Глава 9. Цена свободы

Карменсита Розен давно потеряла счёт времени, как, впрочем, и всему остальному. Вечеринка, на которой она находилась сейчас, ничем не отличалась от десятка других: те же лица, тот же джаз, тот же дорогой алкоголь, льющийся рекой, и тот же скучающий, но щедрый спонсор. Она называла их «денежными мешками» — всех этих мужчин, сменявших друг друга в её постели и в её жизни с завидной регулярностью. Ни один из них не стоил и мизинца Жоффрея, но Жоффрея больше не было. Мысль об этом, как всегда, полоснула по сердцу тупым, но всё ещё болезненным лезвием. Карменсита взяла с подноса очередной бокал шампанского, даже не взглянув на официанта. Прозрачная жидкость с игривыми пузырьками обожгла горло, но не принесла ни облегчения, ни забвения. Она поставила пустой бокал на чью-то чужую тарелку и тут же потянулась за следующим. Рука её спутника, седеющего бизнесмена с тяжёлым взглядом и ещё более тяжёлым кошельком, стальным обручем сжалась на её локте. — Тебе не кажется, что ты уже достаточно выпила? — его голос, вкрадчивый и повелительный, прозвучал почти у самого уха, обжигая дыханием. В его тоне отчётливо слышалось недовольство. Он привык, что женщины рядом с ним вели себя прилично, были украшением, а не обузой. Карменсите было всё равно. Ей было плевать на его недовольство, плевать на то, что о ней подумают эти надутые индюки и их жёны с подтянутыми лицами и фальшивыми улыбками. С того самого дня, как пришло известие о смерти Жоффрея де Пейрака, внутри неё что-то надломилось. Она пила не для удовольствия, она пила, чтобы забыться, чтобы заглушить тупую ноющую боль и, главное, чтобы не думать. Не думать о том, что она натворила. Карменсита высвободила локоть резким, почти враждебным движением, молча взяла с подноса новый бокал, опрокинула его в себя одним долгим глотком и, не удостоив спутника даже взглядом, направилась к выходу. Мужчина опешил настолько, что даже не сделал попытки её остановить. Она слышала, как за спиной возмущённо зашептались гости, но ей было всё равно. Ночной воздух ударил в лицо, смешанный с запахами выхлопных газов и дорогой косметики от толпящихся у входа гостей. Карменсита, не глядя по сторонам, прошествовала мимо швейцаров к стоянке, где в ряд стояли элитные такси. Назвав водителю адрес в Маре, она откинулась на кожаное сиденье и закрыла глаза. Париж проплывал за окном разноцветной, смазанной лентой огней, но она ничего не видела. Перед внутренним взором стояло другое — лицо с тёмными глазами и едва заметным шрамом на левой щеке. Лицо, которое она одновременно любила и предала. Квартира в Маре досталась ей от щедрот одного арабского миллионера, чьей содержанкой она была несколько лет до встречи с Жоффреем. Район фешенебельный, тихий, с узкими старинными улочками и скрытыми за старыми фасадами роскошными апартаментами. Такси остановилось у её дома. Расплатившись, Карменсита вышла, слегка покачиваясь на невероятной высоты шпильках. Алкоголь шумел в голове, притупляя чувство опасности, делая мир зыбким и нереальным. И вдруг сквозь мутную пелену она заметила мужской силуэт. Фигура у дерева, на противоположной стороне улицы. Мужчина стоял совершенно неподвижно, прислонившись плечом к стволу старого платана. Лица не было видно — его скрывала тень и глубоко надвинутый капюшон тёмной спортивной кофты. Первой мыслью, вялой и привычной, было: «Папарацци. Опять следят». Пресса всегда охотилась за ней, ловила каждый её шаг, каждый скандал. Обычно это раздражало, но сейчас под действием алкоголя чувство страха куда-то исчезло, сменившись бравадой и злостью на весь белый свет. Она резко развернулась к незнакомцу, пошатнулась, но удержала равновесие и крикнула в темноту с вызовом: — Эй, красавчик! Тебе сегодня чертовски повезло! Я в отличном настроении! Иди сюда, выпьем, пообщаемся! — Голос