Хатаке Какаши не умеет любить

Мокрые чёрные волосы. Блестящие тёмные глаза. Яркая улыбка на ярком лице. Он не всегда был таким. Какаши из раза в раз мысленно возвращался в тот день — день, когда он смотрел в побелевшее, практически лишённое жизни лицо Обито. День, когда мир потерял цвет. С тех пор вина мёртвой хваткой вгрызлась в выжженное сердце. Если раньше она существовала просто фоном, зудящим время от времени чувством, с которым Какаши научился жить, то в тот момент она разрослась, обрела голос — такой мерзкий, гнусавый, что хотелось закрыть уши — и больше не замолкала.

Ты виноват.

Ты виноват. Ты виноват.

Ты виноватТывиноватТы

виноватвиноватвиноват

виноватвиноват

тытытытытытыт

виноват

Конечно, он был во всём виноват. Каждую ночь, сидя у кровати, он шептал одно и то же жалкое «прости». Дважды, трижды, десятки, сотни, тысячи раз он просил прощения у обездвиженного, бессознательного тела лучшего друга, которого сотни жителей деревни были готовы собственноручно казнить. Он хотел всё исправить. Верил, что сможет исправить его. Когда Обито очнулся в госпитале, война давно закончилась. Люди к тому времени уже оправились и в какой-то степени даже привыкли к мирной жизни. Только Обито эту жизнь принять не мог. Он не хотел никого видеть — особенно Какаши. Злился, если тот переступал порог палаты. Тогда Какаши часами сидел у двери, прислушиваясь к малейшему шороху, доносящемуся изнутри. Обито с криками вскакивал среди ночи, после чего Какаши моментально оказывался в палате, но неизменно слышал сухое: «Уйди». Со временем Обито перестал выгонять его, и тогда Какаши ночевал на соседней койке. Обито молча смотрел в окно. Какаши молча смотрел на Обито. День сменяла ночь, а мир становился только бледнее. Уже после выписки, когда они вместе шли по улицам, Обито держался позади, прятал лицо под капюшоном и избегал смотреть по сторонам, словно заранее знал, что увидит в глазах прохожих. Согласно официальной версии, которую Какаши озвучил лично собравшейся у резиденции безликой толпе, Обито действовал под воздействием манипулятивного гендзюцу Мадары и после длительного лечения ничего не помнит о войне. Кто-то был недоволен и принялся свистеть и выкрикивать ругательства. Кто-то ушёл, бурча что-то под нос. Кто-то совсем никак не отреагировал — сам Обито, например. Какаши видел, как его пожирает вина, как он борется каждый день, чтобы не наказать самого себя за содеянное, но поделать ничего не мог. Не потому что не хотел, конечно, нет. Просто Обито отказывался от помощи. С каждым днём Какаши всё сильнее убеждался, что именно он обрёк Обито на такую жизнь. Он не помнил, сколько времени прошло, прежде чем однажды, возвращаясь домой в компании друга, ляпнул какую-то глупость. Настолько нелепую, что сейчас ему было бы стыдно повторить её. Бледные губы Обито скривились в полуулыбке, и он выпустил сдавленный смешок — зрелище настолько неожиданное, что Какаши застыл прямо посреди улицы. Тогда он испытал невероятное облегчение и всю неделю, как дурак, не мог выбросить эту улыбку из головы. Сейчас Обито сидел напротив, облокотившись на бортик купальни, и без тени смущения рассказывал самые грязные секреты сослуживцев. Эта черта — нездоровая любовь к сплетням — забавляла Какаши, и в то же время он её ценил. Не столько потому что его самого интересовали чужие секреты, сколько потому, что болтовня Обито часто помогала отвлечься от собственных, зачастую слишком тяжёлых, мыслей. Какаши старался смотреть куда угодно — на плотный пар, на белые полотенца, аккуратно сложенные у бортика, на ширмы в дальнем углу — лишь бы, Ками упаси, случайно не скользнуть взглядом под воду. Видеть Обито без одежды ему уже приходилось, но всё-таки позволять себе лишнего не хотелось. — Либо у тебя поднялось давление, либо опять думаешь о своих книжках, — Обито плеснул водой в сторону Какаши. — А? Взгляд Какаши рассеянно нашёл яркое пятно лица Обито. — Красный ты, говорю, как помидор. — Это, наверное, от пара. Жарко здесь, — Какаши спешно смахнул с брови капли. — М-м, — только и ответил Обито. Пронесло. — Я тут подумал, — Обито закинул руки за голову. — Нам нужно найти тебе хорошенькую спутницу. Какаши закашлялся. — Что? С чего это вдруг? Наверное с того, что в деревне