Глава 10. Между смертью и домом

Октябрь 2020 Клара Дегре взяла с полки багет, и его хрустящая корочка приятно пружинила под пальцами. Она опустила покупку в корзину и в который раз мысленно пробежалась по списку. В последнее время рассеянность стала её верным спутником — постоянная тревога вытесняла бытовые мелочи. Расплатившись, она уже направилась к выходу, когда ощутила на себе взгляд. Тот самый, от которого по спине пробегает холодок. Мужчина у стеллажа с кофе даже не пытался скрыть своего интереса. Элегантный, но с тяжёлым взглядом. Он медленно подмигнул ей, словно проверяя реакцию. Клара отвернулась и ускорила шаг. Сердце колотилось где-то у горла. Просто флирт? Или слежка? — мысли лихорадочно метались. Она быстро выложила покупки на ленту, расплатилась и, на ходу закидывая продукты в пакет, вылетела на улицу. Только оказавшись на свежем воздухе, она позволила себе обернуться. Мужчина не последовал за ней. Выдохнув, она загрузила тяжёлые сумки в багажник. Машина — подержанный, но надёжный «Пежо» — была недавним подарком брата. Франсуа всегда заботился о ней, особенно после того, как они вместе прошли через ад её болезни. Апластическая анемия, редкое и смертельное заболевание, отступила только благодаря фонду Жоффрея де Пейрака. Клара до сих пор не могла вспоминать тот период без содрогания. Два года реабилитации, два года, когда она не могла работать, а Франсуа, тогда пусть и талантливый, но ещё никому не известный адвокат, тащил на себе двоих. Но они с братом были как единое целое и готовы были отдать друг за друга жизнь. Рано потеряв родителей, они стали друг для друга и матерью, и отцом. Два месяца назад Клара наконец вышла на работу — бухгалтером в небольшую компанию по продаже косметики и бытовых товаров. Был ещё один мужчина в её жизни — тот, с которым они собиралась пожениться. Когда узнал о диагнозе, исчез в тот же день. После этого Клара почти перестала бороться, и болезнь только усугубилась. Тогда она впервые поняла, что значит быть покинутой в тот миг, когда ты нуждаешься в поддержке больше всего. Она села за руль, и машина мягко влилась в поток. Париж погружался в сумерки, уличные фонари зажигались один за другим, провожая её из центра к спальным окраинам. Раздался звонок. На экране высветилось: Франсуа. Клара глубоко вздохнула, заставляя голос звучать беззаботно. — Привет, братишка! — Привет, сестрёнка. Как дела? — В голосе брата слышалась та привычная, чуть усталая внимательность, которая делала его таким проницательным юристом. — Всё отлично, — она нарочито обиженно надула губы, хотя он этого не видел. — Правда, скучаю. С тех пор как ты переехал, ты совсем забыл про меня. — Прости, работы невпроворот. В следствии её оказалось даже больше, чем в адвокатуре, хотя раньше я думал, что это невозможно. — Он сделал паузу, и Клара напряглась. — На днях заеду. — Хорошо, — выдохнула она. — Жду. Она сбросила вызов и прикусила губу. Только бы он приехал именно завтра. Завтра её гость уедет, и ей не придется ничего объяснять. Главное — чтобы брат не нагрянул сегодня. Квартира, где они выросли, где они с Франсуа делили каждый угол, сейчас принадлежала им обоим. Но в ней поселился другой мужчина. Тот, кого вся Франция считает либо мертвецом, либо беглым преступником. Она вспомнила, как Франсуа, получив гонорары после нашумевшего дела Пейрака, смог наконец снять себе отдельное жильё ближе к центру. Это был их молчаливый договор: он уходил, чтобы дать ей пространство, но оставил ключи, чтобы она знала: брат всегда рядом. Франсуа был одиноким волком, предпочитавшим общество сестры любым свиданиям, но в её личную жизнь старался не вмешиваться. Насколько это вообще было возможно для человека его профессии. Припарковавшись, Клара поднялась на третий этаж. Ключ привычно повернулся в замке. В прихожей пахло лекарствами и мужским ароматом, который уже стал для неё родным. Пакеты с продуктами она