её звучал неестественно громко в тишине ночной улицы, срываясь на истеричные нотки. Мужчина не шелохнулся. Секунды тянулись бесконечно долго. Тишина стала давить на уши. А потом он выпрямился и медленно, не спеша, двинулся к ней. Что-то в его походке заставило Карменситу замереть, несмотря на хмель. Походка была неровной, чуть прихрамывающей, но при этом в ней чувствовалась какая-то неестественная, пугающая плавность. И ещё — странная знакомость. Она видела эту походку раньше. Где? Когда? Мужчина приближался, выходя из тени на тусклый свет уличного фонаря. Фигура высокая, худощавая, с гордой осанкой. Кофта с капюшоном скрывала всё лицо, и от этого казалось, что под капюшоном пустота — лишь чернота. Ещё несколько шагов. Вот он ступил в круг света. Капюшон упал назад сам собой, или он скинул его движением головы, Карменсита не поняла. Свет фонаря упал на лицо. Мир рухнул в пропасть. Перед ней стоял Жоффрей. Живой. Настоящий. Только черты лица заострились, а в тёмных глазах, которые она помнил ласковыми и насмешливыми, сейчас плескалась такая жгучая ненависть, смешанная с брезгливой жалостью, что это было страшнее любого крика. Карменсита почувствовала, как ноги подкосились. Она осела прямо на тротуар, ударившись коленями о каменные плиты, но не почувствовала боли. Хотела закричать — позвать на помощь, закричать от ужаса, от неверия, — но горло сдавил ледяной спазм, и наружу не вырвалось ни звука. Сердце бешено колотилось где-то в горле, готовое разорваться. — Нет... — наконец вырвался из груди хриплый, сдавленный шёпот. — Нет, не надо! Пожалуйста! Я не хотела! Это не я! Клянусь, не я! Она захлёбывалась словами, простирая к нему дрожащие руки, но не в силах подняться с колен. Её трясло крупной дрожью. Призрак не произнёс ни слова. Он просто стоял и смотрел на неё сверху вниз — с той самой жуткой смесью ненависти и жалости. Взгляд его скользнул по её лицу, по дрожащим рукам, по распластанной на грязном тротуаре фигуре, и в нём промелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. А потом он сделал шаг назад. Карменсита открыла рот, чтобы закричать, чтобы умолять его остаться, объяснить, но тело больше не подчинялось ей. В глазах резко потемнело, сознание милосердно отключилось, и она, не в силах больше держаться, рухнула боком на холодный асфальт.

* * *

Сознание возвращалось ударом — резким, рваным, невыносимым. Первое, что ощутил Жоффрей де Пейрак, была даже не боль, а огонь, разлитый по груди. Казалось, кто-то жестокой рукой насыпал ему в лёгкие раскалённого песка и теперь медленно, с дьявольской усмешкой, проворачивал его там, скребя по живому нутру. Кашель разрывал горло, не давая вздохнуть, перед глазами плыли багровые круги. Сквозь этот адский звон, сквозь вату, забившую уши, пробился голос — далёкий, будто из-под толщи воды. Кто-то тряс его за плечи, хлёстко бил ладонью по щекам. — Аббат! Эй! Очнись! Очнись же, чёрт тебя дери! — Голос Куасси-Ба, полный животного ужаса, прорвался сквозь пелену беспамятства. Жоффрей дёрнулся, и новый приступ кашля согнул его пополам, вызывая слезы. На миг в глазах потемнело окончательно, но когда тьма отступила, он наконец смог сделать вдох — короткий, рваный, обжигающий трахею едким дымом. Над ним, расплываясь в мутном воздухе, склонился Куасси-Ба. На его широком тёмном лице, блестящем от пота, смешались испуг и неподдельное облегчение. — Слава богам, — выдохнул он, и его огромная ладонь на миг сжала плечо Жоффрея. — Я уж решил, что ты отъехал. Думал, тащить твоё тощее тело обратно в камеру. Жоффрей моргнул, прогоняя муть. Взгляд медленно обретал фокус. Они находились в узком служебном коридоре. Металлическая дверь, ведущая в техническую зону, была приоткрыта, и из щели тянуло нестерпимым жаром и гарью. У стены, аккуратно сложенные в ряд, лежали тела. Несколько