Глава 8. Отель Весёлой Науки

Такого количества журналистов Тулуза не видела давно. Событие было из ряда вон выходящим: убийство главного духовного лица архиепископа Тулузского. Площадь перед суровым фасадом собора Сен-Этьен с самого утра напоминала военный лагерь. Её запрудили фургоны телеканалов со спутниковыми тарелками, похожими на гигантские репейники, суетливые операторы и фотографы, чьи длиннофокусные объективы хищно поблескивали на солнце. Здесь же толпились зеваки — не столько скорбящие, сколько испуганные обыватели, пришедшие удостовериться в страшном: даже стены церкви больше не могут служить защитой от человеческой жестокости. Лето накладывало на происходящее особую, почти нереальную печать. Страна уже вышла из карантинного оцепенения, но привычка держать дистанцию ещё не исчезла. На ступенях собора сиротливо стояли стойки с антисептиком, люди в масках мешались с теми, кто пренебрегал защитой, словно каждый решал для себя сам, чего боится больше: невидимого вируса или пристального взгляда соседа. Тёплый воздух, нагретый розовым камнем Тулузы, пропитался тяжёлым духом ладана и резким спиртовым запахом геля для рук. От этого дурманящего коктейля у Анжелики внезапно закружилась голова. Она остановилась на противоположной стороне улицы, пряча глаза за тёмными очками, и на мгновение замерла. Над фасадом собора тяжело и надрывно звонили колокола. Звук плыл по розовым стенам старых домов, отражался от окон, вреза́лся в кожу, как глухие удары сердца. — Слишком шумно для траура, — тихо сказала она, ни к кому не обращаясь. Клод, стоящий рядом, скользнул настороженным взглядом по толпе, полицейским кордонам и кучкам священников в чёрном. — А ты как думала? Такая смерть — подарок для прессы. Сенсация, от которой у всех слюнки текут. Анжелика молча кивнула. Воздух здесь, на площади, казался наэлектризованным до предела, словно было достаточно одного неосторожного движения, чтобы он вспыхнул, опалив всех пламенем давно забытых страстей. Она поправила воротник строгого чёрного платья, убедилась, что очки надёжно скрывают глаза, и повернулась к спутнику. — Идём? — Нет. Думаю, мне не стоит идти внутрь, — Клод дружелюбно, но крепко сжал её плечи. — Я побуду здесь. Если что — я рядом. Но ты, Анжелика, внутри долго не задерживайся. И смотри по сторонам. Она благодарно коснулась его руки и, растворившись в скорбном потоке, вошла под своды собора. Внутри было сумрачно и прохладно. Высокие готические своды, теряющиеся в темноте, удерживали плотный запах воска, старости и ладана. По центральному проходу медленно, чинно двигались люди, одетые в траур: священники всех рангов, представители мэрии и префектуры, несколько политиков с каменными лицами и старые дамы в нитях жемчуга — словом люди, которые привыкли присутствовать на похоронах сильных мира сего. На передних скамьях замерли викарии и каноники. Чуть поодаль, в специально отведённой зоне, теснилась пресса. Гроб с телом Фонтенака стоял высоко у алтаря, покрытый тяжёлой тёмно-красной тканью, на которой белым вырисовывался крест. Анжелика села с краю, у самого прохода, чтобы в любой момент иметь возможность выскользнуть вон. Орган тянул низкие скорбные ноты, от которых в груди становилось тесно до физической боли. Она смотрела на гроб, на пляшущие огоньки свечей и не могла отделаться от мучительного чувства раздвоенности. Ей было жаль Фонтенака. По-настоящему, по-человечески жаль. Она слишком хорошо помнила, каким он был тогда — мягким, почти по-отечески ласковым с ней и Жоффреем. И оттого ещё страшнее было осознавать, что именно этот человек позже руками своего покорного секретаря Беше помог отправить её мужа в тюрьму. В нём уживались пастырь и предатель, и Анжелика не знала, кого из них сейчас отпевают. Она медленно перевела взгляд на лица. Слишком бледный молодой священник нервно облизывал пересохшие губы. Седой монсеньор с лицом, похожим на застывшую посмертную маску, сидел, устремив взгляд в одну точку. Чуть дальше, почти у колонны, она заметила Беше. Он стоял, смиренно склонив голову, с тем привычным выражением показного благочестия, за которым она всегда угадывала трусость и раболепство. Он не