оставила на кухне и бесшумно прошла в комнату. Сердце ёкнуло. За письменным столом, уткнувшись в экран ноутбука, сидел ОН. Мужчина был сосредоточен: в свете монитора его лицо казалось восковым, острые скулы отбрасывали глубокие тени. Он что-то внимательно изучал и делал пометки в блокноте. Он слышал, как она вошла, но не отвлёкся от занятия — это была не грубость, а та самая аристократическая отстранённость, которая позволяла ему держать всё под контролем. Клара вернулась на кухню и начала разбирать сумки. Через несколько минут он вышел к ней. Остановился в дверях, окинул взглядом стол, вздохнул. — Ты опять носишь тяжёлые сумки? Зачем столько всего? Она улыбнулась, стараясь скрыть тоску, разливающуюся в груди. — Я же на машине. Мне было не тяжело. Она посмотрела на него с такой нежностью, что он опустил глаза и молча принялся помогать ей. Они работали молча, и этот ритуал казался Кларе обманчиво семейным. Когда продукты были разложены, Клара принялась за приготовление ужина Мужчина отошёл к окну. Он смотрел на улицу, на редких прохожих, на припаркованные машины, оценивая каждую деталь с той привычной настороженностью человека, который находится в бегах. Тишину нарушал лишь стук ножа и далёкий шум города. — Ты не передумал? — спросила Клара, не оборачиваясь. — Завтра едешь? — Да, — ответил он, не отрывая взгляда от окна. — Мне нужно попасть в дом в Тулузе. Там есть кое-какие сбережения. В Париже оставаться опасно. — А тот финансист, Хауэр? — Клара накладывала еду в тарелки, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ты не смог с ним встретиться? Мужчина отошёл от окна и сел за стол, который она уже успела накрыть. В центре, по её привычке, стояли живые цветы — маленький островок нормальности в их безумной жизни. — Я был у его офиса, — сказал он, берясь за вилку. — Там крутились подозрительные ребята. Я не стал рисковать. — А может, мне сходить? — выпалила она с надеждой. Он покачал головой, и этот жест был неумолим. — Хауэр не поверит, пока не увидит всё своими глазами. Его ценность в том, что он доверяет не эмоциям, только фактам. Я должен встретиться с ним лично. Клара ковырялась в тарелке. Аппетита не было. Мысль о том, что завтра он уедет, делала еду безвкусной. Она решилась на последнюю попытку. — А почему ты думаешь, что возле твоего дома тебя не будут ждать? Мужчина поднял на неё глаза. Даже в своём изможденном состоянии, с впалыми щеками и синевой под глазами, он сохранял ту странную, почти хищную грацию, которая когда-то сводила с ума женщин. — Я знаю способ попасть туда незаметно. Это единственное моё имущество, которое не конфисковано. — А управляющий не выдаст тебя? — в голосе Клары прозвучала тревога. Он улыбнулся уголками губ. — Жак верен мне всю жизнь. Он не предаст. И его жена тоже. Клара вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. Остаток ужина они провели в тишине. Он помог ей помыть посуду, и Клару каждый раз удивляло, как этот аристократ, привыкший к роскоши, спокойно делает любую работу. Когда он ушёл в свою комнату — бывшую спальню Франсуа с обстановкой спартанской простоты: старый шкаф, письменный стол, узкий диван, — Клара осталась сидеть у окна. Сердце ныло от невыносимой нежности и страха. Она обхватила колени руками, вжалась в подоконник и смотрела на закрытую дверь. Завтра он уедет. Завтра этот дом снова станет пустым. Жоффрей де Пейрак. Она думала о том, как он вошёл в её жизнь. Сначала — как спаситель. Блистательный бизнесмен, потомственный аристократ. Он зашёл к ней в больничную палату, взял за руку и сказал: «Я помогу». И она поверила. Она влюбилась тогда же, безнадёжно и безвозвратно. А когда увидела его жену — Анжелику, элегантную, красивую, — поняла, что её любовь обречена. Она стала жить его жизнью на расстоянии: молилась за него, когда его судили, плакала, когда вынесли приговор, и сходила с ума от горя, когда брат принёс весть о его «смерти». Франсуа тогда испугался, что болезнь сестры вернётся. Но Клара выжила. Она существовала, зарывшись в работу, пока однажды, возвращаясь с собеседования, не услышала во дворе своего дома тихий оклик. — Клара. Она обернулась. Мужчина в грязной одежде, с щетиной, почти бомж, стоял в тени деревьев. Она испугалась и хотела пройти мимо, но он снял шапку и провёл рукой по лицу, стирая грязь. Это был Жоффрей. Он пришел в её жизнь, как раненый зверь. Недели лихорадки, воспаление лёгких, обезвоживание. Она лечила его по статьям из интернета, боясь обратиться к врачам, боялась, что соседи услышат кашель и расскажут Франсуа. Однажды брат позвонил и сказал, что будет через полчаса. Клара соврала, что её нет дома, и они встретились в кафе. Она рисковала, но знала своего брата: у него всегда было ограничено время, полчаса поболтать с сестрой — и бежать на работу. Сейчас, сидя у окна, Клара чувствовала, как внутри неё борются два голоса. Один, разумный, шептал: «Он женат. Он любит другую. Ты для него — лишь спасительная соломинка». Другой, отчаянный, кричал: «Ты нужна ему. Он сам пришёл к тебе. Неужели ты позволишь ему уйти, даже не попытавшись?» Сегодня разум проигрывал. Она встала. Ноги были ватными, но она заставила себя двинуться по коридору. Каждый шаг казался шагом в пропасть. Она постучала. — Заходи, — раздался тихий голос. Жоффрей сидел на диване, прикрыв глаза. При её появлении он поднял голову и слабо улыбнулся уголками губ. — Что-то случилось? — спросил он без удивления, лишь со спокойной усталостью человека, привыкшего доверять ей свою жизнь. Клара остановилась посреди комнаты, пряча дрожащие руки за спину. — Жоффрей... — голос сорвался. Она собрала остатки мужества. — Я не могу позволить тебе уехать завтра, не сказав этого. Он молчал. Эта тишина была тяжелее любых слов. — Я люблю тебя, — выдохнула она, и слёзы, которые она сдерживала неделями, наконец потекли по щекам. — Я люблю тебя с того дня, когда ты взял меня за руку в больнице. Я молилась за тебя, когда тебя судили. Я думала, что умру от горя, когда узнала о приговоре. А когда ты появился здесь... я подумала, что Господь дал мне второй шанс — на то, чтобы быть рядом с тобой. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Я боюсь, — продолжила она тише. — Боюсь, что завтра ты уедешь, и я больше никогда тебя не увижу. Боюсь, что тебя поймают. Я не вынесу этого снова. Жоффрей смотрел на неё долгим, непроницаемым взглядом. Потом медленно поднялся. Он был гораздо выше неё, и даже сейчас, худой и бледный, он излучал ту странную силу, которая когда-то сводила с ума половину Парижа. Он подошёл и взял её руки в свои. Его ладони были сухими и горячими. — Клара, — начал он глухо. — Я никогда не смогу отплатить тебе за то, что ты сделала. Ты рисковала всем. Доверием брата, свободой, жизнью. Ты лечила меня, когда я был беспомощен. Ты выполняла мои поручения, хотя могла бы просто позвонить в полицию. Ты сделала то, на что не решился бы никто другой. Я в неоплатном долгу перед тобой. Она покачала головой, но он не дал ей возразить. — Я знаю, что ты хочешь большего, — сказал он прямо. В его глазах мелькнула тень боли. — Ты хочешь, чтобы я остался. Чтобы я принадлежал тебе. Она молчала. — Я не могу обещать тебе того, чего ты заслуживаешь, — продолжил он. — Ты знаешь, я люблю другую женщину. При упоминании жены его голос дрогнул, и Клара почувствовала, как что-то острое вонзилось ей в сердце. Она знала. Она всегда знала. — Я не могу прийти к своей семье, — сказал он, и в этой простоте было больше честности, чем в любых клятвах. — За мной следят, и первое место, где меня будут искать, — это они. Но я не перестал любить Анжелику. Чтобы продолжать борьбу, мне нужна свобода. А свобода сейчас — это деньги. Они в моём доме в Тулузе. Кларе стало стыдно за своё признание. Она хотела отнять руки, убежать, захлопнуть дверь. Но он не отпустил. — Жоффрей, — сказала она вдруг твёрдо. — Мне всё равно. Он не понял. — Что? — Мне всё равно на твой долг. На то, что ты любишь её. Я знаю это. Я всегда знала. И ничего не могу с собой поделать. Я люблю тебя, и я хочу, чтобы сегодня ты был со мной. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была такая отчаянная, почти безрассудная решимость, что он не нашёл слов. — Ты дал мне жизнь, — продолжала она. — Ты вошёл в мою жизнь, когда я уже перестала надеяться. Я не прошу у тебя ничего, кроме этой ночи. Она замолчала, тяжело дыша. Жоффрей смотрел на неё, и в его глазах медленно таяла настороженность, уступая место чему-то другому — удивлению, благодарности, смирению. — Клара... — начал он, но она шагнула вперёд и прижала палец к его губам. — Просто будь сегодня со мной. Она взяла его за руку. И он пошёл за ней, потому что в этот момент отказать ей было выше его сил. Она обняла его за шею, и он почувствовал, как её тело дрожит в его руках. Он обнял её, чувствуя, как её отчаяние и любовь переполняют его, как волна, которая поднимается всё выше и выше. Он поцеловал её в макушку, потом в висок, потом нашел её губы. Она ответила так, будто ждала этого всю жизнь — жадно, неумело, со всей страстью, накопленной за годы одиночества. Жоффрей подхватил её на руки и отнёс на диван, который был слишком узким для двоих, но сейчас это не имело значения. Он был нежен с ней — насколько мог быть нежен мужчина, чьё тело изголодалось по женщине и вдруг получило то, в чём так долго отказывало себе. Он забыл, когда в последний раз прикасался к женщине. Забыл, что значит чувствовать под пальцами мягкую кожу, ласкать упругую грудь, вдыхать запах духов, ощущать чужое дыхание, сливающееся с твоим. Клара была податливой и одновременно робкой, но в её робости было столько доверия, что у него перехватывало дыхание. Она отдавала ему всё, не прося ничего взамен, и это смирение, эта щедрость разбивали его так же сильно, как и возбуждали. — Жоффрей… — прошептала она, и в этом шёпоте было столько мольбы и одновременно столько дара, что он не выдержал. Он прижал её к себе, чувствуя, как её сердце колотится где-то рядом с его сердцем, и позволил себе наконец забыться. Забыть о слежке, о страхе, о бесконечном бегстве. Забыть о том, что завтра ему снова придётся стать тенью. Сейчас была только она, её тепло, её руки, которые гладили его спину, её губы, которые искали его губы. Потом, когда всё закончилось, Клара лежала у него на груди, тихо плача от счастья. Её пальцы невольно скользили по кольцу, которое он носил на груди, и с которым никогда не расставался — она знала, что это память о другой, о той, кого он любил, но сейчас это не имело для неё никакого значения. А он смотрел в потолок и чувствовал, что отныне он в ответе за эту девушку, которая так доверчиво прильнула к нему. Он поцеловал её в макушку, ощущая, как дыхание девушки становится ровнее. — Спи, — сказал он тихо. — Завтра будет новый день. А завтра он уедет. И она это знала. Но сейчас, в этот короткий миг между прошлым и будущим, она была счастлива. На следующее утро — субботнее — Клара проснулась с чувством невообразимого счастья. Внизу живота порхали бабочки, а солнце ещё не полностью выбралось из-за горизонта, окрашивая стены комнаты в нежные, молочно-розовые тона. Внезапно реальность обрушилась на неё ледяной волной: Жоффрей должен сегодня уехать. Она резко села на кровати, сердце забилось где-то в горле. «Дорогая, Клара, я не стал тебя будить, не хотел подвергать дополнительным переживаниям. Когда ты проснёшься, я уже буду на пути в Тулузу. Надеюсь у меня всё получится, помолись за меня. Не грусти, я скоро вернусь. Целую, Жоффрей». Клара опустилась на стул, словно у неё подкосились ноги, и прижала листок к груди, чувствуя, как бумага шуршит в такт её неровному дыханию. — Господи, только бы у него всё получилось, — прошептала она в тишину комнаты, и эти слова прозвучали как молитва.

