Глава 4 Тонкая красная нить

Июль 2020 Прошел год с того момента, когда Жоффрей оказался в Пуасси. Срок, за который человек либо ломается, либо превращает тюрьму в продолжение себя. Пейрак выбрал третье: он принял бетон как данность, но не отдал ему себя. Он просыпался до подъёма – за пятнадцать минут до того, как коридор наполнялся шагами и лязгом ключей. В эти минуты тишина была абсолютной, и тюрьма пахла особенно отчётливо: слабой хлоркой, ржавым железом батарей, сырой тканью роб и вездесущей, чуть кислой пылью старых стен. Первое, что он делал – тренировка. Не для силы, сила никуда не делась. Это был ритуал. Удержать тело в порядке значило удержать волю. Десять, двадцать, тридцать отжиманий. Пресс. Растяжка. Движения экономные, выверенные – как когда-то в отряде, где лишнее движение могло стоить жизни. Потом – холодная вода из-под крана, обжигающая кожу. Затем – стол, карандаш, бумага. Жоффрей писал не потому, что верил в романтику эпистолярного жанра. В тюрьме мысли, не зафиксированные на бумаге, превращаются в шум, а шум пожирает человека изнутри. Писем Анжелике он по-прежнему не писал. От неё они приходили к нему пусть уже и реже, но аккуратно, раз в месяц, словно пунктуальный поезд, который ходит по расписанию даже во время войны. Он читал их. Иногда – перечитывал. Но ни разу не ответил. Не потому, что разлюбил. А потому, что слишком любил. Каждое его слово, каждая весточка стали бы для неё якорем, привязывающим к этому аду. Он хотел, чтобы она жила. Растила сына. Иногда, в минуты слабости, он представлял, как набирает её номер, слышит голос, говорит, что любит. Как обнимает её в комнате свиданий, видит её лицо, чувствует тепло. Как берёт на руки Флоримона. Но разум брал верх. Разум – и любовь, которая умела быть жестокой. Попыток позвонить он больше не делал. После того раза, с Халифом, когда он услышал её голос и положил трубку, он понял: это слишком дорогая цена. Для них обоих. Куасси-Ба держался рядом постоянно. Их дружба была тюремной – без лишних слов, без сантиментов, только короткие реплики и одинаковое понимание: «Я здесь, я прикрою». Они пересекались на прогулке, в мастерских, в очередях к врачу. База стал для Пейрака тем, чем когда-то был для него Халиф: младшим товарищем, которому нужно передать опыт выживания. Халиф Азими вёл себя безупречно. За год он ни разу не дал повода усомниться в своём профессионализме. Его помощь Пейраку всегда была в рамках регламента – ровно настолько, чтобы любой проверяющий не нашёл нарушений. Но Пейрак знал: за этой регламентной маской по-прежнему бьётся сердце солдата, готового прикрыть командира. COVID пришёл в тюрьму не как болезнь – как новый виток абсурда. Сначала отменили свидания. Потом ввели санитарные протоколы: спиртовые салфетки, перчатки, маски, которых вечно не хватало. Инструкции менялись быстрее, чем заключенные успевали их запомнить. Воздух теперь тоже выдавался по талонам – через марлевые фильтры и пластиковые перегородки. В тот день всё было как обычно. Подъём. Перекличка. Завтрак. Прогулка. И только странное чувство, с которым Пейрак проснулся, не проходило – будто тюрьма стала чуть плотнее, будто стены придвинулись к коже. После обеда объявили медицинский осмотр. Ковид-протокол: измерение температуры, пульсоксиметрия, стандартные вопросы. Заключённых выстраивали в коридоре и партиями отправляли в медблок. И за Пейраком пришёл Халиф. Лично. Жоффрей взглянул на него вопросительно. За последние месяцы Халиф старался не выделять его лишний раз – старшие смены начали коситься на афганца. Халиф не смотрел в глаза. Произнес сухо, официально: – Заключенный 201903417, на выход. И только когда они оказались в служебном коридоре, где звук шагов тонул в бетоне, Халиф едва заметно, почти не шевеля губами, бросил: – Не переживайте, командир. Совпадение. Я должен сопроводить вас и вернуться за следующим. Жоффрей облегченно выдохнул. Дальше шли молча. Коридор становился теплее, воздух – тяжелее. И вдруг Пейрак уловил запах. Резкий, химический, с едкой сладковатой нотой. Так пахнет рядом с прачечной, где концентраты оседают на стенах. Или рядом со складом, где хранят то, что должно храниться отдельно. – Чувствуешь? – тихо спросил он. Халиф кивнул. Лицо его мгновенно стало собранным, как в бою. – Да. Где-то впереди раздался хлопок. Негромкий, но такой, от которого тело напрягается раньше, чем мозг успевает осознать опасность. Уже через секунду коридор стал обычным. Потом из вентиляционной