заключённых в оранжевых робах и… Халиф. Жоффрей перевёл тяжёлый, понимающий взгляд на Куасси-Ба. Тот смотрел на него в ответ с вызовом и мрачной решимостью. — Это ты их перетащил? — голос сел окончательно, превратившись в хриплый шепот. — Я. — Зачем? Куасси-Ба молча шагнул к телу Халифа, присел на корточки и, взяв безжизненную руку, повернул её запястьем вверх. На тёмной коже отчётливо проступала узнаваемая татуировка. Несколько секунд Жоффрей просто смотрел на Халифа, не в силах совладать с мыслью, что медленно, как змея, выползала из подсознания. А когда понял — внутри всё похолодело. Это был холод не страха, а ледяной ясности. — Нет, — выдохнул он, с ужасом глядя на друга. — Нет, База. Это самоубийство. — Другого шанса у тебя не будет, — отрезал Куасси-Ба, резко поднимаясь. Где-то в глубине здания, перекрывая вой сирены, глухо рухнула балка. Дым качнулся по коридору новой удушливой волной. Слышались отрывистые команды, топот тяжёлых ботинок, звон металла. Пожар набирал силу, пожирая этаж за этажом, сея панику и хаос. Аварийные системы захлебывались, не справляясь с перегрузкой. — Ты понимаешь, что с тобой сделают, если поймут? — выговорил Жоффрей, с трудом поднимаясь на четвереньки. — Тебя не просто раздавят. Тебя сотрут в порошок. За пособничество в побеге. — А что они мне сделают? — Куасси-Ба усмехнулся, и в этой усмешке не было и тени юмора, лишь горькая, давно выстраданная злость. — Ещё раз запрут? Ещё раз бросят в ШИЗО на хлеб и воду? Мне чуть больше четырёх лет осталось, Пейрак. Четыре года — и я свободен. Если доживу, конечно. — Он шагнул ближе, нависая над Жоффреем, и понизил голос до свистящего шёпота. — А ты... ты здесь сдохнешь. Не через пятнадцать лет, не через десять. Тебя убьют раньше. Потому что ты мешаешь сильным мира сего. Потому что кто-то на воле очень хочет, чтобы ты не вышел. Мы оба это знаем. — Он ткнул пальцем ему в грудь. — И я не хочу смотреть, как это случится. Жоффрей зажмурился на миг, пытаясь унять бешеный стук сердца. Он знал. Он слишком хорошо знал цену промедления и цену покорности. Вся его прошлая жизнь — жизнь человека действия, воина, бизнесмена — научила его одному: иногда решение не выбирают. Его принимают, потому что выхода нет. Или ты делаешь шаг в пропасть, или пропасть поглотит тебя сама. Он резко поднялся на колено, опёрся рукой о стену и рывком встал на ноги. Левая нога, старая рана, отозвалась знакомой вязкой болью, будто в мышцу снова вогнали раскалённый осколок. Жоффрей стиснул зубы до скрежета. — Слушай внимательно, — сказал он уже другим голосом. Сухим, собранным, почти деловым. Это был голос командора, привыкшего отдавать приказы. — Не обязательно, чтобы все поверили, будто это я сгорел. Достаточно, если они потеряют несколько минут. Пока будут идентифицировать, пока начальство будет решать, как им выкручиваться… Мне нужно всего несколько минут форы. Ты понял? Куасси-Ба молча кивнул, на его лице не дрогнул ни один мускул. Жоффрей шагнул к служебной двери. Этот выход вёл в технический лабиринт коридоров для хозслужб. Обычно дверь открывалась электронным пропуском. Но сейчас аварийный режим разблокировал замки, и створка была неплотно притворена. Видимо, Халиф успел открыть её, когда пытался локализовать огонь. Это и было их окно. Узкое, почти нереальное. Но другого не было. Жоффрей обернулся. Лицо его было спокойно, лишь в уголках губ залегла горькая складка. — Через две минуты откроешь дверь в основной коридор настежь. Не раньше. Пламя и дым рванут сюда, начнётся настоящий ад. В суматохе никто не будет смотреть по сторонам. Но сам не задерживайся, База. Уходи сразу. К лестнице мокрой зоны, в прачечную. Там самый влажный воздух, меньше всего дыма. Пробейся к своим и молчи. Ты ничего не знаешь. Ты нашёл меня без сознания и оттащил, чтобы спасти. Я задохнулся в