поднимал глаз на гроб и нервно, слишком часто перебирал пальцами чётки. Это движение вызвало у неё почти физическое отвращение. Во втором ряду, рядом с представителями префектуры, сидел мужчина в дорогом тёмно-синем костюме. Он не крестился, не склонял головы, лишь изредка поглядывал на часы. Анжелика сразу определила: это не церковный человек. Один из тех, кто приходит на такие похороны не по велению сердца, а по долгу службы. Она почти не слушала проповедь. Её натренированный журналистский слух выхватывал лишь обрывки казённых фраз: «служение», «тяжкое испытание», «удар по всей католической общине», «смирение перед волей Божией». Ни одного живого слова о человеке, которого хоронят. Словно сама реальность была неприличной, и её следовало прикрыть пышной литургией, как дорогим покровом. Когда служба завершилась и люди медленно, с достоинством потекли к выходу, Анжелика нарочно не спешила. Она хорошо знала этот инстинкт толпы: сначала все держат лицо под прицелом камер, а самые важные, самые горькие разговоры начинаются уже на улице, на жаре, когда траур перестаёт быть ритуалом и снова становится жизнью. Она не ошиблась. Стоило ей выйти на боковой, тенистый двор собора, как у старых платанов уже образовалось несколько тесных группок. Журналисты обступили священников, местные чиновники перешёптывались с полицейскими. Кто-то жадно курил, кто-то пил воду из пластиковых бутылок, но все говорили приглушенно, тем особенным шёпотом, от которого всегда пахнет скандалом. Анжелика сразу заметила в толпе знакомое лицо — Клера, матёрого журналиста, с которым не раз пересекалась на громких процессах. Он стоял в стороне от суетливых коллег, раздражённо курил и быстро печатал что-то в телефоне одним большим пальцем. Она сняла очки, и он, тотчас узнав её, коротко кивнул и сам шагнул навстречу. — Анжелика? Не думал встретить вас здесь. Думал, вы теперь далеки от всей этой… — он повёл рукой, очерчивая круг, в котором смешались траур и суета. — От смерти? — спросила она с грустной усмешкой. — От смерти нельзя быть далёкой, Клер. Она всегда рядом. Что удалось узнать? Клер скривился, будто вопрос был ему неприятен не по сути, а потому, что ответа толком не было. — Крохи. Всё перекрыто наглухо. Из того, что подтверждают почти наверняка: архиепископа убили выстрелом. Попали в сердце. Анжелика медленно выдохнула. — Есть предположения, кто убийца? — Где там! Дальше — стена. Дело моментально забрали из местных рук. Прислали какого-то следователя из Парижа. Конкретно под это дело. — Из Парижа? — сердце Анжелики пропустило удар. — Кого именно? — А чёрт его знает. Он из тех, кто не светится. Молодой, жёсткий. И, похоже, решил, что журналисты — зараза похуже ковида. Никаких комментариев, никаких контактов. Ходит здесь повсюду со своей зверюгой — овчаркой размером с телёнка. Стоит кому-то приблизиться, собака скалится так, что даже самые наглые папарацци отступают. Анжелика похолодела. Описание не оставляло сомнений. — Ты его знаешь? — быстро спросил Клер, заметив, как изменилось её лицо, как побелели губы. Анжелика подняла на него пустой взгляд. — Да. Знаю. Клер присвистнул сквозь зубы. — Тогда тебе повезло. Или не повезло — это уж как посмотреть. Потому что от нас он закрыт наглухо. Анжелика сухо поблагодарила его, надела очки и быстрым шагом направилась прочь от говорливой толпы. Ей нужно было уйти, скрыться, пока он её не заметил. Но не успела она сделать и десяти шагов по мощёной дорожке, как дорогу ей бесшумно перегородила огромная чёрная тень. Овчарка. Сорбона. Собака стояла неподвижно, внимательно глядя на неё умными немигающими глазами. Она не рычала, но всем своим видом давала понять: ты никуда не уйдёшь. Анжелика замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она медленно обернулась. Франсуа Дегре стоял в десяти шагах, прислонившись плечом к стволу платана и скрестив руки на груди. Он не спешил. Он давал ей время осознать его присутствие, давал Сорбонне время выполнить свою работу. Когда он наконец медленно, вразвалочку подошёл к ней, в его взгляде не было ни дружелюбия, ни удивления. Был только холодный, тяжёлый гнев. — Что ты здесь делаешь, Анжелика? — спросил