решётки потянуло дымом. Тонкой, змеящейся струйкой. Предупреждением. Жоффрей остановился. Халиф замер – и в его глазах мелькнуло то, что Пейрак видел много лет назад под другим небом. Опыт. Холодный, смертельный расчёт. – Назад, – сказал Халиф. И в этот момент взвыла сигнализация. Красные лампы запульсировали в такт сердцу. Дым теперь валил плотнее, он вползал в горло, оставлял на языке горечь, цеплялся за лёгкие, превращая каждый вдох в пытку. – Назад! К стене! – Халиф уже не соблюдал субординацию, он был солдатом, спасающим командира. – Дыши через ткань! Коротко! Пейрак рванул ворот робы, прижал к лицу. Ткань пахла прачечной и хлоркой, но сейчас это был фильтр. Единственный. Из динамиков донеслись крики, перемешанные с треском раций: «…перекрыть сектор! Где пожарный пост?» «…не открывать шлюзы без подтверждения!» Но выполнить приказ было невозможно. Дым заполнял коридор, делал воздух осязаемым. Когда человеку нечем дышать, он открывает всё, что открывается. Халиф рванул к служебной двери – той, что вела к посту и к «чистому» воздуху. Дёрнул ручку. Закрыто. – Чёрт! – выдохнул он. Ещё раз. Бесполезно. Жоффрей, не подходя близко, окинул взглядом замок и вентиляционную решётку, из которой уже валил густой дым. В голове сложилась схема: очаг где-то ниже, тяга гонит дым вверх, через минуту здесь нечем будет дышать. – Вентиляция тянет сюда, – сказал он ровно, почти спокойно. – Значит, горит ниже. Если не перекрыть тягу, здесь будет газовая камера. Халиф метнул на него быстрый взгляд. На секунду он снова увидел командира не в робе заключенного, а в форме, с оружием в руках и ясным голосом, отдающим приказы. Он нащупал рацию. Шипение. Обрывы. Тишина. – Сеть легла, – бросил он. – За мной! И сделал то, что сделал бы любой, кто прошёл войну: не стал ждать спасения, а рванул туда, где мог быть выход – в служебный тамбур, маленький «карман» между двумя дверями. – Сюда! Быстро! Тамбур был тесный, влажный, пропахший химией и мокрой тканью. На стене висели перчатки, жилеты, коробка с масками, сломанный фонарь. Пол дрожал от гула сирены и топота бегущих ног. Здесь пламени не было. Был только дым, просачивающийся под дверьми, как живое существо. Халиф сделал шаг – и вдруг остановился, будто наткнулся на стену. Он вцепился в косяк, попытался вдохнуть – и вдох не прошёл. Жоффрей мгновенно понял: не огонь. Дым. Отравление. Халиф осел вниз – тяжело, без героики. Ударился плечом о стену, даже не вскрикнул: на это уже не было воздуха. – Ложись! – Жоффрей рванул к нему, присел на корточки. – На пол, Халиф! Подыши. Внизу воздух чище! Тот попытался ответить – вместо слов вырвался только хрип. Глаза оставались ясными, и в этой ясности было худшее: он всё понимал. Понимал, что умирает. И понимал, что командир снова рядом. – Командир… – прошептал он одними губами. Жоффрей сжал его ладонь. Крепко, будто сила могла передаться через кожу. – Держись, – сказал он. – Слышишь? Держись! Он чувствовал, как пульс под пальцами становится слабее, как тело обмякает. И вдруг ладонь в его руке стала тяжёлой и чужой. Жоффрей медленно опустил тело Халифа на мокрый пол. Аккуратно, почти бережно, как укладывают спать. Тот не дышал. В этот раз спасти товарища не удалось. Взгляд Пейрака упал на запястье Халифа и вдруг замер. Ему показалось, что тюрьма на секунду стихла. Будто сама система сделала паузу, давая ему время запомнить этот момент. Сзади послышался кашель, шаги. Жоффрей резко обернулся. В проеме тамбура стояла фигура в оранжевой робе. Лицо мокрое, глаза злые, живые. Куасси-Ба. Он рванул к Пейраку, сунул ему в руки смоченную водой медицинскую маску. Жоффрей надел её на лицо – дышать стало легче. База перевёл взгляд на распростёртое тело Халифа, выдохнул сквозь зубы: – Чёрт! – потом схватил Пейрака за плечо. – Надо уходить! Быстро! Если нас тут застанут, скажут, что ты его убил! Разбираться в причинах смерти никто не будет. Пошли! Жоффрей молчал. Он смотрел на Халифа и о чём-то напряженно думал. Потом спросил: – Огонь потушили? – Куда там! В медицинском блоке полыхает! – Мы с Халифом туда шли, – тихо сказал Пейрак. Куасси-Ба дёрнул его за рукав. Жоффрей закашлялся: едкий дым застилал глаза, проникал в горло, каждый вдох давался с трудом. Он бросился на пол, пытаясь глотнуть чистого воздуха, но гарь душила и здесь. В отчаянии он вскочил, сквозь слёзы разглядел чью-то спину в оранжевой робе и рванулся вперёд, но лёгкие обожгло, перед глазами поплыло — и он упал без сознания.