дыму. — Понял. — И ещё. Никому. Ни слова. Вообще. Чем меньше ты знаешь, тем дольше проживёшь. Это не фигура речи. Куасси-Ба фыркнул, но на этот раз в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Это ты мне говоришь, белый человек? — пытался даже в такой ситуации шутить он. Жоффрей хотел ответить, но в горле вдруг встал плотный ком, не имеющий отношения к дыму. Он протянул руку. Куасси-Ба стиснул её своей огромной грубой ладонью — коротко, сильно, по-мужски. — Я вытащу тебя, — тихо, но с невероятной силой произнёс Жоффрей. — Клянусь тебе. Чем угодно клянусь. Ты отсюда выйдешь. — Сначала сам выберись, — Куасси-Ба попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Потом будешь клясться перед алтарем. Он разжал руку и исчез в дыму, растворившись в серой пелене, словно призрак. Несколько секунд Жоффрей стоял неподвижно, прислушиваясь к себе. Сердце билось тяжело, яростно, как кулак, бьющий изнутри по ребрам. Он перевёл взгляд на Халифа. Человек, который до последней минуты пытался помочь, спасти их от огня. Человек, который стал разменной монетой в его отчаянной игре. Мёртвый, он должен был подарить Жоффрею жизнь. Халиф отдавал этим долг своему бывшему командиру. — Прости, — едва слышно сказал Жоффрей, глядя в застывшее лицо. — Прости меня, Халиф. Потом он заставил себя действовать, отключив эмоции. Руки двигались быстро и чётко, как у хирурга. Он стащил с Халифа форменную одежду и кепи. Нацепил на плечо рацию. Стянул с его рук перчатки. Свою арестантскую робу он натянул на безжизненное тело, кое-как застегнул пуговицы. Когда он поднял взгляд, то заметил, что пальцы у него дрожат. Мелко, противно. Не от страха. От колоссального напряжения, которое было уже за гранью человеческих сил. Потому что страх — это когда есть куда отступать. А у него больше не было ни шага назад. Жоффрей натянул ворот куртки повыше, прикрывая подбородок, надвинул козырек почти на глаза и, в последний раз взглянув на дело рук своих, скользнул в технический коридор, плотно притворив за собой дверь. Технический коридор встретил его полумраком и тишиной. Тишина здесь пугала сильнее, чем крики с той стороны. Узкий проход тянулся между бетонными стенами, опутанный трубами и кабелями. Вдоль стен стояли стеллажи с ветошью, ящики с моющими средствами, старая тележка с ржавыми ведрами. Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным пылью, машинным маслом и металлическим запахом нагретого железа. Где-то наверху, в вентиляционной шахте, уже ревел пожар, и этот звук отдавался глухой вибрацией в стенах. Жоффрей пошёл вперёд. Быстро, но не бегом. Бег выдал бы его с головой — сбитым дыханием, неестественной спешкой, уязвимостью. Да и больная нога могла не выдержать такого темпа. На первом же повороте он замер, вжавшись в стену. Впереди мелькнул луч фонаря, послышались шаги и тяжёлое дыхание. Жоффрей, не раздумывая, схватил с полки свёрнутый пожарный рукав и перекинул его через плечо, изображая спешащего на помощь сотрудника. В следующую секунду из-за угла вынырнули двое из техслужбы. Один был в защитной маске, второй, кашляя и матерясь, тащил ящик с инструментами. Они скользнули по нему равнодушным взглядом — по форменной куртке, по кепи, по рукаву на плече — и даже не сбавили шаг. — В мастерских уже перекрыли подачу воздуха? — крикнул один на бегу, не обращаясь ни к кому конкретно. Жоффрей лишь сипло кашлянул и мотнул головой в сторону дыма, изображая, что не может говорить из-за дыма. Они пробежали мимо, и только когда их шаги стихли, он позволил себе вдохнуть. И тут же пожалел об этом: воздух обжёг лёгкие, и новый приступ кашля едва не согнул его пополам. Он зажал рот кулаком, сдерживая звук, чувствуя, как от натуги лопаются капилляры в глазах. Ещё один такой приступ — и всё кончится здесь, в этом вонючем коридоре. Он пошёл дальше, стараясь