он тихо, но в этом голосе слышалась сталь. Анжелика гордо вскинула подбородок, пытаясь взять себя в руки. — То же, что и все, месье Дегре. Приехала на похороны. Работа такая — искать сенсации. Она попыталась изобразить небрежную улыбку, но суровое лицо Дегре не дрогнуло. Он не был настроен шутить. — Сенсации? Или ищешь повод для своего маленького плана мести? Я надеялся, ты оставила эту безумную затею. Он схватил её за локоть и, несмотря на ее сопротивление, властно повёл в сторону, за угол собора, подальше от любопытных глаз. Сорбонна бесшумно следовала за ними. Однако далеко уйти им не дали. Перед ними словно из-под земли вырос Клод Маре. Он мгновенно оценил ситуацию: мёртвая хватка Дегре, побелевшее лицо Анжелики, настороженная поза собаки. Шагнув вперед, он заслонил её собой. — В чём дело? — спросил он ровным, ничего не выражающим голосом. Дегре узнал его. На мгновение в его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся пониманием. — Так это вы сопровождаете её? — он покачал головой. — Не ожидал от вас, Маре. Вы же понимаете, что ей опасно совать свой любопытный носик в такие дела? Или вам всё равно? Клод выдержал его взгляд. — Она бы всё равно поехала. Я решил, что лучше я буду рядом, чем она отправится одна. Дегре внимательно посмотрел на него, словно оценивая, и, видимо, приняв какое-то решение, коротко кивнул: — Оставьте нас. На минуту. Маре поколебался, бросил быстрый взгляд на Анжелику, ища подтверждения. Она едва заметно кивнула. Клод, не оборачиваясь, отошёл в сторону, но не исчез, встав так, чтобы видеть их обоих. Как только он отошёл, Анжелика высвободила локоть и, сверкая глазами, набросилась на Дегре: — С каких это пор ВЫ, месье Дегре, указываете мне, куда ехать и с кем встречаться? Мы не родственники, не любовники, даже не друзья! — С тех пор, как ты начала совершать одну глупость за другой! — отрезал он, не повышая голоса, но от этого его слова прозвучали ещё весомее. — Глупости? — она горько усмехнулась. — Тебя не смущает, что люди, причастные к приговору Жоффрея, один за другим либо погибают, либо вдруг признаются в клевете? Тебя это не настораживает? Дегре тяжело вздохнул. На его лице проступила усталость, которую она заметила только сейчас — тёмные круги под глазами, ранние морщины у рта. Он явно не высыпался. — Послушай меня внимательно, — он говорил тихо, но так уверенно, что Анжелика невольно замерла. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что ты видишь в этой смерти не просто убийство, а справедливость. Но дело сейчас не в этом. Он на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями, и продолжил: — Я понимаю, что не смогу убедить тебя не копать. Поэтому просто прошу: дай мне время. Дай мне выяснить, кто за всем этим стоит. — Он перешёл почти на шёпот, приблизившись к ней вплотную. — Или хотя бы выстроить внятную версию. А уж потом проводи своё журналистское расследование. Но не сейчас. Анжелика посмотрела ему в глаза, и в них она увидела не просто служебное рвение. Там был страх. Самый настоящий, тщательно скрываемый страх. — Ты правда веришь, что найдёшь убийцу? — спросила она с иронией. — Не думала, что ты так наивен. Убийцу Терезы Ришар до сих пор не нашли, а сколько времени прошло? — Это дело на особом контроле в Париже. Поэтому я здесь, — терпеливо, как неразумному ребёнку, объяснил Дегре. — У меня широкие полномочия и большие ресурсы. Я приложу все усилия, чтобы найти убийцу. Быстро. Анжелика открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что она не маленькая девочка, чтобы послать его со всей его заботой куда подальше, но встретилась с его взглядом — и осеклась. Дегре не просил. Он требовал. И в этом требовании была не властность, а отчаянная, почти болезненная попытка уберечь её от того, о чём он пока не решался сказать вслух. — Хорошо, — неожиданно для самой себя сдалась она. — Я завтра уеду в Париж. Он проводил её до машины, где их уже ждал Клод, курящий у открытой дверцы. Дегре обменялся с ним парой коротких фраз — Анжелика не расслышала, каких, но Клод кивнул, бросил окурок в урну и открыл перед ней дверцу. Она села, не прощаясь с Дегре. Машина тронулась.