* * *

Париж летом 2020 года был городом-призраком. Без туристов, без обычного уличного гула, со ставнями магазинов, опущенными, словно веки спящего. Ковид перекроил мир, загнал людей в клетки их собственных квартир. Анжелика де Пейрак сидела на кухне материнского дома и смотрела на спящего Флоримона. Сын только что переболел – обычная простуда, сказал врач, не ковид, – но материнское сердце не обманешь успокоительными речами. Несколько дней высокой температуры оставили след в душе: она почти не спала, почти не ела, только сидела у кроватки и вглядывалась в личико сына. Денег почти не было. То, что удалось сохранить после ареста Жоффрея и конфискации имущества, таяло с пугающей скоростью. Франсуаза помогала чем могла, но её зарплата была каплей в море. У Поля появилась возлюбленная, и он тратил практически все свои заработанные деньги на неё. Ни Франсуаза, ни Анжелика не попрекали его, они понимали, молодому человеку нужно строить свою жизнь, а не помогать своей внезапно обездоленной сестре. К Анжелике несколько раз обращались из государственных структур с предложением сдать в аренду земельный участок, доставшийся в наследство от отца. Тот самый участок, который был нужен для завершения проекта «Нептун». Анжелика отказывала. Возмущалась. Как у них хватает наглости просить у неё арендовать землю для людей, которые сами отняли у её мужа его детище? Которые потребовали возмещения убытков, конфисковали всё, а теперь хотят арендовать у неё же наследство? Но она не просто отказывала. Она ждала. Собирала информацию о своих врагах – людях, которые были так или иначе причастны к несправедливому осуждению Жоффрея. Она собирала эту информацию по крупицам, как драгоценные осколки разбитого зеркала. Ален Ришар. Главный свидетель обвинения. Человек, чьи лживые показания закрутили воронку вокруг Жоффрея. Анжелика не желала ему зла – она вообще старалась никому не желать зла, это чувство выжигало душу сильнее ненависти. Но когда до неё дошли слухи о том, во что превратилась его жизнь, она не могла не заметить горькой иронии судьбы. Игровая зависимость, с которой он боролся годами, в конце концов сожрала его целиком. После гибели Терезы – а Анжелика до сих пор вздрагивала, когда вспоминала ту фотографию, на которой Тереза лежала с перерезанным горлом – Ришар словно сорвался в пропасть. Долги росли, кредиторы становились настойчивее, и однажды ночью они пришли всерьёз. Его избили так, что он пролежал в больнице почти два месяца. Когда Анжелика случайно наткнулась на эту информацию в полицейских сводках, которыми её снабжал Дегре, она долго сидела неподвижно, глядя в экран ноутбука. Она не испытывала жалости. Совсем. Этот человек сам выбрал свою дорогу, сам лгал под присягой, сам предал. Но дети... дети Терезы... Пока Ришар валялся в больничной палате с переломанными рёбрами и сломанным носом, родственники жены забрали малышей к себе. Анжелика представляла их лица – старший мальчик, которому исполнилось девять, младший, которому едва исполнилось семь. Именно его вела за руку Тереза при первой их встрече с Анжеликой. Она представляла, как они просыпаются в чужом доме, ищут маму, не находят. «Я должна им помочь, – пронеслось в голове. Мысль была острой, как лезвие. – Я должна». Но чем? Денег едва хватало на собственную жизнь. Контакты с государственными структурами были опасны. Она даже не знала точно, где сейчас находятся эти дети. Оставалось только ждать. И запоминать. Филипп Фонтенак. Ещё одно имя из того страшного списка. Он рухнул почти сразу после приговора. Сердце. Анжелика читала медицинские сводки с холодным любопытством исследователя: операция, реабилитация, снова больница. Человек, который помогал топить Жоффрея, теперь сам боролся за каждый вдох. «Как странно, – подумала Анжелика. – Как будто кто-то там, наверху, сам наказывает их. Раздаёт по заслугам. Медленно. Неумолимо». Но главный враг – ДюПлесси – оставался неприступен. Она