая хвостом по его спине. Восточная башня была холодной и пустой. Гарри поднялся по винтовой лестнице, толкнул тяжёлую дубовую дверь и вышел на смотровую площадку. Воздух обжёг лицо — сырой, холодный, пахнущий озером и прелыми листьями. Гарри перелез через каменное ограждение и сел, свесив ноги вниз. Ветер трепал волосы, мантия хлопала за спиной. Он смотрел на восток. Небо было тёмным, только у самого горизонта занималась бледная полоса. Звёзды мерцали жёстко, холодно. Хель сидела рядом, свесив чëрный хвост. Первые лучи солнца пробились сквозь тучи — тонкие, золотые, почти невесомые. Озеро внизу засветилось розовым, лес на той стороне, ещё чёрным, но уже угадывались очертания деревьев. Гарри смотрел на рассвет и думал. О Сириусе, который рассказывал, как его отец Джеймс превращался в оленя. Как они с Люпином бегали по Запретному лесу, пока Снейп не подкрался, и они не поняли, что он — оборотень. О воспоминаниях, которые показал ему Ремус — те, где они сидели в Выручай-комнате, учили друг друга заклинаниям, спорили, мирились. О Волдеморте. В этот день, в эту самую дату, шестнадцать лет назад — нет, здесь, в этом времени, ещё не случилось ничего. Лили и Джеймс Поттер ещё не родились. Но для Гарри они уже были мертвы. Он чувствовал это кожей — тяжесть, тупую боль, которая не проходила. Он знал, что прошлое не изменить. Знал, что его родителей не спасти. Но сегодня, здесь, глядя на рассвет, он вдруг понял, что всё это время надеялся. Надеялся, что, оказавшись в прошлом, он сможет что-то сделать. Предупредить. Спасти. Он смотрел на светлеющее небо и чувствовал, как надежда уходит. Тихо, просто вытекает, как песок сквозь пальцы. Хель ткнулась носом в его ладонь. Гарри погладил её, не отрывая взгляда от горизонта. Солнце поднялось выше. Замок просыпался. Гарри слышал звон колоколов, далёкие голоса, хлопанье дверей. Кто-то бежал по лестнице внизу, кто-то кричал. Он не двинулся с места. Хель улетела через полчаса после рассвета. Вернулась через десять минут — одна. Ещё через час — снова улетела. Внизу, на лестнице, послышались шаги. Кто-то поднимался. Хель дёрнула ухом, бесшумно сорвалась с места и скрылась за дверью. Через минуту послышался вскрик, топот и тишина. Хель вернулась. Уселась на ограждение, принялась вылизывать лапу. — Кто там был? — спросил Гарри. Хель фыркнула. Через час — снова шаги. На этот раз тяжелее, увереннее. Хель слетела с ограждения и скрылась за дверью. Послышалось шипение, шум, будто кто-то боролся. Потом — громкое "Пусти!", какой-то треск — и снова тишина. Хель вернулась. На морде — выражение глубокого самодовольства. — Ты кого-то выбросила? — спросил Гарри. Хель отвернулась. — Сквозь стену? Хель мотнула хвостом. Мол, не важно. Гарри вздохнул. В полдень Хель улетела снова. Вернулась с мышью в зубах. Бросила на колени Гарри. Мышь была мёртвой. — Не хочу, — сказал Гарри. Хель посмотрела на него с выражением "ты неблагодарная скотина". Схватила мышь и улетела. Через десять минут вернулась с летучей мышью. Та билась в зубах, пищала. Хель положила её на колени Гарри. Мышь живая. — Это подарок? — спросил Гарри. Хель кивнула головой. — да. Мышь замерла, глядя на Гарри чёрными бусинками глаз. — Ну хватит, — сказал Гарри. — Не надо. Хель фыркнула, схватила мышь и улетела. До полудня Хель не возвращалась долго. Гарри уже начал волноваться, когда она появилась — медленно, тяжело, с чем-то в зубах. Она опустилась на ограждение и положила перед ним маленький серый комочек. Гарри взял его в руки. Он был твёрдым, шершавым, с едва заметными золотистыми нитями, оплетающими его с одной стороны. Он узнал его. В книге о магических праздниках была иллюстрация — кокон бабочки-траурницы. Она появляется