давно ползали слухи. «Хатаке Какаши не умеет любить» перетекало от одного человека к другому. Не счесть, сколько раз местные девушки пытались привлечь его внимание: то проходили мимо и кокетливо улыбались; то прикидывались, что им нужна помощь, и заметно расстраивались, когда эту помощь оказывал Обито, а не сам Шестой; то передавали записки, коробочки с моти или ещё какую-нибудь мелочь, которую Какаши неизменно забывал забрать домой. Иногда ему было приятно — например, когда кто-нибудь передавал его любимый мисо-суп или солёную сайру, — но чаще всего это внимание выматывало и без того вымотанного Шестого Хокаге. Хатаке Какаши, наверное, и правда не умеет любить. — Ты ведь не молодеешь, — констатировал Обито, шмыгнув носом. — Сколько тебе там уже, тридцать семь? А там и сорок не за горами! Даже твои ученики уже переженились, а сенсей всё ходит читает непотребную литературу. — Во-первых, книги способствуют развитию интеллекта и мышления, — фыркнул Какаши и негромко добавил, стараясь не показать, что комментарий Обито хоть сколько-нибудь его задел: — И читаю я совершенно разную литературу. Во-вторых, у меня слишком много обязанностей, не до этого. А в-третьих… Какаши осёкся. А что в-третьих? Он и сам не знал. — А в-третьих, всё перечисленное — отговорки. Танабата на носу! — Ты же знаешь, я не люблю фестивали, — Какаши покачал головой. — А ещё ты не любишь, когда старейшины скидывают на тебя кучу работы. И что? Не заметил, чтобы ты сильно отнекивался. — Не хочу привлекать лишнее внимание. Люди идут туда отдыхать и веселиться, а моё присутствие их будет только отвлекать. — От-го-вор-ки, — отчеканил Обито, вздёрнув подбородок. — Сукеа как раз давно не выбирался в свет. Образ Сукеа помогал Какаши становиться никем. Больше не сенсей. Больше не шиноби. Больше не Хокаге. Больше не Какаши. Самый обычный, ничем не примечательный фотограф, иногда захаживающий в Коноху. Спустя десяток лет никому так и не удалось расколоть его. Именно благодаря Сукеа Какаши мог хоть ненадолго почувствовать себя нормальным человеком — насколько вообще слово «нормальный» было к нему применимо. — Слышал, что у Сакуры есть подружка, которая занимается поиском вторых половинок. Уж кто-кто, а девчонки знают толк в делах сердечных. И чего Обито только прицепился? Сам-то ничем не лучше, только и делает, что всё своё время проводит в компании Какаши. — С чего ты вообще решил, что мне это нужно? — Какаши закатил глаза. — Мне и одному неплохо. Хотел было ещё что-то добавить, но не стал. А ведь ему и правда было нормально. Ни хорошо, ни плохо, просто нормально. Нормально сидеть в тёмном кабинете резиденции. Нормально лежать среди бледных стен спальни. Нормально пить горький чай в пустой кухне посреди ночи. Нормально. — Неплохо, говоришь? Поэтому сутками из резиденции не вылазишь? — губы Обито скривились. По ним, как рябь по воде, пробежала саркастическая ухмылка, исчезла и появилась снова. — Давно в зеркало смотрелся, Бакаши? Даже Хвостатый бы испугался твоей бледнющей физиономии. Какаши хмыкнул, но вдруг подумал о словах Сакуры. Она ведь не шутила, когда обещала доложить о его состоянии старейшинам и отстранить от работы на неопределённый срок. Он перевёл взгляд на Обито, и на долю секунды перед глазами было не яркое лицо лучшего друга, а посеревшее, лишённое эмоций лицо Обито, который когда-то точно так же отказывался от всего, что предлагал Какаши. — Почему бы тогда, — Какаши самым непринуждённым образом пожал плечами, отведя взгляд, — тебе не пойти со мной? Обито вздёрнул бровь и пару секунд — до чего же долгих, тягучих секунд — смотрел на Какаши. Он уже пожалел, что поддался порыву и теперь чувствовал жуткий стыд. Даже бледные щёки горели, ещё больше ставя его в неловкое положение. Но губы Обито расползлись в улыбке, и не ехидной, какая чаще всего появлялась на этом ярком лице, а непривычно мягкой. Такую он мог припомнить всего пару раз. — Ты хотел сказать с Сукеа? — мягкость, впрочем, быстро сменилась наглостью. — Разумеется. Хоть Какаши и усмехнулся, но внутри теперь волнами накатывали то облегчение, то смущение. Почему-то кончики пальцев начало покалывать. — Что ж, — Обито потянулся, выгнув спину и вытянув ноги вперёд. — Придётся стряхнуть пыль с юкаты.