* * *

Когда Анжелика приехала в замок, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо и каменные стены в густые оранжево-розовые тона. Замок Пейраков встречал её привычным суровым величием: массивные башни, остроконечные шпили. Но сегодня это величие не давило на неё, как прежде. Наоборот — нагретые за день стены словно дышали домашним теплом, и Анжелика вдруг с удивлением поняла, что не чувствует здесь ни страха, ни отчуждения. Замок принимал её. "Замок Пейраков" — так его называли все. Лишь в старых бумагах старейшая часть усадьбы ещё значилась как Отель Весёлой Науки, прежняя тулузская резиденция рода у Гаронны. Но за века дом не раз перестраивали, и от городского дворца он давно вырос в нечто иное: в замок с башнями, старым парком и памятью, въевшейся в камень. Управляющий Жак возился в палисаднике, подрезая розы. В окне кухни горел уютный свет, оттуда доносился звон посуды и дразнящие запахи — его жена Барба готовила ужин. Анжелика вспомнила, что с утра не ела и, кроме стакана воды, во рту ничего не было. Она была голодна. Она прошла через вестибюль, где её шаги гулко отдавались от каменных плит, и поднялась в малую гостиную — ту самую, где на стенах висели фамильные портреты Пейраков. В комнате пахло деревом, старой тканью и едва уловимо — лавандой. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь тяжёлые портьеры, выхватывая из полумрака лица на полотнах. Анжелика медленно прошла вдоль стены, вглядываясь в черты давно ушедших людей: суровые мужчины в кружевных воротниках, женщины с высокими причёсками, дети в парчовых камзолах, умершие, так и не дожив до взрослого возраста. Она остановилась перед одним портретом — тем, что висел в самом центре. Мужчина в чёрном камзоле с белым воротником-жерновами, с тонкими, аристократичными чертами лица. Тёмные волосы падали на плечи, чёрные глаза смотрели с полотна с той особенной, чуть насмешливой глубиной, которую невозможно подделать. И хорошо очерченный шрам на левой щеке. У Анжелики перехватило дыхание. Она видела этот портрет и раньше, замечала сходство с мужем, но сегодня оно ударило в самое сердце с небывалой силой. Это был не Жоффрей. Но это был он — его глаза, его линия скул, его манера чуть заметно приподнимать одну бровь, словно художник застал его в момент внутренней иронии. Предок. Один из тех де Пейраков, что жили в этом замке веками, любили, воевали, растили детей и умирали. И в нём, в этом давно умершем человеке, жил Жоффрей — так явственно, так необъяснимо, что Анжелика, повинуясь внезапному порыву, протянула руку и коснулась пальцами холодного лака, покрывавшего холст. Воспоминания нахлынули, как волна, сбивающая с ног. Запах его кожи, тепло его рук, его голос. Именно поэтому она почти не появлялась в замке — чтобы не вспоминать. Чтобы не чувствовать эту разрывающую сердце боль. Анжелика подошла к окну, распахнула его, впуская вечернюю прохладу. Солнце уже почти село, и в сгущающихся тенях парка угадывалось что-то тёмное, манящее и пугающее одновременно. Она знала, что там, за стеной, за коваными воротами с гербом де Пейраков, лежит фамильное кладбище. Она не была там с похорон. Тогда, три месяца назад, именно она настояла, чтобы Жоффрея похоронили здесь, в фамильном склепе, а не на общем кладбище в городе. Это оказалось невероятно сложно: потребовались старые документы, разрешения, долгие разговоры с чиновниками и священниками. Но она добилась своего. То, что для неё это важно, она понимала не разумом — чем-то более глубоким, почти древним. Она знала: Жоффрей должен был вернуться сюда. В дом, который он любил, который сам восстанавливал, в котором каждая комната хранила тепло его присутствия. Анжелику словно вела к этому фамильному некрополю невидимая сила. Она вышла из замка через боковую дверь в парк и медленно пошла по липовой аллее. Вечерний воздух был ещё тёплым, но в нем уже проступала ощущалась ночная свежесть, идущая от реки. В листве перекликались птицы, в траве неумолчно звенели цикады. Весь парк казался слишком мирным, слишком живым для того, что творилось у неё внутри. В глубине сада, где деревья расступались, стояла старая беседка Пейраков. Жоффрей когда-то рассказывал, что в прежние времена мужчины их рода приводили сюда женщин, которых любили. Он говорил тогда с той своей насмешливой серьёзностью, которую она так любила: что