Глава 11. Нити прошлого

Через несколько дней после возвращения из Тулузы Анжелика, едва переступив порог редакции, сразу почувствовала: что-то не так. Сабрина, обычно собранная и невозмутимая, стояла у стойки с таким лицом, будто в приёмной уже сидел судебный пристав. — Что случилось? — резко спросила Анжелика, снимая перчатки. — К вам месье, — выдохнула Сабрина. — Сказал, что дело срочное. Я… я не знала, можно ли его оставить ждать, но он уже прошёл в конференц-зал. — Как он представился? Сабрина замялась. — Он не назвал имени. Анжелика на секунду задержала взгляд на её побледневшем лице, потом спокойно достала телефон, включила запись и убрала в карман брюк. — Хорошо. Никого не впускайте. И если через десять минут я сама не выйду — заходите. Она толкнула дверь конференц-зала и остановилась на пороге. В её кресле, за длинным столом у окна, сидел мужчина. Спиной к двери. Вальяжно, как человек, который в любом помещении первым делом присваивает себе лучшее место. Одной этой позы было достаточно, чтобы Анжелика почувствовала, как внутри поднимается холодная ярость. — Месье, — произнесла она. Кресло медленно повернулось. И перед ней, словно призрак, возник Клод ДюПлесси. На одно короткое мгновение Анжелика действительно застыла. Не от страха — от омерзения. Потом оцепенение схлынуло, уступив место гневу. — Что вы здесь делаете? Он поднялся неторопливо, будто находился в собственном кабинете, а не в её редакции. — Я пришёл поговорить, мадам де Пейрак. Или вы снова предпочитаете Сансон? — Я предпочитаю, чтобы в моём офисе не занимали чужих мест. Он едва заметно усмехнулся. — Приму к сведению. — Сомневаюсь. Говорите, что вам нужно, и уходите. ДюПлесси не спешил. Подошёл к столу, положил на полированную поверхность ладони, слегка наклонился вперёд. — Речь идёт о земельном участке. О том самом, на котором ваш муж начал работы под один из узлов «Нептуна». Я готов выкупить его у вас. Или взять в долгосрочную аренду. На ваших условиях. Анжелика посмотрела на него так, будто не до конца верила, что слышит это наяву. — Вы действительно решили, что я продам вам землю моего отца после всего, что вы сделали? — Мадам, давайте без патетики. — Его голос оставался ровным, почти ленивым. — Мне прекрасно известно, что ваш брак с Пейраком был, скажем так, не вполне традиционным союзом. Вы оба решали свои вопросы. Не более того. У Анжелики дрогнули губы от презрения. — Вы пришли обсуждать землю или мой брак? — Землю. И цену. Назовите любую. — Нет. Он впервые за всё время чуть сощурился. — Вы, кажется, не до конца понимаете, о каких суммах идёт речь. — А вы, кажется, не до конца понимаете, с кем разговариваете. Эта земля не продаётся. Не вам. Никогда. ДюПлесси выпрямился. — Вы слишком эмоциональны. — А вы слишком самоуверенны. — Анжелика сделала шаг к нему. — И ещё слишком поздно явились. Надо было приходить раньше. До суда. До приговора. До того, как вы решили строить своё будущее на руинах чужой жизни. На этот раз в его глазах мелькнуло что-то жёсткое. — Осторожнее, мадам де Пейрак. — Почему? — тихо спросила она. — Потому что я говорю вслух то, о чём давно все думают? Вам ведь не просто нужна эта земля. Вам нужен уже готовый расчёт, готовая привязка, готовая логика проекта. Вам нужен не участок — вам нужен чужой ум. А беда в том, что человек, который действительно понимал «Нептун», был только один. И вы это знаете. На секунду между ними повисла тишина. Она попала точно в цель. ДюПлесси был слишком опытен, чтобы сорваться, но именно поэтому его лицо стало ещё опаснее: гладкое, неподвижное, почти вежливое. — Вы переоцениваете роль вашего мужа. — Нет, — ответила Анжелика. — Это вы её недооценили. Поэтому и пришли ко мне. Он взял со стола свой телефон. — Мне жаль, что наш разговор вышел таким… бесплодным. Но я всё же советую вам подумать. Иногда упрямство обходится слишком дорого. — Это угроза? — Это совет. — Тогда вот вам мой, месье ДюПлесси, — произнесла она уже совсем спокойно. — Держитесь от меня и от моей земли подальше. Он задержал на ней взгляд, чуть склонил голову — холодно, почти насмешливо — и направился к двери. — Всего доброго, мадам де Пейрак. Только когда дверь за ним закрылась, Анжелика позволила себе опереться ладонью о край стола. Сердце билось тяжело, в висках стучало так, будто кровь гнала внутри гнев. В зал почти сразу вбежала Сабрина со стаканом воды. — Боже мой, кто это был? — Человек, который разрушил мою жизнь, — ответила Анжелика и выпила воду залпом. — Он вам угрожал? Анжелика поставила стакан. — Нет. Он был осторожен. Значит, боится. А это уже хорошо. Вечером она не устроила истерики и не написала ничего лишнего. Это было бы в духе испуганной женщины. Анжелика выбрала другое. На своей странице и в канале издания она опубликовала короткий сухой пост: сегодня Клод ДюПлесси лично явился в редакцию с предложением выкупить или арендовать участок, связанный с первоначальной конфигурацией проекта «Нептун»; в случае любого давления или провокаций она считает необходимым зафиксировать этот факт публично. Ни одного громкого эпитета. Только дата, место, предмет разговора. Этого оказалось достаточно. Пост разошёлся стремительно. Его подхватили сначала журналистские телеграм-каналы, затем блогеры, потом те, кто уже несколько недель шумел