только в Самайн и живёт не больше недели, как отголосок праздника смерти. Чёрная бабочка. Символ Саймана. Гарри посмотрел на Хель. Та сидела, вылизывала лапу и делала вид, что это случайность. — Спасибо, — сказал Гарри. Хель не ответила. Он влил в кокон немного магии — совсем чуть-чуть, ровно столько, чтобы кокон дрогнул. Трещина пошла по спирали, медленно, будто нехотя. Бабочка выползала долго. Сначала лапка, потом вторая, потом голова. Крылья — мокрые, сморщенные — расправлялись медленно, тяжело, но через несколько минут бабочка сидела на его ладони, чёрная, с бархатными крыльями, размером почти с его две ладони. Она взмахнула крыльями, перелетела с руки на плечо, с плеча — на голову. Устроилась в чёрных волосах, сложила крылья и замерла. Гарри еë и не трогал. К полудню внизу, на квиддичном поле, начали собираться ученики. Гарри смотрел сверху. С этой высоты они казались муравьями — копошились, перебегали, занимали места на трибунах. Красные и зелёные мантии пестрели на солнце. Он видел, как вышли команды. Слизерин — в чёрном с зелёным, Гриффиндор — в красном с золотым. Толпа загудела. Гарри не пошевелился. Он не хотел этого. Он хотел сидеть здесь, на холодном камне, смотреть на воду, на лес, на серое небо. Дышать. Не думать. — Я не пойду, — сказал он. Хель посмотрела на него. — Не пойду, — повторил Гарри. Хель мотнула хвостом. — Как знаешь. Гарри провёл пальцем по крыльям бабочки. Она не улетела. Только прижалась ближе. Он смотрел, как внизу разворачивается игра, как фигурки на мётлах мечутся туда-сюда, как взлетает квоффл, как свистят бладжеры. И не слышал ничего. Только ветер. Только своё дыхание. Только тишину внутри, которая стала такой привычной, что он почти не замечал её. Хель легла на колени, свернулась клубком. Бабочка сидела на его голове. Когда матч закончится — он узнает, кто победил. Но сейчас ему было всё равно. ~~~ Прошёл час с начала игры. Гарри смотрел сверху, как мечутся фигурки на мётлах, как взлетает и падает квоффл, как бладжеры со свистом проносятся мимо игроков. С этой высоты всё казалось игрушечным — маленьким, почти нереальным. Гриффиндорцы начинали действовать странно. Их нападение сместилось в сторону, создавая коридор. Ловец занял необычную позицию — выше и левее, чем обычно. Это не было ошибкой. Это было прикрытие. Гарри напрягся. Он не знал, что именно они задумали, но чувствовал что что-то будет. Небо темнело. Солнце скрылось за облаками, поднялся ветер. Матч продолжался, но Гарри уже не следил за счётом. Он смотрел на поле и ждал. Внизу, на трибунах Слизерина, началось движение. Том поднялся, что-то сказал Розье, тот кивнул. Несколько слизеринцев — старшекурсников — тоже встали и начали спускаться к полю. Кто-то направился к судейской вышке. Гарри видел это сверху. Видел, как они переговариваются, как жестикулируют, как Том, несмотря на холодное лицо, явно нервничает. Он хотел подняться. Хотел спуститься и быть там. Правда, не успел. Хель схватила его за мантию зубами и дёрнула. Гарри не успел вскрикнуть — он летел вниз, ветер свистел в ушах, мантия хлопала, бабочка с головы сорвалась и закружилась рядом, чёрная, почти невидимая на фоне темнеющего неба. Хель пикировала рядом, развернулась, подхватила его за капюшон. Гарри дёрнулся, но кошка держала крепко. — Иди, — сказала она мысленно. — Ловец бывшим не бывает. Она выпустила его в нескольких метрах от земли. Гарри приземлился, поскользнулся, но устоял. Посмотрел на поле. Потом на Хель. — Я не успею, — сказал он себе. Он знал, что не успеет. Знал, что уже поздно. Но ноги несли его сами. В воздухе что-то менялось. Ловец Слизерина — парень с пятого курса, имени которого Гарри не запомнил — гнался за снитчем. Ловец