видела его по телевизору. Он был здоров, гладко выбрит, уверен в себе. Давал интервью, рассуждал о будущем Франции, улыбался в камеру той самой улыбкой, от которой у Анжелики холодело внутри. В такие моменты ей хотелось разбить экран. Или закричать. Или выбежать на улицу и делать хоть что-то, только не сидеть сложа руки. Но она сидела. Сжимала край стола побелевшими пальцами. Дышала глубоко, как учил Жоффрей: «Когда не знаешь, что делать, просто дыши. Решение придёт». И оно придёт. Она верила. Главное – терпение. Главное – помнить: рано или поздно у каждого появляется слабое место. Даже у такого, как ДюПлесси. В конце концов, месть, как говорят, – оружие, которое подают холодным. Анжелика выучила этот урок на себе. Год назад она рвалась в бой, готовая кричать на каждом углу о несправедливости. Теперь она действовала иначе. Она создала страницу в социальных сетях под псевдонимом – и вела её как профессиональное журналистское расследование. Никакой открытой войны, только факты. Сначала – общемировые скандалы, коррупционные схемы, громкие разоблачения. Она проверяла источники, перепроверяла документы, писала сухо и точно, как учили в университете. Страница набирала подписчиков медленно, но верно. К лету 2020 года у неё было уже более десяти тысяч подписчиков – местные и иностранные журналисты, активисты, просто неравнодушные люди, которые научились доверять её голосу. Цель была простой и сложной одновременно: дать делу мужа огласку. Вытащить на свет имена тех, кто его уничтожил. Заставить их ответить перед судом – не французским, где у них всё схвачено, а общественным, международным. Этим вечером Анжелика опубликовала новый пост. Она писала его несколько часов, перечитывая, выверяя каждое слово. Текст был жёстким, фактологичным, без лишних эмоций. Она сообщала, что государство, осудившее известного миллиардера графа де Пейрака и лишившее его семью всего состояния, теперь требует сдать в аренду её земельный участок. Тот самый, который нужен для завершения проекта «Нептун» – проекта, полностью разработанного её мужем. И всё это – за его же деньги, вырученные от продажи конфискованного у него имущества. Она отправила пост в несколько крупных СМИ, добавила ссылки на документы, факты, даты. Осталось ждать. Флоримон с бабушкой был в соседней комнате. Анжелика только успела поставить кружку с остывшим чаем на стол, как раздался звонок в дверь. Она удивилась. В период ковида звонки в дверь стали редкостью – люди боялись лишних контактов. Неуверенно встала, подошла к двери, взглянула в глазок. На площадке стояла женщина в маске и перчатках. В руках – стопка писем и корреспонденции. Сердце Анжелики радостно ёкнуло: «Письмо! Неужели от Жоффрея?» Она распахнула дверь. Пахло мокрой тканью и чужим кофе. Почтальонша порылась в стопке, извлекла плотный конверт с государственным штампом. – Мадам де Пейрак? – Да, это я. – Распишитесь, мадам. Рука дрожала. Подпись вышла неровной, ломаной. Конверт был тяжелее обычной бумаги. Как будто внутри лежало не письмо, а приговор. Она прошла на кухню, положила конверт рядом с детской бутылочкой и замерла. На обратной стороне письма – штамп учреждения и длинная строка номера. Она вскрыла конверт ножом. Внутри – лист на бланке. Герб. Реквизиты. Дата. Подпись. Текст начинался так: «Уважаемая мадам де Пейрак! Настоящим уведомляем Вас, что в учреждении Пуасси произошёл инцидент (возгорание в служебной зоне)…» Рука дрогнула. «…в результате которого заключённый № 201903417, месье Жоффрей де Пейрак, скончался…» Анжелика перестала дышать. Слово «скончался» было не про них. «Скончался» – из чужих историй, из архивов, из старых газет. Не про Жоффрея, которого не сломала война, не согнул приговор, не стёрла тюрьма. Не про того, кто и за решёткой оставался собой – человеком чести. Она перечитала эту строку снова. Потом ещё раз. Ничего не менялось. Тошнота подступила к горлу – резкая, грязная. Ладони стали мокрыми, в