Глава 2 На обломках

Январь 2020 Холодный январь щедро засыпал Париж редким, пушистым снегом, превращая город в старинную открытку. Но для Анжелики де Пейрак эта красота была лишь безразличным, холодным фоном. Она медленно шла по заснеженной улице, подталкивая перед собой коляску. Под её плотным шерстяным пальто и накинутым на волосы платком скрывалась не молодая мать, наслаждающаяся зимней сказкой, а женщина, вся жизнь которой сжалась до размеров этой детской коляски. В нём, укутанный, как в кокон, спал её полугодовалый сын, Флоримон. Его ровное дыхание, видимое на холодном воздухе, было единственной молитвой, единственным смыслом. Закупив в супермаркете очередную партию подгузников и детского питания, она возвращалась в дом её матери — их с сыном, как еще смела надеяться Анжелика, временное пристанище. Мимо неслись смех и крики: молодежь лепила снеговиков, запускала снежки. Мужчины оглядывались на её изящную фигуру, на прекрасное, но скованное печалью лицо, в котором лишь глаза, потухшие изумруды, выдавали невыносимую усталость. Улыбка, тёплая и живая, появлялась на её губах лишь на мгновение, когда она наклонялась к коляске, чтобы поправить одеяльце и убедиться, что её мир, её мальчик, в безопасности. Подойдя к дому, она машинально, уже без всякой надежды, заглянула в почтовый ящик. Пусто. Только рекламные листовки. «Забудь меня». Эти два слова из прощального письма Жоффрея звенели в её ушах навязчивее любого набата. Она понимала. Понимала его ледяной расчёт, его отчаянную попытку оттолкнуть её, чтобы спасти. Его враги добились своего: потомственный граф Жоффрей де Пейрак, финансовый титан, человек-легенда, был повержен и заточен на долгие годы. Зачем им теперь преследовать его жену? Он хотел, чтобы она стала для них неинтересной, забытой тенью, чтобы смогла начать жизнь заново. Но в этом-то и заключалась пытка. Сама мысль о «жизни заново», о другом мужчине, была для неё кощунством. Она не могла принадлежать никому, кроме него. Даже если его жизнь отмерялась тюремным распорядком где-то за бетонными стенами и колючей проволокой. В её сердце жила упрямая, болезненная надежда: время смягчит его, сломает эту стену. Прошло ещё так мало… Она зашла в дом. Тишина. Мать на подработке, брат Поль — на учебе. Анжелика бережно вынула спящего Флоримона из коляски, уложила в колыбель и машинально начала раскладывать покупки. Её руки совершали привычные движения, а мысли, не скованные теперь уличным шумом, снова и снова натыкались на острые углы отчаяния. «Почему это случилось с нами, неужели нельзя ничего больше сделать?». Эта мысль, как проклятая мантра, возвращалась вновь и вновь. И с ней неизменно приходила фигура Франсуа Дегре. Адвоката Жоффрея И …ее друга? Вопрос повисал в воздухе вместе с пылинками, плясавшими в луче зимнего солнца. Именно он, полный яростного упорства, хотел подавать апелляцию. Но Жоффрей наотрез отказался, похоронив последнюю формальную надежду. Дегре звонил два дня назад — вежливо, сдержанно, предлагал помощь. Анжелика поблагодарила и отказалась, как отказывалась всегда. В его голосе она слышала не только участие, но и тень вины, которая раздражала её. Она до сих пор не могла простить ему, что он позволил Жоффрею выйти к судьям с тем абсурдным, сокрушительным признанием. Хотя в глубине души она понимала: остановить Жоффрея де Пейрака, когда он что-то задумал, было невозможно никому. Даже ей. Маргарита, понемногу оживала после гибели Бернара и уже делилась сплетнями о новом поклоннике. Дегре изредка звонил, приглашал их на прогулку. После громкого дела Жоффрея, Дегре получил предложение о работе в Парижском отделении Национальной полиции. Руководство оценило его острый ум