Гриффиндора шёл параллельно, пытаясь подрезать. А потом — как по команде — гриффиндорский ловец резко развернулся. Нападающие Гриффиндора, двое, одновременно послали бладжеры в сторону слизеринца. Слизеринец заметил. Дёрнулся, начал уходить вниз. Первый бладжер пролетел мимо, задел край метлы — она дёрнулась, но он удержался. Второй попал в руку. Метла треснула. Ловец прижал руку к груди — лицо перекосилось от боли, скорее всего, перелом. Он начал падать. Том уже бежал к полю, на ходу вытаскивая палочку. Розье — за ним. Ещё несколько слизеринцев спускались с трибун. — Аристес Моллиор! — крикнул Том. Заклинание смягчения падения накрыло падающего ловца. Тот замедлился, но не остановился — Розье и ещё один слизеринец подхватили его за руки и ноги, удерживая, спустили на землю. Третий бладжер летел прямо в них. Дамблдор, спускавшийся с трибун, отбил его коротким взмахом палочки — бладжер отскочил и улетел куда-то вверх. Гарри подходил к месту суматохи. Гриффиндорцы продолжали летать. Судья — профессор Галатея — подняла палочку. — Игра приостановлена! Дамблдор уже был рядом. Он стоял, чуть наклонив голову, и смотрел на пострадавшего с выражением мягкой озабоченности — такой, какой взрослые смотрят на детей, которые упали с велосипеда. — Несчастный случай, — сказал он. Голос его был тихим, почти успокаивающим. — В квиддиче такое бывает. Я понимаю ваше волнение, но давайте не будем делать поспешных выводов. Том поднял голову. Его лицо было бледным, глаза — холодными. — Несчастный случай? — переспросил он. — Три бладжера одновременно в одного игрока. Вы называете это несчастным случаем? — Я называю это квиддичем, — мягко ответил Дамблдор. — Игроки разгорячены, адреналин, желание победить. Иногда это приводит к неловким моментам. — Они целились, — сказал Том. — Вы это видели. — Я видел, что они хотели выбить снитч, — Дамблдор чуть улыбнулся, уголками губ. — И, возможно, слишком увлеклись. Но это не повод обвинять их в умысле. Он говорил спокойно, с той мягкой, почти отеческой интонацией, которая должна была успокаивать, снимать напряжение. Гарри знал эту интонацию. Он сам много раз слышал её — когда Дамблдор объяснял ему, почему Сириус должен сидеть в доме своей матери, почему Гарри должен вернуться к Дурслям, почему он должен быть в центре той войны. — Хотя бы отстранение, — сказал Том. Он сжал зубы, стараясь не показать, как его трясёт. — По физическому состоянию. Это не может считаться победой Гриффиндора. — Конечно, не может, — согласился Дамблдор. — И мы обязательно разберёмся. После игры. Сейчас главное — помочь пострадавшему. Гарри смотрел на этого человека. На его мягкую улыбку, на спокойные жесты, на светлые одежды, которые делали его похожим на ангела-хранителя. И вдруг его замутило. За кем я шёл? За кем я шёл все эти годы? Картины проносились в голове, одна за другой, быстрые, яркие, будто кто-то листал старый альбом. Дамблдор, оставляющий его у Дурслей. "Это для твоей же безопасности". Поиски философского камня. "Это испытание". Не оправдавший Сириуса. "У нас нет доказательств". Заперший крёстного отца в его собственном доме. "Он будет в безопасности". Сириус сходил с ума.. Дамблдор, знавший, что Гарри крестраж. Знал с самого начала. Знал, что мальчик, которого он растил, должен умереть. Ты растил меня просто на убой, Как скот. Как овцу, которую откармливают к празднику. Правда, праздник в мою честь. В мою смерть. Твой любовник стал тёмным лордом — потому что ты бросил его. Твой ученик стал тёмным лордом — потому что ты не дал ему шанса. А меня ты растил, чтобы убить. Ты создаёшь монстров. И даëшь им имена. Холод поднимался откуда-то изнутри. Гарри пытался сдержать магию — она рвалась наружу, стягивала