ушах зазвенело, будто кто-то включил тонкую противную сирену. «Нет». Она подняла глаза – и мир качнулся. Стол, стены, окно, детская бутылочка – всё стало чужим. Она ухватилась за край столешницы так, будто это был поручень в бездне. Хотелось закричать. Она зажала рот рукой, снова опустила взгляд на письмо. Дальше шли строки: «…проводится проверка. В интересах следствия информация ограничена. Ввиду характера повреждений визуальное опознание невозможно. Идентификация произведена по особой примете: татуировка на левом запястье…» Татуировка. Та самая. С Афганистана. Которую она гладила пальцами ночью, когда он засыпал. Память услужливо подсунула картинку: его руки, ласкающие её, сильные, тёплые, живые. А следом – другая картина: те же руки, охваченные пламенем. Её затрясло. Дрожь тела, которое вдруг оказалось на краю и не понимает, где земля, где небо, где правда. Слёзы хлынули сами – горячие, неконтролируемые, они застилали глаза, мешали читать, но она сквозь мокрую пелену разглядела следующие слова: «…выдача останков будет осуществлена после завершения процессуальных мероприятий… о дальнейших действиях будет сообщено дополнительно…» «Останки». Слово резало слух ножом. Анжелике казалось, что она находится в страшном сне. Сейчас она проснётся, и Флоримон заплачет, и надо будет встать, налить молока, и Жоффрей будет сидеть рядом с ней и пить свой чёрный кофе без сахара, и… Она медленно опустилась на стул. Плечи дрожали. – Нет… – только и смогла выдохнуть она. И тут же в голову пришла спасительная мысль: «А если это ошибка?» Она схватила телефон. Пальцы не слушались, номер на бланке расплывался перед глазами. Она набрала. Гудки. Потом автоответчик. Потом короткая фраза о том, что «в связи с санитарными мерами» приём ограничен. Потом тишина. Она позвонила ещё раз. И ещё. Ничего. И это было самое страшное: бумага сообщила о смерти, но не дала ни одного живого голоса, который бы сказал «я был там» или «я видел». Только бездушный автоответчик и равнодушные гудки. Анжелика резко вытерла лицо, будто отгоняя наваждение. – Нет, – сказала она вслух. – Не поверю, пока не увижу. Пока не получу результаты экспертизы. Пока не найду того, кто был там. Она включила ноутбук. Экран осветил лицо холодным светом. На секунду она снова почувствовала себя журналистом, пишущим разоблачительную статью, – только теперь ставкой была не сенсация и не тираж, а её жизнь. То, что от неё осталось. Пальцы забегали по клавишам. Она печатала обращение в прокуратуру: требование идентификации, допуск родственников, разъяснения. Сухо, юридически выверенно, без истерики. Перечитала. Поняла: одной ей не справиться. Нужен специалист. Она набрала номер Дегре. Трубку взяли почти сразу. – Алло? – Дегре, это Анжелика. Пауза. Он почувствовал неладное по голосу. – Что случилось? – Мне нужна твоя помощь. Помоги составить обращение в прокуратуру. – Зачем? – в голосе Дегре появилась тревога. Анжелика глубоко вдохнула. Слезы снова подступили, душили, мешали говорить. – Мне сообщили… Жоффрей… погиб. В трубке повисла тяжёлая тишина. Потом короткое, жёсткое: – Буду у тебя через пятнадцать минут. Связь оборвалась. Анжелика несколько минут сидела, глядя в одну точку. Из забытья её вывела мать. Франсуаза открыла дверь кухни, ведя за руку Флоримона. Малыш уже начинал ходить, неуверенно переставляя ножки. Когда он увидел мать, его лицо озарилось счастливой улыбкой. – Ма-ма! – позвал он, протягивая ручки. Анжелика повернула к нему заплаканное лицо. И сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь разрывающееся сердце улыбнулась. Она взяла сына на руки, прижала к себе, вдохнула запах его волос. Франсуаза увидела лицо дочери, её опухшие глаза, бледность. Поняла: случилось непоправимое. Спросить не решилась. Только положила руку на плечо Анжелики и молча сжала в немой поддержке. Визуализацию и закулисье фанфика вы найдёте в Telegram:@angelique_joffrey (введите ник в поиск).