и рвение, с которым он вел процесс Пейрака. И посчитало, что этот человек будет полезен полиции. К удивлению Анжелики и Маргариты, тот согласился. Аргументы?! В полиции больше полномочий и свободы действий, да и связями проще обзавестись, чем в адвокатуре. Анжелика при встрече с ним старалась не говорить о Жоффрее, но однажды он, видимо понимая, что ее это очень тревожит, сам заговорил с ней о том злосчастном дне в зале суда. Дегре вздохнул, и его обычно уверенное лицо помрачнело. — Он сделал это сам. Я был в неведении, как и ты. После приговора я накинулся на него «Зачем? Мы были так близки к победе!» Дегре замолчал, вспоминая тот взгляд — взгляд загнанного, измученного зверя, который принял свою участь. — Он ничего не сказал. Просто достал из кармана конверт… с фотографиями. И передал мне со словами: «Уничтожь. И никогда, слышишь, никогда не показывай Анжелике». Тогда же он вручил то письмо для тебя. И попросил… нет, приказал оберегать тебя и Флоримона. Дегре умолчал о другом. О встрече с загадочным финансистом Фрицем Хауэром, старым швейцарским партнёром Жоффрея. Тот пригласил Дегре в свой безупречный, пахнущий деньгами и стариной кабинет и сухим тоном сообщил, что, согласно указаниям графа де Пейрака, на его, адвоката, имя открыт счёт с весьма внушительным вознаграждением. Дегре, всё ещё переполненный чувством профессионального поражения, хотел отказаться. Но Хауэр, поправив очки, добавил: — Граф предусмотрел всё. В том числе и ваши угрызения совести. Он сказал: «Деньги — это инструмент. Пусть использует его, чтобы оставаться честным». Вы сделали для него и его семьи всё, что могли. Каждый труд должен быть вознагражден месье. Затем банкир, помедлив, сообщил кое-что ещё. — Для мадам де Пейрак также предназначена сумма. Очень значительная. Но граф поставил жёсткое условие: средства будут ей доступны ровно через год после вынесения приговора. Ни днём раньше. — Почему? — не понял Дегре. Хауэр посмотрел на него с холодной проницательностью. — Потому что он знает свою жену. Год — это срок, необходимый, чтобы остыла первая, слепая ярость. Чтобы иссякли силы для безрассудной мести. Чтобы решение о том, как распорядиться этой свободой, было принято головой, а не только пылающим сердцем. Он даёт ей время. Время стать сильнее. Узнай Анжелика об этом разговоре, она бы пришла в ярость от такой опеки. Но, сидя теперь в тишине чужой гостиной, глядя, как на тёмном окне медленно тает снежинка, она думала только об одном. Не о деньгах, не о мести. Она думала о том, как сквозь бетон и решётки достучаться до его сердца. Как доказать ему, что её любовь — не слабость, которую нужно отсечь, а их единственная общая сила. И пока спит её сын, наследник имени Пейрак, в её душе зрела не покорность, а тихая, несгибаемая решимость. Забвение — это приговор, который она не примет. Никогда. Она сказала это вслух — и сразу же почувствовала, как реальность возвращает её на землю простыми, холодными вещами: молоком, подгузниками, температурой в комнате и тиканьем часов. Месть не кормила ребёнка. Месть не укачивала по ночам. Но именно поэтому она должна была стать не вспышкой, а системой. Мысли Анжелики прервал уверенный звонок в дверь. Николя Мерло вошёл, будто домой. С тех пор, как приговор отрезал её прошлую жизнь, он появлялся рядом почти сразу — сначала под стенами роддома, потом у дома матери Анжелики - Франсуазы, потом в супермаркете “случайно” и “по пути”. Париж был огромным, но Николя везде находил ее, будто следил постоянно. В руках у него были большие пакеты. — Ты опять одна таскалась? — без прелюдий спросил он. — Я же сказал: звони. Ты не железная. Анжелика не ответила. Она давно поняла его тактику: забота