воздух, замораживала его вокруг. Он дышал через раз, сжимал кулаки, вжимал ногти в ладони, чтобы удержаться, чтобы не... Бесконечно счастлив, что не рассказал тебе об артефакте. Что сохранил свой план в тайне. Что сам нашёл себе выход. Он смотрел на Дамблдора, который продолжал говорить с Томом своим мягким, успокаивающим голосом. — Вы должны понимать, Реддл, — говорил Дамблдор, — что обвинения без доказательств могут навредить не только тем, на кого вы указываете, но и вам самим. Я не хочу, чтобы у вас были проблемы. "Я не хочу, чтобы у вас были проблемы", — повторил про себя Гарри. "Я не хочу". Как будто заботился. Ведь, это ему выгодно, чтобы Тома считали параноиком. Том что-то ответил — Гарри не расслышал. Он смотрел на бладжер, который всё ещё летал где-то наверху. Бладжер кружил, не находя цели, теряя высоту. Том, раздражённый, усталый, заметил его в последний момент. Железный шар с силой влетел Тому под рёбра, в бок. Том пошатнулся. Воздух выбило — рот открылся, но звука не было. Глаза расширились. Изо рта потекла струйка крови. Гарри смотрел на Тома, который медленно оседал на землю, на его побелевшее лицо, на кровь на под Ты делал тоже самое со мной. Внутри что-то оборвалось. Холод, который он сдерживал, вырвался наружу. Трава под ногами покрылась инеем, побелела, захрустела. Ветер поднялся резко, с воем, закружил листья, сорванные с ближайших деревьев, понёс их над полем. Небо, и так темневшее, сжалось, будто его продавили сверху тяжёлой ладонью. А потом всё стихло. Ветер пропал. Листья, только что кружившие в бешеном танце, застыли в воздухе. Грома нет. Облака остановились. Ни звука листвы, ни крика птиц, ни далёкого жужжания насекомых. Ничего. Тишина была такой плотной, что Гарри слышал своё сердце. Хель пикировала на его плечо, вцепилась когтями в мантию. Её глаза — зелёные, светящиеся, были широко раскрыты. Гарри медленно поднял взгляд. Его глаза — бесконечные, зелёные, пустые — в темнеющем небе казались светящимися. Тишина, казалось, длилась вечность. — Профессор Дамблдор, — сказал Гарри. Голос его был тихим, но в мёртвой тишине его слышали все. — Вы верите в счастье? Дамблдор не ответил. Не мог. Или не хотел. Гарри ждал секунду, другую. — Понятно, — сказал он. — А моё уже за гранью. За его спиной что-то шевельнулось. Тень. Неясная, размытая, почти невидимая, но она была там. Тень, дышала с ним в такт, которая говорила, когда говорил он. — Сегодня день, когда я особенно близок к нему, — произнёс Гарри, и голос его прозвучал дважды: его собственный и тот, что, глубже, древнее.. Голос Хель. Вокруг начали появляться огоньки. Маленькие, синие, бледные. Они плыли медленно, будто сквозь воду, собирались вокруг Гарри, но не приближались. Они замирали на почтительном расстоянии, мерцая в такт его дыханию. — Сегодня день, когда мы должны быть счастливы за тех, кто не успел, — сказал Гарри. — За тех, кто не был. Он моргнул. Тень за спиной пропала. Растворилась, будто её и не было. Гарри повернул голову, посмотрел на Тома. Тот стоял, шатаясь, прижимая руку к боку. Лицо белое, на подбородке кровь. Глаза мутные, но он смотрел на Гарри, не отрываясь. — Не отнимайте надежду у того, кто её не познал, — тихо сказал Гарри. Хель сорвалась с его плеча и перелетела к Тому. Села ему на плечо, зашипела. Том не отшатнулся. Не смог бы. Звуки вернулись. Ветер тихий, живой. Листья зашелестели. Где-то закричала птица. Холод отступил, иней на траве растаял. Гарри подошёл к Тому, взял его под руку. Слизеринцы, очнувшись, бросились помогать. Снитч, круживший всё это время где-то наверху, вдруг спикировал вниз. Пролетел над самым ухом Гарри, тот даже не вздрогнул. Снитч летал по кругу, и на нём, цепляясь