Глава 3 Свой среди чужих

Январь - март 2020 После драки и трёх суток в ШИЗО тюрьма словно схлопнулась для Жоффрея де Пейрака. Воздух стал гуще, время – тягучее, а правила, и без того незыблемые, впечатались в каждый вдох. Он научился существовать в этом вакууме, превратив камеру в келью, а тело – в инструмент дисциплины. Разговоры свелись к необходимому минимуму, доверие – к нулю, а каждый час был расписан с военной точностью. Лишь на обеде или на прогулке он позволял себе поговорить по душам со своим новым тюремным другом Куасси-Ба и ещё несколькими заключёнными. В Пуасси смена конвоиров происходила ровно в восемь утра. Традиционный обход: тяжёлые шаги гулким эхом разносятся по коридору, лязг смотровых оконцев, безразличный подсчёт заключенных – не пропал ли товар? Текучка здесь была огромная, работа адовая, а потому требования к персоналу – минимальные. Лишь бы был здоров, служил в армии и умел нажимать на кнопку тревоги. В одну из таких утренних смен в тюрьму заступил новичок. Халифу Азими было около тридцати, за плечами – не курсы переквалификации, а настоящая война. Афганец, служивший во французской армии, он восстал против режима талибов и бежал во Францию, заплатив за право носить форму кровью и верностью. Сегодня был его первый день в качестве конвоира. Опытный надзиратель, грузный мужчина с лицом, изъеденным скукой, вёл его по этажу, вполголоса комментируя «экспонаты». – Этот, – он ткнул пальцем в сторону камеры, где заключённый ритмично отжимался от пола, – Аббат. Один из самых интересных наших постояльцев. Рукопашник – чёрт, дерётся, как дьявол, при этом молчит, как рыба, но читает запоем. Умный, сука. Такие здесь долго не живут, если ломаются. А этот, похоже, из железа сделан. Халиф скользнул равнодушным взглядом по спине тренирующегося, по номеру на камере – 201903417 – и уже хотел идти дальше, как вдруг его взгляд зацепился за левое запястье заключённого. На худой, но жилистой руке, покрытой испариной, отчётливо виднелась татуировка. Набор цифр, символов и стилизованная фигура. Халиф замер, как вкопанный. – Эй! – окликнул его напарник. – Ты чего, Азими? Застыл? Пошли, смену сдавать надо, нечего тут на мускулы пялиться. Халиф, заставив себя отвести взгляд, последовал за ним. Мысли лихорадочно заметались. – Как его имя? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Настоящее? Напарник пожал плечами. – А хрен его знает. Мы тут имена не запоминаем. Бывших людей нет, только номера и клички. Аббат он и есть Аббат. – Он подозрительно прищурился. – А что? Зацепил он тебя? – Любопытно просто, – Халиф постарался изобразить равнодушие. – Характеристику ты ему выдал колоритную. – Если такой любопытный, в личном деле поройся. Если дадут допуск, – хмыкнул напарник и, махнув рукой, удалился, оставив Халифа одного на посту. Как только смена была официально принята, Халиф, повинуясь неведомому зову, вернулся к камере № 201903417. Оконце со скрежетом отъехало в сторону. Заключённый теперь сидел за столом и что-то писал огрызком карандаша на клочке бумаги. Он даже не поднял головы на звук. Халиф выждал секунду, чувствуя, как колотится сердце, и тихо, почти благоговейно, окликнул: – Простите... вы случайно не служили в Афганистане? В Кабуле, в две тысячи восьмом–девятом? Пишущая рука дрогнула. Пейрак медленно поднял голову. Несколько секунд они смотрели друг на друга сквозь зарешёченное окошко. И вдруг лица обоих резко изменились. – Командир! – выдохнул Халиф. Глаза его расширились, в них вспыхнула невероятная, почти детская радость, мгновенно сменившаяся тревогой. – Командир, это вы?! Но как?.. Как вы здесь? Жоффрей смотрел на него, и в уголках его губ, постоянно сжатых в жёсткую линию, появилась едва заметная тёплая складка. Он подошёл к двери вплотную. – Халиф... – тихо произнёс он. Голос его, обычно ровный и холодный, чуть дрогнул. – Живой. Целый. Я и не надеялся когда-нибудь увидеть кого-то из вас. Халиф прижался лбом к холодной двери, ему отчаянно хотелось пожать руку командиру, но правила есть правила. В его глазах читалось не просто уважение – обожание, граничащее с религиозным экстазом. И на то были причины...