дышать ровнее, мельче. Коридор вывел его к хозяйственному двору — узкому внутреннему пространству, стиснутому стенами прачечной, мастерских и старого склада. Здесь было людно. Люди в форме и без неё сновали с пожарными рукавами, тащили баллоны с воздухом, перекрикивались сквозь шум. Кто-то безуспешно пытался открыть заклинившую металлическую дверь, матерясь на чём свет стоит. Суета была страшная, но в ней чувствовалась организация: каждый делал своё дело, и никто не видел общей картины. Именно в эту трещину между приказом и его исполнением Жоффрей и должен был проскользнуть. Он не поднимал головы. Шёл ровно, деловито, как человек, у которого есть чёткое поручение. Взгляд в пол, плечи чуть ссутулены — классическая поза того, кто не хочет, чтобы его заметили и нагрузили новой работой. Впереди, за двором, маячила цель — служебный проход, через который вывозили инвентарь и пускали подрядчиков. Обычно там торчал контролёр. Но сейчас у распахнутых настежь створок толпились люди: двое пожарных и дежурный охранник пытались протащить внутрь тяжёлый баллон с пеной и одновременно разобраться, почему правая створка не фиксируется. Жоффрей почувствовал, как по спине, сковывая мышцы, стекает холодный пот. Вот он. Рубикон. Рядом стояла тележка с песком и лопатой. Он схватил лопату и, не дожидаясь вопросов, шагнул к группе людей, заходя с той стороны, где они копались с задвижкой. Со всей силы он ударил черенком по заевшему фиксатору. Металл жалобно звякнул, но подался. Створка дрогнула и сдвинулась ещё на несколько спасительных сантиметров. — Есть контакт! — рявкнул один из пожарных, налегая на створку плечом. Не Жоффрею. Просто в пространство. Но этого было достаточно. Жоффрей навалился вместе с ними, помогая протиснуть громоздкий баллон, а когда тот скрылся в проёме, он ловко отступил на полшага, пропуская людей, и остался стоять на самой границе — одной ногой ещё во дворе, другой — уже на свободе. Никто его не окликнул. Никто не спросил документы. Никто не посветил в лицо. Слишком много дыма. Слишком много криков. Слишком много дел. Слишком много людей, свято уверенных, что рядом — свой. Он сделал шаг. Потом ещё один. Только не быстро. Плавно. Как человек, который просто отошёл в сторону, уступая дорогу. За спиной раздался крик: — Эй, ты! Вернись, там у склада ещё рукава нужны! Сердце Жоффрея на мгновение остановилось, провалилось в ледяную пустоту. Он не обернулся. Он продолжал идти. И следующая фраза, долетевшая из-за спины, была обращена не к нему, а к кому-то слева. Новый топот ног заглушил всё. Он шёл. Впереди тянулась глухая стена внешнего хозяйственного корпуса. За ней — город. Пока не свобода. До свободы ещё далеко. Но уже не камера. Уже не решетка. Уже не номер на груди. На углу, в узком пространстве между стеной склада и огромным мусорным контейнером, он наконец остановился. Руки тряслись так, что он едва не выронил рацию, когда срывал её с плеча. Пальцы не слушались. Рация выскользнула, стукнула о землю. Жоффрей выругался сквозь зубы — зло, яростно, впервые за многие месяцы, с ненавистью к собственной слабости. Он поднял её и с силой швырнул в контейнер. Из-под крышки пахнуло гнилью, прелыми тряпками и мокрым картоном. Обычный, будничный, до омерзения живой запах городской свалки. У Жоффрея на миг закружилась голова — настолько диким и неправильным казался этот запах здесь и сейчас. Теперь можно было бежать. Он рванул с места, и в тот же миг левая нога прострелила такой болью, что в глазах вспыхнули белые искры. Жоффрей ухватился за шершавую стену, едва не вскрикнув. Боль была не новая, а старая, глубинная — та, что просыпается не в мышце, а в самой кости, в памяти тела. Он стиснул зубы. — Только не сейчас, — прошептал он, заставляя себя дышать. — Только не сейчас, слышишь? Иди. Он сделал шаг. Потом второй. Не