* * *

Жоффрей вышел из квартиры Клары около восьми утра. Одет он был нарочно неброско: тёмная кепка без броского логотипа, чёрная толстовка с капюшоном, потёртые джинсы, кроссовки. В кармане лежали маска и тёмные очки — обычные мелочи осени 2020 года, не вызывавшие теперь ни у кого лишних вопросов. Он спустился по лестнице почти бесшумно и остановился внизу, у мутного окна подъезда. Двор ещё только просыпался. Две пожилые соседки возвращались с рынка, дворник лениво сгрёбал в кучу мокрые листья, где-то за домами лаяла собака. С виду всё было спокойно, но Жоффрей слишком долго жил в напряжении, чтобы доверять утренней тишине. Фургон ждал его не у дома. Этого он не мог допустить ни при каких обстоятельствах. Точку встречи назначили заранее — у служебного проезда за небольшим супермаркетом в соседнем квартале, среди развозных машин и контейнеров, где лишний белый фургон никому не бросался в глаза. Он уже собирался выйти из подъезда, когда во двор медленно въехал чёрный автомобиль. Жоффрей отшатнулся в тень лестничного пролёта и замер. Машина остановилась у самого подъезда. Дверца открылась, и на асфальт легко спрыгнула крупная чёрная немецкая овчарка. Она тут же вскинула морду, шумно втянула воздух и потянула поводок. Следом из машины вышел мужчина в длинном тёмном пальто. Дегре. У Жоффрея мгновенно пересохло во рту. На столе у Клары осталась записка. Если Дегре поднимется сейчас к сестре, если увидит её прежде, чем она успеет спрятать листок, всё будет кончено. Они вчера тщательно убрали комнату, уничтожили все следы его пребывания, но сама его близость к Кларе уже была опаснее любых улик. Дегре достал телефон. Жоффрей видел, как тот смотрит на окна квартиры, и понял: он звонит сестре. Терять время было нельзя. Не выходя в открытый двор, Жоффрей отступил вглубь подъезда, толкнул боковую дверь чёрного хода, которой пользовались дворники и жильцы первого этажа, и оказался в узком проходе между домами. Здесь пахло сырой штукатуркой, бензином и кошачьей мочой. Он быстро пересёк внутренний дворик, перелез через низкий бетонный бордюр и вышел на параллельную улицу, уже не оглядываясь. Только на углу, укрывшись за автобусной остановкой, он позволил себе перевести дух. Телефонной связи у него, разумеется, не было. Предупредить Клару он не мог. Оставалось только надеяться, что она уже проснулась, увидела записку и сумеет выдержать разговор с братом. Жоффрей поправил кепку, надел маску и пошёл быстрым, но не привлекающим внимания шагом. Он держался в потоке редких прохожих, стараясь выглядеть человеком, спешащим по обычным субботним делам. Это было самым надёжным камуфляжем: не прятаться, а казаться незаметным. Через десять минут он свернул за супермаркет. У служебного проезда стояли мусорные баки, пара грузовых тележек и несколько белых фургонов. Один из них, с выцветшим логотипом небольшой фирмы по переездам, коротко мигнул фарами. Жоффрей подошёл не сразу. Сначала остановился у витрины закрытой химчистки, будто проверяя отражение в стекле. Улица за спиной была пуста. Никто не ускорял шаг, никто не наблюдал за ним слишком пристально. Лишь тогда он двинулся к фургону. Водитель — плотный мужчина лет пятидесяти в рабочей куртке — приоткрыл окно. — Вы от мадам Клары? — спросил он вполголоса. — От её коллеги, — так же тихо ответил Жоффрей, называя условленную фразу. Мужчина коротко кивнул. Без любопытства. Без сочувствия. Так, как и должен вести себя человек, который согласился за хорошие наличные выполнить чужую деликатную просьбу и не желал знать лишнего. Он вышел из кабины, открыл задние двери. Внутри стояли привязанные ремнями коробки, сложенные мебельные чехлы, разобранные стулья и рулоны пузырчатой плёнки. Для случайного взгляда — обычный груз на дальний рейс. — Сидеть придётся тут, — сказал водитель. — На платных участках и заправках лучше не шуметь. — Понимаю. Жоффрей забросил внутрь рюкзак и сам забрался следом. Водитель прикрыл за ним двери, оставив узкую щель для воздуха, затем вернулся за руль. Через секунду фургон мягко тронулся. Первые полчаса Жоффрей сидел