именно отсюда лучше всего слушать реку и молчание, потому что и то, и другое в семье Пейраков всегда значило больше, чем громкие клятвы. Когда-то беседка стояла почти над самой Гаронной, но потом берег перестроили, и один из Пейраков велел перенести её в глубину парка, сохранив Помону, колонны и мраморную скамью. Река с тех пор ушла дальше, но отсюда всё ещё было слышно её вечернее дыхание. Беседка сохранила очертания семнадцатого века. Светлый камень потемнел от сырости, колонны обвивали жимолость и старая глициния. Внутри, у стены, всё еще стояла каменная Помона — чуть потемневшая, с отбитыми временем пальцами. Вдоль полукруглой стены тянулась мраморная скамья, холодная даже после жаркого дня. Дорожка уводила дальше, в старую часть парка, где деревья росли так густо, что даже в полдень там царил зелёный полумрак. За поворотом показалась невысокая каменная ограда, поросшая мхом, и кованые ворота с гербом де Пейраков. Они были приоткрыты. Словно ждали её. Фамильное кладбище не выглядело заброшенным. Оно выглядело забытым внешним миром — так забывают места, где время течёт по своим, особым законам. Под старыми дубами, в высокой траве, белели и серели надгробия разных эпох. Самые древние из них принадлежали к началу восемнадцатого века. Потомки не забывали своих предков, поэтому надгробия содержались в идеальном порядке. Дальше шли могилы позднейших времён — строгие мраморные плиты девятнадцатого века, семейный склеп с потемневшей бронзовой дверцей, узкие надгробия начала двадцатого. И среди них — свежий холм. Земля над прахом Жоффрея ещё не успела окончательно осесть, трава не затянула могилу. И от этого особенно ясно чувствовалось: здесь лежал не предок из далёкой хроники, а человек, которого она любила. Чей голос ещё звучал в её памяти так отчётливо, что, казалось, он может окликнуть её из темноты. Она подошла к могиле и остановилась. Белый камень плиты ещё удерживал последний свет уходящего дня. Имя Жоффрея де Пейрака выступало на нём чётко, безжалостно. Она не плакала. Слёзы кончились. Сейчас внутри была только тяжёлая, тупая боль и пустота. — Жоффрей... — прошептала она в тишину. — Как же мне тебя не хватает... Она не знала, сколько простояла так, в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев и далёким плеском реки. Сумерки сгущались, кладбище погружалось во тьму, но Анжелика не чувствовала страха. Она чувствовала себя здесь своей. Наконец она заставила себя двинуться обратно. Чтобы не споткнуться в темноте, она достала телефон и включила фонарик. Свет выхватил из мрака могильные плиты, и вдруг луч упал на одно из надгробий. Анжелика остановилась, как громом поражённая. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Белая мраморная плита, старая, но ухоженная, явно обласканная заботой Жоффрея. И на ней чёткая надпись: Angélique de Sancé de Monteloup Comtesse de Peyrac И даты жизни. Семнадцатый век. Анжелика поднесла дрожащую руку с телефоном ближе. Луч света скользнул левее. Ещё одна могила. Joffrey de Peyrac de Morens d’Irristru А справа, совсем рядом, ещё одно надгробие: Florimon de Peyrac Земля ушла у неё из-под ног. Она схватилась рукой за шершавый ствол дуба, чтобы не упасть. Имена. Точные имена её мужа, её сына и её собственное. Предки? Совпадение? Но Жоффрей сам выбрал имя для их первенца. Он настоял на Флоримоне. Тогда она не придала этому значения. Мало ли какие имена в ходу у аристократов. Но сейчас, стоя в темноте на фамильном кладбище, она поняла: это не просто совпадение. В голове роились сотни вопросов, от которых раскалывалась голова. Она машинально, повинуясь репортёрской привычке, подняла телефон и сфотографировала надгробия. Потом развернулась и почти побежала прочь, спотыкаясь о корни. Ей нужно было в замок, в свет, прочь от этого места, где прошлое и настоящее смешались в жутком, необъяснимом танце. Вернувшись в замок, она застала Барбу, накрывающую ужин в малой столовой. На стене тикали старинные часы, пахло жареным мясом и травами. Анжелика заставила себя сесть, съесть несколько ложек супа, прожевать кусок хлеба. Барба хлопотала рядом, что-то говорила, но Анжелика не слышала. Перед глазами стояли имена на камне. Поблагодарив и сославшись на усталость, она поднялась наверх, в кабинет Жоффрея. Ей нужно было сесть за компьютер, начать искать, проверять, копаться в архивах. Она