лапками за серебряные крылья, висела траурная бабочка. Чёрная, почти невидимая в сумерках, она отчаянно держалась, и любой мог поклясться, что слышал её писк. Тонкий, жалобный, как у котёнка. Снитч покружил, теряя высоту. Снитч по инерции полетел прямо в руки Гарри. Гарри поймал его. Не глядя. — Сто пятьдесят очков в пользу Смерти, — сказал он, усмехнувшись краем губ. На трибуне Хаффлпаффа кто-то выдохнул: — Это же траурная бабочка… Она может убить одним прикосновением. Или заморозить. По легендам, она посланница Смерти. Или её дитя. Гарри улыбнулся — мягко, почти нежно. Провёл пальцем по чёрному крылу бабочки. Та вздрогнула, но не улетела. — А ещё она может исцелять, — сказал он, подставляя палец. Бабочка перебралась на него, и Гарри поднял её к лицу. — Тех, чьё время ещё не пришло. И провожать тех, кто готов уйти. Он посадил её на плечо. — Живут они неделю. Ищут. Тех, кому можно подарить кусочек счастья. Гарри обернулся, смотря на Реддла. — Надо отвести его к целительнице. Слизеринцы подхватили Тома. Ловец, пострадавший в начале матча, шёл рядом, держась за разбитую руку. Гарри уже шагнул в сторону замка, когда бабочка сорвалась с его плеча. Перелетела к слизеринскому ловцу. Села на его запястье — туда, где под мантией скрывался перелом. Тот замер. Вспыхнуло слабое свечение — голубоватое, холодное. Крылья бабочки, ещё мгновение назад живые, начали темнеть. Съёживаться и гнить. Свечение погасло. Бабочка, полуживая, взлетела и медленно, тяжело полетела обратно к Гарри. Тот протянул руку, она опустилась на ладонь, дрожа, почти рассыпаясь. Гарри не раздумывал. Его магия потекла из него в бабочку, тёплая, живая, бесконечная. Крылья не восстановились. Но бабочка перестала умирать. Ловец, тот, на чьём запястье она только что сидела, покрутил рукой. Поднял её вверх. Опухоль спала. Он пошевелил пальцами. — О, — сказал он. — О… Мерлин. — Не стойте, — сказал Гарри. — Идём. Хель подлетела к нему, села на плечо, свободное от бабочки. Наклонила голову, коснулась носом чёрных крыльев. Бабочка ожила — чуть-чуть, крылья перестали гнить, начали медленно, очень медленно, восстанавливаться. Хель облизнула её и заурчала. Гарри посмотрел на них, и на его лице впервые за день появилось что-то тёплое. Толпа двинулась к замку. Тома несли, он уже почти не соображал, голова моталась, глаза закрывались. Розье поддерживал его с одной стороны, Нотт — с другой. Гарри шёл рядом. В Большом зале было тихо. Когда они проходили, ученики расступались. Гарри смотрел на Тома, на его бледное лицо, на кровь, которая всё ещё капала с подбородка, на слизеринцев, которые поддерживали своего короля. Мыслей не было. Только тяжёлая, холодная пустота. Они дошли до больничного крыла. Целительница уже ждала — кто-то сбегал вперёд. Двери распахнулись. Гарри остановился на пороге. Пропустил остальных. Целительница Меллар вышла к ним навстречу ещё в коридоре — высокая, прямая, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Увидев процессию, она не сказала ни слова. Только развернулась и распахнула дверь лазарета. — Сюда. Быстро. Тома уложили на койку у окна. Меллар начала орудовать палочкой, срезая мантию, проверяя пульс, заглядывая в зрачки. Гарри стоял у стены, наблюдал. Хель сидела на подоконнике, свесив хвост, и вылизывала лапу. — Все вон, — сказала Меллар, не оборачиваясь. Никто не двинулся. Она повернулась. — Я сказала — вон. Здесь не театр. Розье посмотрел на Гарри. Нотт — на Розье. Альфред вжал голову в плечи, но не ушёл. Малфой, стоявший у двери, побледнел, но шагнул к выходу. В дверях обернулся, посмотрел на Тома, на Гарри и вышел. — Четверо, — сказала Меллар, вздыхая. — Не больше. Гарри, Розье, Нотт и Альфред остались. — И кошку