в его исполнении была формой контроля — мягкой, не всегда заметной, но устойчивой. Николя поставил пакеты на стол и прошёл в комнату, где спал Флоримон. Остановился на пороге, не заходя. Как человек, который не любит неуправляемые вещи. Ребёнок заворочался и тихо всхлипнул. Николя поморщился — всего на миг, но Анжелика это видела. — Он… всегда так? — спросил Николя, понизив голос, словно плач мог его унизить. — Он ребёнок, Николя, — спокойно сказала она. — Ему полгода. Николя кивнул так, будто согласился с очевидным фактом природы, который всё равно раздражает. Он не подошёл ближе, не попытался поправить одеяло. Руки у него были ловкие — для железа, для ключей, для чужих дверей, но не для младенца. — Я привёз смесь, — сказал он деловито, словно это закрывало неловкость. — И подгузники. И… — он замялся на секунду, выбирая формулировку. — Слушай, может, тебе няню? Я оплачу. Тебе надо больше отдыхать, ты очень бледная. - Благодарю за заботу - отрезала она - Но няня нам не нужна, я прекрасно справляюсь с ребенком сама. Николя тяжело вздохнул. Очередная попытка обратить внимание Анжелики на себя не удалась. Она на секунду опустила взгляд — не потому, что сдавалась, а потому что устала держать оборону даже там, где ей помогают. Флоримон снова пошевелился, тихо застонал во сне, и Анжелика машинально прикрыла его ладонью, словно могла своим теплом удержать весь мир на месте. — Николя… — сказала она уже другим тоном, спокойнее. — Послушай. Я правда… благодарна. Он поднял голову. В его взгляде вспыхнула надежда — быстрая, почти мальчишеская, и от этого особенно опасная. — Я вижу, как ты стараешься, — продолжила Анжелика. — Ты привозишь продукты, поднимаешь коляску, тащишь пакеты, когда у меня просто нет сил. Это… не мелочи. Это важно. Мне не хватает мужской силы рядом, да. И я не буду делать вид, что нет. Николя сделал шаг ближе, как человек, который услышал то, чего ждал. — Вот, — тихо сказал он. — Наконец-то ты сказала. Анжелика подняла на него свои зеленые глаза, в которых не было ни капли кокетства. — Но ты должен понять... — она произнесла это не как просьбу, а как условие. — Я не свободна. Он усмехнулся нервно. — Анжель… он в тюрьме. — Он мой муж, — просто сказала она. — И будет им оставаться. Даже если весь мир решит иначе. Я люблю его. Слова прозвучали сухо, почти официально. Но в них была такая тихая, упрямая твёрдость, что Николя на секунду растерялся. — Анжелика, ему дали пятнадцать лет. Ты серьезно решила его ждать? — спросил он, и в голосе просочилось раздражение. — Ты живёшь сказками, Анжель. Очнись! Анжелика не спорила. Спор — это когда у тебя есть лишняя энергия. У неё её не было. — Я живу им, — сказала она. — И ребёнком. И всё. Николя молчал. Он смотрел на неё слишком внимательно, будто искал трещину, где можно будет продавить. Но трещины не было — только усталость. — Я не прошу тебя исчезнуть, — добавила Анжелика тише. — Я прошу: не путай помощь и право на меня. Это разные вещи. Он сжал челюсть. В комнате повисла пауза, тяжёлая, как мокрый снег на ветке. — То есть я для тебя… грузчик? — наконец выдавил он. Анжелика вздохнула. Ей не хотелось ранить, но и играть в мягкость она не могла — слишком дорого обходилась любая двусмысленность. — Ты для меня друг, человек, который помог, когда у меня не осталось никого, кроме матери и брата, — сказала она. — И я это помню. Но я не буду отдавать себя из благодарности. Я не… вещь. Николя отвернулся, прошёлся по комнате, будто ему нужно было куда-то деть руки. Он остановился у окна, посмотрел на улицу, где снег уже превращался в грязную кашу. — Ты холодная стала, — бросил он через плечо. — Раньше ты была… другая. Анжелика чуть улыбнулась — без