Халиф Азими родился и вырос в Афганистане, где старая жизнь была перемолота жерновами шариата. Он полюбил девушку, но её, словно вещь, продали богатому старику. Власть талибов, их средневековые порядки, где не было места прогрессу, вызвали в его душе глухую, жгучую ненависть. Когда в его городе появились французские миротворцы, он, рискуя жизнью, предложил им помощь. Сначала был механиком-водителем, потом партизаном в пропахшем порохом отряде, где научился стрелять и, наконец, добровольцем вступил во французскую армию. Так он попал под командование молодого лейтенанта де Пейрака и служил в его отряде снайпером. Весь отряд боготворил командира за ледяное спокойствие под огнём, за справедливость и редкое благородство, но Халиф был обязан ему жизнью буквально. Во время одной из засад их отряд попал под плотный миномётный обстрел. Халифа ранило осколком в ногу, и он не мог идти. Пейрак, вместо того чтобы отступать со всеми, взвалил его на себя и потащил. Они отходили под шквальным огнём, и Жоффрей получил несколько осколочных ранений, одно из которых раздробило берцовую кость, навсегда оставив его слегка хромым. Он нёс Халифа, истекая кровью, но не бросил. С того дня афганец считал командира не просто человеком, а живым воплощением чести, божеством, которому обязан жизнью. Пейрак тогда лишь отмахнулся: «Любой бы так поступил, я отвечаю за своих людей». Но Халиф знал: нет, не любой. После своего чудесного спасения Халиф всем сердцем полюбил Францию и даже принял католичество. В память о военных событиях почти все бойцы отряда, включая Пейрака и Халифа, сделали одинаковые татуировки – цифры и символы, обозначавшие даты операций и координаты. Единственным отличием в татуировке был лишь позывной. По этому рисунку, как по уникальному военному паспорту, Халиф и узнал своего командира. – Я здесь по приговору суда, Халиф, – прервал его воспоминания Жоффрей. – Убийство. Я признал вину. Он произнёс это тем сухим протокольным тоном, который используют, докладывая о неизбежном. Но Халиф, видевший его раненым, загнанным в угол, но не сломленным, знал: это не спокойствие. Это катастрофа, замурованная в лёд. – Вы?.. Убийство? – Халиф запнулся, не в силах совместить образ благородного лейтенанта и хладнокровного убийцы. – Не спрашивай, – оборвал его Пейрак. Голос чуть сел, став глуше. – Это слишком долгая и грязная история. Я не хочу её ворошить здесь. Халиф понял. Он был солдатом и знал: если такой человек, как Пейрак – один из богатейших аристократов Франции – оказался в Пуасси, значит, за решётку его упрятали люди, стоящие неизмеримо выше. Это была не просто уголовная статья. Это была война, просто другими методами. Он молча закрыл оконце, но не ушёл. Постоял, вдавливая в память номер камеры, железную дверь, и – собственное решение. Война для него не закончилась. Она просто сменила дислокацию.

* * *

Тюрьма продолжила свой механический бег. Смены, коридоры, лязг ключей, переклички. Но для Халифа система обрела смысл. Он не мог вызволить командира, не мог отменить приговор, не мог даже просто пожать ему руку. Но он мог делать то, чему научился на войне: прикрывать тылы своих. Его помощь началась с малого, почти незаметного. В тот же вечер, разнося ужин, он задержался у камеры № 201903417 на секунду дольше, проверив, есть ли вода в кране и горит ли свет. Наутро, принимая бельё, он ловко переложил две стопки, и в камеру к Пейраку попала простыня не серая, застиранная до дыр, а чистая, без чужого запаха. Мелочь? В тюрьме, где каждая мелочь давит на психику, чистая простыня значила не меньше, чем сухой носок в окопе – возможность выспаться и сохранить себя. На третий день, очутившись рядом во время работы в мастерской, он тихо спросил, не глядя на Пейрака: – Вам что-нибудь нужно, командир? Я... я могу попытаться достать. Жоффрей, прекратил работу и на секунду замер. Он поднял глаза – в них была и благодарность, и холодная оценка риска. – Не нужно ничего, что может стоить тебе формы, Халиф. И жизни. – Моя форма, – Халиф усмехнулся, – ничего не стоит по сравнению с тем, как вы тащили меня на себе. Это даже не оплата долга. Это… минимальный процент. Жоффрей усмехнулся одними уголками губ. – Здесь, парень, долги – самая опасная валюта. Особенно те, что платят сердцем. Заметут. Однажды, когда Куасси-Ба по прозвищу База вернулся из мастерской с содранными в кровь ладонями, Халиф жестом остановил его якобы для досмотра