вынесите, — добавила Меллар, кивая на Хель. Альфред шагнул к подоконнику. Хель подняла голову, посмотрела на него. Он протянул руку, чтобы взять её, но Хель отвернулась, спрыгнула на пол и выскользнула за дверь сама, даже не взглянув на него. Дверь закрылась. Через секунду — тихий скрежет. Все подняли головы. Хель упала сверху. Гарри закатил глаза. Сквозь потолок. Прямо на кровать Тома. Приземлилась у его плеча, мягко, бесшумно, свернулась клубком и закрыла глаза. Меллар замерла с палочкой на полпути к Тому. Её лицо, дёрнулось, брови взлетели, губы сжались. Она перевела взгляд с кошки на потолок, с потолка на кошку, с кошки на Гарри. — Это… — начала она. — Она не уйдёт, — сказал Гарри. Меллар смотрела на него долго. Потом перевела взгляд на Хель, которая даже не открыла глаз. Вздохнула. Меллар работала быстро. Проверяла рёбра, слушала лёгкие. Том был без сознания, дышал тяжело, прерывисто. На подбородке запеклась кровь. — Перелом двух рёбер, — сказала Меллар. — Повреждены дыхательные пути. Она перешла к левой руке. — Плечевая кость треснута. Предплечье — сильный ушиб и отёк. Печень… Она помолчала. — Попали в печень. Отключился от болевого шока и повреждения нервных окончаний. Она выпрямилась. — Будет тошнить. Первые дни — обязательно. Несколько недель — постельный режим. Бабочка, до этого сидевшая на плече Гарри, зашевелилась. Расправила крылья медленно, нехотя взлетела. Перелетела на подушку, прошлась по краю, остановилась у виска Тома и села. Меллар побледнела. — Это траурная бабочка, — сказала она. Голос её дрогнул. — Она… — Не бойтесь, — перебил Гарри. — Она не причинит вреда. — Но она же приносит смерть, — тихо сказала Меллар, и в её голосе впервые прозвучал страх. — Её прикосновение… — Только для тех, кто сам хочет уйти, — ответил Гарри. — А для... Короче, она исцеляет. Меллар смотрела на него долго. Потом перевела взгляд на бабочку, которая сидела неподвижно, чуть заметно пульсируя крыльями. — Вы уверены? — спросила она. — Абсолютно. Бабочка вспыхнула. Слабо, голубоватым светом, который заструился от её крыльев к виску Тома. Крылья дрогнули, затрепетали. Том дёрнулся. Застонал — глухо, сквозь зубы. Глаза не открыл. Меллар шагнула к нему, но Гарри покачал головой. — Подождите. Свечение длилось несколько секунд. Потом погасло. Бабочка, обессиленная, взлетела тяжело, медленно и перелетела на Хель. Кошка даже не открыла глаз. Только чуть наклонила голову. Бабочка сложила крылья и замерла. Через минуту Хель задышала глубже. Бабочка вздрогнула, её крылья чуть расправились — она питалась. Брала энергию у кошки и восстанавливалась. Том открыл глаза не сразу. Сначала дрогнули веки. Потом пальцы — левой руки, что была цела. Он дёрнул ими. Потом открыл глаза. Взгляд его плыл, зрачки медленно фокусились на потолке, на светильнике, на Меллар, которая склонилась над ним. Он дёрнул правой рукой, пытаясь схватиться за голову. Боль пронзила. Выгнула. Том зашипел сквозь зубы тихо, но все вкомнате услышали. — Не вставайте, — сказала Меллар. — Вам нужен покой. Ляг. Не двигайся. Том не ответил. Он перевёл взгляд на Хель, которая лежала у его плеча. Кошка не спала, её зелёные глаза были открыты, она смотрела на него. Медленно моргнула. Потом его взгляд скользнул дальше — на бабочку, которая сидела на плече Хель. Чёрную, бархатную, с полувосстановившимися крыльями. Глаза его расширились. Меллар, заметив это, вздрогнула и сделала шаг назад. Но бабочка даже не шевельнулась. Том смотрел на неё долго. Потом резко перевёл взгляд на Гарри. Тот стоял у стены, прислонившись к ней плечом. В его глазах была только усталость. Том открыл рот. Хотел что-то сказать, но передумал. Гарри шагнул вперёд. Мягко улыбнулся. В его глазах