включила ноутбук. Пока он загружался, машинально выдвинула ящик письменного стола, где хранились ключи и старые письма. И замерла. Ящик был открыт. Она точно помнила: в прошлый раз, уезжая, она заперла его. Ключ лежал в потайном отделении шкатулки, о котором никто не знал. Она вынула шкатулку, открыла — ключ был на месте. Но ящик был открыт. Кто-то здесь был. Холодок пробежал по спине. Анжелика открыла браузер, хотела что-то набрать, но палец замер над клавиатурой. Она нажала на историю поиска. История была пуста. Полностью. Она точно знала, что не чистила её перед отъездом в Тулузу. Значит, кто-то пользовался компьютером. И не просто пользовался — тщательно затёр следы. На ватных ногах она спустилась вниз, в комнату для прислуги. Жак и Барба сидели у маленького камина, пили чай и смотрели телевизор. Анжелика извинилась за вторжение, чувствуя себя неловко, разрушающей их уютный вечер. — Жак, скажите, пожалуйста, — спросила она как можно спокойнее. — Кто-нибудь заходил в кабинет в моё отсутствие? Жак удивлённо поднял брови, переглянулся с женой. Та ответила первой, немного испуганно: — Нет, мадам. Только я, чтобы вытереть пыль. А что случилось? — На моём ноутбуке удалена история поиска. Жак вдруг хлопнул себя по лбу, на лице появилось облегчение. — Ах, чтоб меня! Совсем из головы вылетело! Это же племянник мой наведывался, Люка. Компьютер ваш, видать, увидел, решил поиграть. А потом, наверное, следы чистил, чтобы никто не узнал, что он в игрушки режется. Я ему задам, балбесу! Он говорил убеждённо, даже рассерженно, но Анжелика смотрела на него и видела другое. Он лгал. На ноутбуке стоял пароль. Длинный, сложный, состоящий из букв и цифр. Люка, деревенский подросток, не мог его подобрать. Но почему Жак лгал? Что или кого он прикрывал? Она поблагодарила их, пожелала спокойной ночи и поднялась к себе. В голове был полный хаос: мистические имена на кладбище, ложь управляющего, чужой взгляд в её компьютере. Она легла в кровать, ожидая, что не сомкнет глаз до утра, но нервное напряжение дня взяло своё. Она провалилась в глубокий, чёрный сон без сновидений, как в омут. Проснулась она от яркого солнца, бьющего в окно. Несколько секунд лежала, пытаясь понять, где она и что произошло. Потом память вернулась — кладбище, имена, открытый ящик стола. Она немедленно позвонила Клоду, который, как и договаривались, ночевал в гостинице. Коротко, сбивчиво рассказала о своих находках. Клод выслушал молча, потом сказал своим спокойным, чуть насмешливым голосом: — На Жака пока не дави. Но и не оставляй без внимания. Установим камеры внутри замка. И уезжай. Здесь тебе сейчас оставаться небезопасно. Они договорились встретиться у ворот в девять. Попрощавшись с Жаком и Барбой, передав им деньги на содержание замка на два месяца вперёд, Анжелика вышла за ворота. Машина Клода уже стояла у въезда. Но рядом с ней, прислонившись к капоту, стоял ещё один человек. Дегре. Он стоял спиной, но она его узнала. При его приближении Сорбона, лежащая в тени кустов, лениво подняла голову, но не тронулась с места. Сегодня Дегре выглядел иначе — усталость с его лица исчезла, сменившись спокойной решимостью. В глазах читалось что-то похожее на дружелюбие. Анжелика подошла, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Месье Дегре? Что вы здесь делаете? — Решил лично убедиться, что вы покидаете Тулузу, — ответил он. — Я вам настолько мешаю? Он шагнул к ней, взял её руку в свою. Ладонь у него была горячей и сухой. — Моё рвение вызвано только беспокойством за вас. Поверьте. Анжелика пристально посмотрела ему в глаза. Она хотела спросить его о многом: о могилах, о странных совпадениях, о Жаке. Но поняла, что сейчас не время. И не место. — Удачного расследования, месье, — сказала она сухо. — Счастливого пути, Анжелика. Он пожал её руку и отпустил. Клод уже открыл дверцу. Она села в машину. Автомобиль тронулся, поднимая пыль на просёлочной дороге. Дегре с Сорбоной долго стояли у ворот замка, глядя вслед удаляющейся машине. Собака, почувствовав настроение хозяина, тихо заскулила и ткнулась носом в его ладонь. — Я не могу открыть тебе правду, — прошептал он, глядя на исчезающую в утренней дымке машину. — Рано. Слишком рано. Визуализацию и закулисье фанфика вы найдёте в Telegram:@angelique_joffrey (введите ник в поиск) или в группе ВК -https://vk.ru/club236758313