неподвижно, вслушиваясь в каждый звук. Гул мотора, редкие переключения передач, шум шин на мокром асфальте — всё казалось слишком громким. Всякий раз, когда машина притормаживала, его тело напрягалось так сильно, что сводило плечи. Ему чудилось, что вот сейчас откроются двери, в кузов ударит дневной свет, и чужой голос спокойно произнесёт: «Ну вот и всё, месье де Пейрак». Но этого не происходило. Постепенно Париж остался позади. Шоссе потянулось ровнее, размереннее. Городской шум растворился в однообразном гуле дороги. Жоффрей позволил себе осторожно сесть удобнее, привалился спиной к коробкам и закрыл глаза. Он не спал по-настоящему — скорее проваливался в короткую тревожную дремоту, из которой его тут же выдёргивал любой непривычный звук. Иногда фургон съезжал с трассы; тогда водитель, как и было условлено, останавливался не у людных кафе и не на шумных площадках отдыха, а в неприметных местах — у хозяйственных построек, на полупустых парковках, у глухих обочин, где можно было выйти на минуту, размять затёкшие ноги и снова исчезнуть в кузове, никому не попавшись на глаза. Водитель почти не разговаривал. Лишь один раз, когда они уже были далеко к югу от Парижа, он передал назад бутылку воды и бумажный пакет с сэндвичем. — Ешьте, — бросил он через плечо. — До вечера ещё далеко. Жоффрей поблагодарил. Есть не хотелось, но он заставил себя сделать несколько глотков воды и откусить пару кусков. Слабость сейчас была роскошью, которую он не мог себе позволить. Ближе к полудню фургон попал в плотный поток у очередной развязки. Машина несколько раз резко тормозила, и Жоффрей проснулся окончательно. Он замер, слушая, как совсем рядом гудят чужие клаксоны, как кто-то смеётся на соседней стоянке, как хлопает дверца другого автомобиля. Всё это было так близко, что ему казалось: стоит лишь приподнять дверь кузова — и он увидит обычный мир, от которого сам теперь отделён, как стеклом. Но он не шевельнулся. К вечеру свет стал мягче. По звуку движения, по более коротким остановкам, по изменившемуся рельефу дороги Жоффрей понял, что они уже близки к Тулузе. Наконец фургон съехал с большой трассы и после нескольких поворотов остановился в тихом месте, среди складских ангаров, старых платанов и полуразрушенного кирпичного забора. Это была окраина — одна из тех безликих зон, где никто не всматривается в чужие лица. Водитель открыл задние двери. В кузов хлынул тёплый южный воздух. Жоффрей выбрался наружу, расправил затёкшие плечи и на мгновение закрыл глаза. После многослойного запаха картона, пыли и бензина воздух показался почти сладким. В нём уже чувствовался юг — сухой, терпкий, с едва уловимой горечью пыли и листвы. — Дальше сами, — сказал водитель. — Как и договаривались. Жоффрей молча кивнул и протянул ему оставшуюся часть денег. Тот пересчитал купюры, сунул их во внутренний карман и, не сказав больше ни слова, захлопнул двери. Через минуту белый фургон уже исчез за поворотом. Жоффрей остался один. Он вдохнул тёплый осенний воздух и на мгновение замер. Тулуза была рядом. Розовый город, его город. Но сейчас он не имел права на слабость. В городе он мог затеряться лишь на время; возле дома любая ошибка стоила бы слишком дорого. До замка Пейраков оставалось около двух часов пешего пути, если идти не по прямой, а обходом — вдоль старых дорог, через полузаброшенные посадки и малолюдные просёлки у Гаронны. В старых бумагах владение всё ещё значилось как Отель Весёлой Науки, прежняя резиденция рода, но для всех вокруг это давно был просто замок: перестроенный, разросшийся за века, с башнями, парком и старыми службами, скрытыми в зелени. Жоффрей шёл быстро, держась в стороне от людных мест. Он избегал оживлённых дорог, не подходил к остановкам, не смотрел лишний раз по сторонам. Надвинув кепку поглубже, он время от времени настораживался: не послышатся ли сзади чужие шаги. Несколько раз ему казалось, что за ним тянется чужое присутствие — слишком упорное, чтобы быть случайностью, — но, оборачиваясь, он видел лишь пустую дорогу, ограды садов и длинные тени деревьев. Наконец впереди показались