блестели смешинки. — Ну, Томми, — сказал он. — Послушай целительницу Меллар. Тебе лучше поспать. В комнате стало тихо. Альфред, стоявший у двери, прошептал: — О, Мерлин… В глазах Тома вспыхнуло раздражение. Он сжал зубы, выдохнул сквозь них с угрозой: — Если ты… ещё раз… назовёшь меня так… я приколочу тебя к стене. — Боже упаси, — ответил Гарри, не переставая улыбаться. — Но раз ты сохранил язвитость значит, будешь жить. Кто-то — кажется, Розье — засмеялся. Коротко, испуганно, быстро зажал рот руками. Меллар выпрямилась. — Вон, — сказала она. — Все. Пациенту нужен покой. — Но… — начал Нотт. — Вон, — повторила Меллар. Розье и Нотт попятились к выходу. Альфред за ними. Гарри задержался на пороге. — Хель, — сказал он, наклонив голову. — Останешься с ним? Хель посмотрела на него. Её зелёные глаза выражали презрение, усталость, готовность убить за этот вопрос. Она отвернулась и положила голову на лапы. Гарри усмехнулся и вышел. ~~~ В щель между дверью и косяком: Том смотрел на Хель. Она лежала у его плеча, свернувшись клубком, и не двигалась. Бабочка перелетела с её плеча на подушку, потом — на руку Тома. Села на тыльную сторону ладони, у запястья. Том смотрел на бабочку. На её чёрные крылья, которые чуть подрагивали. Его лицо не было испуганным. Только растерянным. И задумчивым. Медленно, очень медленно, он повернул ладонь. Бабочка переступила лапками, удерживаясь. Том смотрел на неё. Не отрываясь. Гарри закрыл дверь. В коридоре было тихо. Никто не произнёс ни слова.

***

После полуночи Гарри не спал. Он сидел на крыше астрономической башни, перелез через ограждение и устроился на самом краю, свесив ноги вниз. Ветер дул с озера, холодный, сырой. Небо было чистым, звёзды высыпали такие яркие, будто кто-то рассыпал горсть серебряных галлеонов по чёрному бархату. Внизу, у Чёрного озера, кто-то возился. Гарри прищурился. Несколько фигур, пять, может, шесть. Стояли у самой кромки воды. Он узнал их по силуэтам: Розье, Нотт, Вальбуэна, Кассиан? Ещё двое, кого он не разглядел. Альфреда не было, не его компания. Они что-то делали на земле. Гарри видел, как один из них склонился над камнем. Другой чертил что-то на земле. Руны — в темноте не разобрать, но движения были уверенными. На импровизированный алтарь легли цветы. Гарри не видел, какие, но ягоды? Зачем ягоды? — Что они делают? — спросил Гарри. Хель сидела рядом, на ограждении, свесив хвост. Она пришла с ним, выбралась из лазарета, когда Том заснул. Сказав, что на полчаса. — Ритуал, — ответила Хель мысленно. — Самайн. это подношение. Мне. Гарри посмотрел на неё. — Но ритуал неверный. — Знания утрачены, — сказала Хель. — Что сохранилось, то сохранилось. Гарри снова посмотрел вниз. Фигуры замерли. Кто-то поднял руки, кто-то что-то прошептал. А потом Гарри почувствовал. Волну. Слабую, едва заметную, но она была. Хель тоже. Кошка выгнула спину, хвост дёрнулся. Ритуал завершился. Фигуры замерли на секунду, потом начали расходиться. — Мне пора, — сказала Хель, спрыгивая с ограждения. Гарри кивнул. Тоже встал и потянулся. Они пошли обратно. Хель скользила впереди, бесшумная, почти невидимая в темноте. У двери в спальню Гарри остановился, обернулся. Хель фыркнула и скользнула в темноту коридора, в сторону лазарета. Гарри постоял ещё секунду, потом толкнул дверь и вошёл. В комнате было тихо. Розье уже спал, разметавшись на кровати. Малфой — под одеялом, только макушка видна. Орион сидел на кровати, сонный, но не спал. — Том? — спросил он. — Спит. Гарри лёг на свою кровать, уставился в потолок. Он закрыл глаза. Перед ними всё ещё стояли фигуры у озера. Алтарь. Цветы. Ягоды. Ритуал, который не был полным. Самайн, — подумал Гарри. — Ночь, когда Смерть особенно близка.