радости. — Раньше я была счастливой. Слова ударили точнее, чем она хотела. Николя замолчал. Флоримон снова всхлипнул, теперь громче. Анжелика шагнула к колыбельке, привычно покачала её. Николя стоял в дверях комнаты, наблюдая. Он не заходил внутрь — как будто боялся, что плач ребенка «заразит» его этой новой жизнью, где он не главный. — Дай я… — он начал и осёкся, сам испугавшись собственного предложения. Анжелика посмотрела на него. — Он боится чужих рук, — сказала она мягче. — И… ты тоже не обязан. Я справлюсь. В его лице мелькнуло облегчение — и Анжелика это заметила. И ещё раз ощутила эту странную двойственность: Николя рядом, но ребёнка он терпит. Не принимает. Не любит. Он держится только потому, что держится за неё. Она не могла его за это винить, он не обязан принимать чужого ребенка, тем более ребенка женщины, которая не принимает этого мужчину. Когда Флоримон чуть успокоился, Анжелика вернулась на кухню. Николя уже раскладывал пакеты — быстро, по-хозяйски: будто наводил порядок, который сам же считает своим правом. — Слушай, — сказал он не глядя, — я могу сделать так, что тебе будет легче. Реально легче. Он поднял коробку со смесью, поставил на полку. — Я знаю людей. Могу устроить, чтобы тебе… помогли. С документами. С тем, что ты там копаешь. Только скажи. Анжелика удивлённо подняла на него глаза: - Копаю, о чем ты? Николя ухмыльнулся: - Ты думаешь, я дурак. Ты же спишь и видишь, как бы отомстить людям, которые причастны к аресту твоего мужа. Только в одиночку у тебя ничего не выйдет, твои соперники слишком влиятельные. Анжелика почувствовала, как по спине пробежал холод. Потому что в этом была правда. И потому что Николя сказал это слишком уверенно — как человек, который знает больше, чем должен. — Почему ты так уверен? — спросила она тихо. Николя на секунду замолчал. Потом пожал плечами, делая вид, что это неважно. — Потому что я умею видеть такие вещи. Она посмотрела на него очень внимательно. — Николя, — сказала она, и голос её стал ровным, почти официальным. — Если ты действительно хочешь мне помочь, сделай одну вещь. Самую простую. — Какую? — Не требуй от меня чувства. Не требуй ответа. И не превращай помощь в повод быть рядом всегда. Я не твоя. И никогда не буду. Николя посмотрел на неё так, будто хотел что-то сказать — резкое, злое, обидное. Но сдержался. В этом сдерживании была настоящая опасность: такие люди копят. — Ладно, — наконец произнёс он. — Я понял. Он застегнул куртку, как человек, который уходит не потому, что решил, а потому что его вынудили. — Я завтра заеду, — бросил он уже в прихожей, словно ставил “галочку” в своём расписании. Анжелика не ответила сразу. Потом всё же сказала — тихо, искренне: — Спасибо тебе, Николя. За пакеты. За то, что ты… не исчез. Он замер. На секунду в его лице снова появилось то самое — почти нежное. — Я не исчезну, — сказал он глухо. — Даже если ты будешь меня ненавидеть. Дверь закрылась. Оставшись одна, Анжелика прошла на кухню и принялась за готовку. Руки сами делали привычную работу — чистили овощи, резали мясо для супа, — а мысли блуждали где-то далеко. Она была искренне благодарна матери и брату за их молчаливую поддержку, за то, что они приняли её с ребёнком. Но благодарность эта горчила примесью унизительной зависимости. Она, графиня де Пейрак, жена одного из богатейших людей Франции, теперь не могла даже внести свой вклад в общий стол иначе, как стоя у плиты. От всего огромного состояния, которое Жоффрей создавал годами, остался лишь фамильный замок в Тулузе. Старые камни, холодные залы, вековая пыль — и чудовищные налоги, которые Анжелика понятия не имела, чем оплачивать. Один раз она уже съездила туда, сразу после