знакомые очертания замка. Он поднимался над старым парком на приподнятой террасе у реки, мрачный и молчаливый в косом свете уходящего дня. Башни темнели на фоне неба, кованые ворота с гербом едва угадывались сквозь ветви, а дальняя часть владения уходила в густо заросший, почти одичавший участок старого парка. К главным воротам Жоффрей, разумеется, не пошёл. Он обогнул владение с дальней стороны, через ту часть парка, куда давно почти не заходили посторонние. Здесь дорожки терялись в траве, кусты разрастались без ухода, а старые деревья смыкались так плотно, что даже днём под ними держался зеленоватый сумрак. Он двигался быстро, но бесшумно, стараясь не ломать сухие ветки. Один раз, в просвете между стволами, ему почудилась мужская фигура. Она тут же исчезла. Жоффрей не стал проверять, почудилось ему или нет, — только ускорил шаг. У основания старой подпорной стены, почти скрытый плющом и корнями старого платана, находился вход, о котором знали лишь свои. Когда-то им пользовались, чтобы спускаться в подвал со стороны хозяйственной части владения. Теперь снаружи он выглядел как неровный участок каменной кладки, потемневшей от времени и сырости. Жоффрей опустился на колени, отгрёб влажные листья и нащупал в камне утопленную железную скобу. Потянул на себя. Что-то внутри глухо сдвинулось, и узкая дверца поддалась. В этот самый миг где-то позади, в глубине парка, хрустнула ветка. Жоффрей замер, не дыша. Потом, не теряя ни секунды, юркнул внутрь. Изнутри пахнуло камнем, затхлой сыростью и старым деревом. Он нащупал внутренний запор и бесшумно притворил вход. Снаружи почти сразу послышались шаги. Кто-то прошёл совсем рядом, по траве, остановился, словно прислушиваясь. Сердце Жоффрея билось так сильно, что ему казалось — этот стук слышен наверху. Но через минуту шаги стали удаляться. Жоффрей выдохнул. Он провёл рукой по стене, находя дорогу, которую помнил с детства. Тайный ход привёл его прямо в подвал замка. Оказавшись внутри, в затхлом воздухе предков, он позволил себе откинуть капюшон и снять кепку. В полумраке подвала, заваленного старой мебелью и паутиной, он чувствовал себя не графом Пейраком, владельцем этого места, а скорее призраком. Но вместо облегчения на плечи навалилась холодная тяжесть осознания. Та фигура в парке, шаги над головой — не случайность. Его ищут. Ищут активно, системно, иначе откуда бы взяться слежке у стен старого замка, куда даже местные жители боятся заходить? Жоффрей прислонился спиной к сырой стене и закрыл глаза. В голове сами собой складывались обрывки информации, которые он успел изучить за эти два месяца. Официально он мёртв. СМИ растиражировали новость о его гибели, чтобы успокоить общественность и, как теперь становилось ясно, чтобы усыпить бдительность его близких. Анжелика, его бывшие союзники — все они должны были поверить, что графа де Пейрака больше нет. А он сам, если выжил, должен был расслабиться, поверить в свою неуязвимость и совершить ошибку. Он её почти совершил, придя сюда. Горькая усмешка тронула его губы. Теперь у государства появился рычаг, о котором он раньше не думал. Его можно просто убить. Без шума, без суда, без риска для репутации властей. Ведь Жоффрей де Пейрак уже мёртв для всех. Никто не будет требовать правосудия, не будет поднимать скандал. Он открыл глаза. В темноте подвала, среди запаха плесени и камня, он вдруг остро ощутил, насколько хрупка стала его жизнь. Она больше не принадлежит ему. Она превратилась в призрачную тень, которую в любой момент могут развеять. Где-то наверху, в парке, снова хрустнула ветка. Жоффрей замер, превратившись в слух. Сердце колотилось ровно и громко. Но шаги не приблизились. Тишина сгустилась, став почти осязаемой. Он стиснул зубы. Теперь он знал главное: расслабляться нельзя ни на секунду. Он проник в замок, но это лишь начало. Вопрос теперь не в том, чтобы скрываться. Вопрос в том, чтобы выжить, когда за тобой ведётся настоящая охота. Визуализацию и закулисье фанфика вы найдёте в Telegram:@angelique_joffrey (введите ник в поиск) или в группе ВК -https://vk.ru/club236758313