бегом. Сначала быстрым ровным шагом. За углом открылся узкий проулок, потом ещё один. Дальше — жилые дома, редкие машины, свет в окнах, обрывки разговоров, вечерний воздух. Мир за стенами тюрьмы оказался до неприличия обыденным. Где-то хлопнула дверь подъезда, залаяла собака, женщина окликнула ребёнка. Кто-то нёс багет в бумажном пакете, кто-то курил на лавочке, лениво переговариваясь с соседом. Жизнь текла своим чередом, равнодушная к его личной катастрофе. И это равнодушие было самым ошеломляющим. Пока там, за спиной, считали трупы, искали беглеца, перекрывали этажи и орали в рации, здесь просто наступал вечер. Мир не остановился. И только сейчас Жоффрей понял всю чудовищность и одновременно всю сладость этого открытия. Он свернул в тень старых платанов и лишь там позволил себе ускориться. Он шёл почти на грани бега, с каждым шагом ожидая окрика, выстрела в спину, света фар, команды «Стоять!». Ничего. Только стук крови в висках. Только влажный хруст гравия под подошвами. Только боль в ноге, которая становилась невыносимой. Через несколько кварталов силы оставили его. Он не выдержал и, добравшись до тёмного закутка между глухой оградой и кирпичной стеной какого-то склада, рухнул на колени, а потом и вовсе повалился на влажную холодную траву. Он припал к ней лицом, вдыхая запах земли, кореньев, ночной пыли и сырости, словно это был самый драгоценный аромат в мире. Свобода пахла травой, прелыми листьями и далёким городским смогом. И это было прекрасно. Он тяжело дышал, ловя ртом воздух, невыносимо хотелось пить. Грудь горела, лёгкие, казалось, были полны битого стекла. Он прислушался, затаив дыхание. Ни криков погони. Ни воя сирен. Только далёкий ровный гул города. Это ничего не значило. Его могли ещё не хватиться. Могли хватиться, но искать внутри, среди обгоревших тел. А могли уже через минуту перекрыть все вокзалы и выставить кордоны на выезде из города. Времени не было. И не будет. Жоффрей заставил себя подняться. Медленно, экономя каждое движение, словно старик. Вдалеке, за крышами, мелькнули огни станции, донёсся приглушённый расстоянием стук колёс пригородного поезда. Этот звук — металлический, ритмичный, обыденный — ударил его сильнее любого окрика. До этой секунды побег казался лихорадочным бредом, сном, который вот-вот оборвётся. А теперь мир вдруг протянул ему ниточку продолжения. Он обернулся туда, где за тёмными крышами и багровым заревом дыма угадывалась тюрьма. Туда, где остался Куасси-Ба. Где лежал Халиф в его арестантской робе. Где зияла дыра, через которую он вырвался на свободу. Губы его дрогнули. — Господи, — прошептал он, и голос прозвучал хрипло, чужо. — Прости меня. За всё, что я сделал сегодня. За надругательство над мёртвым. За ложь. За то, что выбрал себя. — Он замолчал, закрыв глаза. В висках стучала кровь. — Но Ты знаешь, что я не виновен в том, в чём меня обвинили. Если Ты действительно дал мне шанс выбраться на свободу, не дай мне превратить эту жизнь в бессмысленное бегство крысы. Дай мне сил найти правду. И спасти тех, кто остался там. Он открыл глаза. Потом развернулся и пошёл к станции — в ночь, в человеческий поток, в огромный равнодушный Париж, в котором можно было затеряться, и поэтому этот город был сейчас безопаснее любой материнской утробы. И только когда впереди, у входа на перрон, замелькали фигуры первых прохожих, когда он услышал обрывки чужого смеха, звонок велосипеда, скрип двери бара, Жоффрей де Пейрак осознал до конца, до ледяного озноба одновременно простую и немыслимую вещь: Он действительно выбрался. А значит, ошибаться ему больше нельзя. Ни разу. Иначе эта жертва — Халифа, Куасси-Ба, его собственной души — окажется напрасной. Визуализацию и закулисье фанфика вы найдёте в Telegram:@angelique_joffrey (введите ник в поиск) или в группе ВК -https://vk.ru/club236758313