приговора. Долго бродила по пустым комнатам, где каждый угол дышал памятью о муже, и поняла: жить там одна, с грудным ребёнком, в этой ледяной скорлупе величия — значит сойти с ума от одиночества. Она вернулась в Париж, к матери, и теперь замок стоял заколоченным, ожидая своего хозяина. Если тот вообще когда-нибудь вернётся. Всё остальное — парижский пентхаус, автомобили, виллу в Ницце, дом в Нормандии, акции, счета, инвестиции — система перемолола за считанные месяцы. Судебные приставы арестовали, описали, выставили на торги. Имущество, приобретённое Жоффреем до брака, по закону не подлежало оспариванию ею как женой. Беспомощность, с которой она наблюдала за крушением их мира, была, пожалуй, самым страшным после разлуки с ним. Компанию Maison Peyrac Développement акционеры разорвали в клочья, продав свои доли за бесценок, а оставшиеся акции мужа были высталены на продажу как готовый бизнес. Вот так система, которую Жоффрей поддерживал и уважал, прошлась бульдозером по одному из самых богатых и влиятельных людей Франции. Флоримон, словно чувствуя её состояние, сегодня капризничал. Несколько раз она прерывалась, вытирала влажные руки о фартук и бежала к колыбели, где её сын, сморщив личико, требовал внимания. Она брала его на руки, чувствуя, как маленькое тельце прижимается к ней, и этот простой жест возвращал ей силы. Убаюкав малыша, она вновь возвращалась к шипящей сковороде. Когда ужин был готов, а Флоримон, наконец, накормленный и довольный, играл с яркой погремушкой у неё на коленях, Анжелика открыла ноутбук. Экран осветил её лицо холодным голубоватым светом. Несколько новых сообщений. Важнейшим было сообщение от Клода Маре. Бывший начальник службы безопасности Maison Peyrac Développement . Маре ежедневно присылал ей сводки о распродаже того, что её муж создавал годами. Откуда у него доступ к закрытой информации — её не волновало. Она принимала эту помощь как данность, как единственную ниточку, связывающую её с тем миром, который отняли. И, хотя в глубине души Анжелика понимала, что вернуть имущество будет невозможно, она цеплялась за эти сводки, как утопающий за обломок доски. Надежда умирает последней. А надежда на то, что справедливость восторжествует, — самой последней. Сегодняшнее письмо Маре содержало лишь короткую ссылку на сайт судебных торгов. Анжелика кликнула, затаив дыхание. Страница загружалась мучительно долго. Итоги аукциона по продаже акций Maison Peyrac Développement вместе со зданием — штаб-квартирой, сердцем империи её мужа. Победителем значилась компания с безликим, ничего не говорящим названием: «Фобур Сен-Жермен Инвест». Анжелика нахмурилась. Быстро пробила название по базе SIREN — системе регистрации предприятий. Компания была зарегистрирована два года назад. Уставной капитал — смехотворно мал. Юридический адрес — какой-то коворкинг на окраине. Типичная подставная фирма-однодневка, созданная для одного удара. Но кто стоял за ней? Кто нанёс этот удар? В последние полгода Анжелика, по настоянию Марго и при редких консультациях Дегре, начала осваивать азы юриспруденции и финансового права. Она уже понимала, как работают эти схемы: создаётся ширма, за которой прячутся настоящие владельцы. Маре же, с его старыми связями и доступом к базам, мог пробить эту ширму. Она написала ему коротко: «Кто реальный владелец?» Ответ пришёл через пятнадцать минут, хотя казалось, что прошла вечность. Всего несколько слов, уместившихся на одной строке. Анжелика перечитала их дважды, трижды, словно надеясь, что от частого повторения смысл изменится. «Конечный бенефициар — Клод ДюПлесси». Визуализацию и закулисье фанфика вы найдёте в Telegram:@angelique_joffrey (введите ник в поиск).