и, пока обыскивал, ловко сунул в карман робы маленький пакетик с пластырем и заживляющей мазью. – Это не подарок, – одними губами произнёс он. – Завтра снова работать. Ясно? Куасси-Ба, привыкший к презрению и зуботычинам, на мгновение остолбенел. С ним говорили не как с быдлом, не как с проблемой. С ним говорили как с человеком. – Ясно, – так же тихо ответил он, не отводя взгляда. – Спа… спасибо. Халиф молча кивнул и отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но в тюрьме, как в разведке, любая нестандартная связь привлекает внимание. Когда в блоке сменился старший сержант и на пост заступил педант, любивший порядок ради самого процесса, Халиф понял: его молчаливая опека рискует стать явной. Этот сержант с глазами-рентгенами уже косился на него. Надо было менять тактику. Он официально вызвал Пейрака в административный корпус, оформив бумажку с пометкой: «Уточнение данных по корреспонденции». Редкая, но легальная процедура. Их оставили вдвоём в маленькой комнате со столом, серым телефоном на стене и гулом вентиляции. Халиф прикрыл дверь, прислушался. Тишина. – Командир, – выдохнул он, поворачиваясь. – Я знаю, вы не просите. Но я вижу, как вы держитесь. И я вижу, как у вас дрожат пальцы, когда вы читаете письма. Жоффрей стоял у стола, сложив руки на груди. Его лицо оставалось непроницаемым, но желваки на скулах заходили. – Тебе показалось, – отрезал он. – И перестань называть меня командиром. Здесь я никто. Номер. Ты конвоир. Каждый из нас получил по заслугам. Забудь о прошлом. Халиф шагнул вперёд, игнорируя приказ. – Прошлое не забывается. Прошлое – это мы. – Он достал из-под бронежилета старенький кнопочный телефон и положил на стол. – Один звонок. Одна минута. Я встану у двери. Если кто-то пойдёт – скажу кодовое слово. Вы сразу кладёте трубку. Поняли? Жоффрей резко поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на ужас. – Ты с ума сошёл! Это статья, Халиф! Тебя не просто уволят, тебя посадят! – Возможно, – спокойно ответил Халиф. – Но вы меня из ада вытащили. Я не умею жить так, будто этого не было. Номер помните? Он не стал ждать ответа. Вышел и закрыл за собой дверь, оставив Жоффрея наедине с телефоном. Пейрак стоял неподвижно. Телефон на столе казался раскалённым куском металла. Он знал этот номер наизусть. Он вбил его в свою память клеймом, как ту самую татуировку на запястье. Анжелика. Рука сама потянулась к трубке. Пальцы, не дрогнувшие под пулями, сейчас слегка подрагивали, нажимая на кнопки. Гудок. Ещё один. И вдруг – щелчок. Соединение. – Алло? – Голос, раздавшийся в трубке, был чуть хриплым, усталым, но до мурашек знакомым. Не тот, что звучал в его голове, когда он перечитывал её письма, заштрихованные цензурой. Живой. Слишком близкий. Невозможно далёкий. Жоффрей открыл рот, но воздух застрял в горле, будто там выросла стена. – Алло? – повторила Анжелика, и в голосе появилась настороженность. – Кто это? Говорите! «Анжелика... – беззвучно произнёс он. – Это я. Я жив. Я люблю тебя. Прости меня. Не забывай». И одновременно другая, более жестокая часть его существа кричала: «Молчи! Дай ей свободу! Если она услышит твой голос, она будет ждать годами, сгорит заживо в этой очереди к тюремным воротам. Ты не имеешь права привязывать её к себе». Из динамика донёсся тихий, приглушённый детский всхлип. А потом её голос, обращенный не к нему, а туда, в их жизнь: – Флоримон, тише, мама здесь... Удар под дых. Флоримон. Их сын. Кусочек плоти, который он видел только на фотографии. Жоффрей зажмурился, сжимая трубку с такой силой, что пластик жалобно скрипнул. Дыхание стало рваным, прерывистым. Анжелика, словно почувствовав эту тишину, полную боли, замерла и выдохнула в трубку одно-единственное слово, в котором смешались надежда и ужас: – Жоффрей?.. Это прозвучало как выстрел. Если он ответит, он убьёт её надежду на новую жизнь. Он приговорит её к этому звонку. Он станет её тюремщиком посильнее любого надзирателя. Медленно, словно поднимая пудовую гирю, он отнял трубку от уха и положил её на стол. Щелчок. В комнате повисла звенящая, ватная тишина. Жоффрей стоял, уставившись в стену перед собой. Он дышал коротко, часто, как после многокилометрового марш-броска. Он не заметил, как открылась дверь, и вошёл Халиф. Афганец стоял у него за спиной, белый как мел. По опущенным плечам Жоффрея и его грустному лицу, тот понял, что разговор не состоялся. Но вопросов не задавал. В его глазах стояла боль – чужая, но принятая как своя. – Не надо больше, – голос Жоффрея сел до хрипотцы, но был ровным. Ценой неимоверного усилия. – Это нарушение. И это... лишнее. Халиф молчал. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. – Ты хороший солдат, Халиф, – Жоффрей наконец повернулся. В его взгляде, тяжёлом, благодарном и безжалостно-честном одновременно не было упрёка. – Поэтому ты должен остаться здесь живым и свободным. Я не для того тащил тебя из-под обстрела, чтобы ты сгнил в тюрьме из-за меня. Не превращай мой долг в твою камеру. Халиф кивнул. Глаза его предательски защипало. То, что он прятал даже под пулями, предательски блеснуло на глазах. – Я понял, командир, – выдавил он, сглатывая комок в горле. Жоффрея увели. И только когда железная дверь камеры с лязгом захлопнулась, отрезая его от мира, он позволил себе рухнуть на койку и прижать ладонь к груди. Там, под оранжевой робой, на кожаном шнурке висело кольцо, подарок Анжелики. Холод металла обжигал кожу, возвращая к реальности. Но голос Анжелики и всхлип сына оборвались, оставив в душе кровоточащую рану. Куасси-Ба ждал его на прогулке. Дворик, залитый болезненным светом неоновых ламп, пах сыростью и металлом. – Ты сегодня другой, – тихо сказал База, идя рядом. Жоффрей молчал. – Я видел, как тебя водили к админам. Афганец этот. Он на тебя смотрит... как на святого. Жоффрей остановился. – Мы служили вместе. База присвистнул. – Свой человек за стеной. Это... – он не договорил, но мысль была прозрачна. Побег. Жоффрей посмотрел на него в упор. Взгляд его был холоден, как лезвие ножа. – Если ты об этом – забудь. Выкинь. База горько усмехнулся: – А ты не думал? Ты же Пейрак! У тебя бабки, связи, мозги. Не верю, что ты смирился пятнашку пахать. Жоффрей медленно зашагал дальше. – Думал, – ответил он спустя минуту. – Первые недели только об этом и думал. Рефлекс. Мозг ищет выход, как вода щель. – И? – База подался вперёд. – И понял, что современная тюрьма – это не роман про графа Монте-Кристо. Это корпоративная система безопасности. Слоёная. – Он говорил сухо, будто проводил совещание. – Дверь. Коридор. Дверь. КПП. Двор. Периметр с датчиками. Внешний периметр. Каждое движение фиксируется. Даже если выйдешь за забор – попадёшь в мир, где ты – цифровой след. Камеры на каждом углу, спутники, банковские карты, сотовая связь. Тебя поймают через час. Или через день. Статус сменится с «заключённый» на «в розыск». Куасси-Ба молчал, переваривая. – А теперь добавь сюда жену и ребёнка. – Жоффрей говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. – Любая моя попытка сделает их заложниками. Рычагом давления. База выдохнул, будто ему дали под дых. – Но пятнадцать лет... – прошептал он. – Это смерть. – Смерть – это когда ты сдался, – отрезал Пейрак. – А срок – это время. Ресурс. Его можно просто сжечь, а можно вложить. – Во что?! – горько усмехнулся База. – В книги? – В информацию. В анализ. В ожидание ошибки системы. Справедливость, – Жоффрей посмотрел на серое небо сквозь решётку прогулочного двора, – не падает с неба. Её собирают по кускам. Годами. База посмотрел на него долгим взглядом. Впервые он видел не героя газетных полос, а человека, который спрятал пожар внутри себя и не даёт ему вырваться наружу. – Ты всё равно о ней думаешь, – тихо констатировал он. – О жене. Жоффрей не ответил. Молчание было красноречивее слов. – Тогда почему ты не... – База осёкся, поняв, что лезет не в своё дело. Пейрак остановился у самой стены. – Потому что иногда единственный способ защитить – это уйти. Даже если это разрывает тебя изнутри, – сказал он так, будто подводил черту. База сжал кулаки. – Это не защита. Это пытка. – Добро пожаловать во взрослую жизнь, База, – горько усмехнулся Пейрак. – Здесь правильные решения часто самые болезненные. Они пошли дальше, и в этот момент Жоффрей краем глаза заметил фигуру Халифа на дальнем посту. Тот стоял неподвижно, глядя куда-то в сторону, но, почувствовав взгляд, чуть заметно кивнул. Один раз. Едва уловимо. Не конвоир заключённому. Солдат – своему командиру. И в этот момент Жоффрей понял окончательно и бесповоротно: у него появился канал связи с жизнью. Крошечный, опасный, незаконный, но настоящий. И, возможно, на этой войне, объявленной ему неведомым врагом, даже такого канала будет достаточно, чтобы выстоять. Визуализацию и закулисье фанфика вы найдёте в Telegram:@angelique_joffrey (введите ник в поиск).