вокруг статьи Нинон с признанием Карменситы Розен. А убийство архиепископа, ещё не остывшее в новостной повестке, только подлило масла в огонь. Слишком много совпадений для одного дела. Слишком много смертей, слишком много лжи и слишком много людей, которым было выгодно, чтобы Пейрак навсегда остался виновным. Анжелика читала новостные сводки без радости, но с холодным удовлетворением. Наконец-то лёд начал трещать. Медленно, неохотно — но трещать. И всё же громкий шум был лишь одной частью работы. Другая начиналась в тишине. Тулуза не отпускала её. Старые плиты с именами, повторявшими их собственные. Взломанный ноутбук. Незапертый ящик письменного стола. Это не было похоже ни на случайность, ни на игру воображения. Вернувшись в Париж, Анжелика решила больше не ждать. По совету Маре она усилила охрану замка и попросила установить скрытые камеры так, чтобы под наблюдением оказались кабинет, коридор второго этажа и выход в парк. Потом села за компьютер и открыла каталоги архивов Тулузы и Верхней Гаронны. Если эти люди действительно существовали — а она уже почти не сомневалась, что существовали, — следы должны были остаться не только на камне, но и в бумаге. В приходских книгах. В брачных контрактах. В завещаниях. В старых кадастровых актах. В нотариальных реестрах, где история хранится куда честнее, чем в чьих-либо воспоминаниях. Она выписала имена с надгробий, даты, которые успела сфотографировать, сделала таблицу, разложила всё по ветвям и десятилетиям. Сначала шли погребальные записи. Потом браки. Потом упоминания о разделе земли. Одни документы находились быстро, другие вели в сторону, третьи упирались в пометку: «требует личной консультации в читальном зале». Но уже через несколько часов Анжелика поняла главное: род де Пейраков не был красивой легендой, придуманной у камина. Это была настоящая, документированная семья, оставившая после себя плотный след в церковных книгах и земле. Значит, кладбище не лгало. Чуда она не ждала. Тайны не раскрываются за один вечер. Но впервые за долгое время прошлое перестало быть туманом и стало делом — трудным, медленным, почти бухгалтерским. И именно это придавало сил. Она составила план запросов, заказала копии найденных записей, отдельно выписала всё, что требовало личной поездки в Тулузу: приход, нотариальный архив, старые кадастровые книги, возможные семейные фонды. Работа только начиналась. Теперь у неё было сразу несколько фронтов: ДюПлесси, публикации, камеры, архивы, за́мок. И чем больше становилось дел, тем меньше места оставалось для бесплодного отчаяния. Лето незаметно стало клониться к осени. В начале сентября Флоримон пошёл в садик. Первые дни дались тяжело. Он цеплялся за её пальцы, хмурил маленький лоб и шептал со слезами: — Мама, я не хочу туда. Я хочу с бабой. Анжелика садилась перед ним на корточки, поправляла воротник, целовала в тёплую щёку и терпеливо объясняла, что там дети, игрушки, песни, и что мама обязательно придёт за ним после работы. Франсуаза помогала как могла: отвлекала, уговаривала, обещала вечером любимый десерт. Через две недели Флоримон уже заходил в группу без слёз, а однажды сам потянул её к калитке, торопясь к своим новым друзьям. Только тогда Анжелика впервые по-настоящему выдохнула. С работой тоже всё складывалось неожиданно хорошо. Росло число подписчиков, шли интервью, рекламные интеграции, предложения о сотрудничестве. Имя Анжелики всё чаще мелькало в светской хронике — сначала она упоминалась как фигура скандального дела Пейрака, потом — как молодая журналистка с характером и хваткой. Нинон была в восторге и объявила, что это лишь начало. С Николя всё было иначе. После Тулузы они почти не виделись. Близости больше не было. Сначала Анжелика пыталась убедить себя, что можно просто отдалиться, переждать, позволить этой связи умереть самой. Но связь, построенная на чужом упрямстве, сама не умирает. Однажды он встретил её после работы. Подвёз, будто между ними по-прежнему всё было возможно, а когда в машине снова стал навязываться, слишком грубо, слишком уверенно, Анжелика ударила его по щеке. На секунду он замер, не веря. Потом схватил её — так резко, что она ударилась плечом о дверь, — попытался удержать, расстегнуть блузку, взять силой то, что, как ему казалось, уже принадлежало ему по праву. Анжелика укусила его за руку до крови и вырвалась. Через несколько секунд она уже сидела в своей машине, дрожащими пальцами запирая двери. В тот же вечер его номер оказался в чёрном списке. Но на этом всё не закончилось. Через несколько дней Николя подкараулил её у дома. Стоял под фонарём, небритый, усталый, с той мрачной решимостью, которую Анжелика уже научилась ненавидеть. Она увидела его ещё из машины и, вместо того чтобы развернуться, вдруг поняла: хватит. Избегать больше нельзя. Некоторые двери нужно закрывать самой. — Нам не о чем говорить, — сказала она, подходя к подъезду. — Есть о чём. — Он сделал шаг навстречу. — Пять минут. Только не убегай, как от преступника. — После того, что ты сделал, это не самая удачная формулировка. Николя побледнел. — Я сорвался, — хрипло сказал он. — Да, сорвался. Но я не хотел тебя пугать. — А ты напугал. Он провёл ладонью по лицу. — Я ревновал. Понимаешь? Меня вывело из себя, что ты всё время держишь меня на расстоянии. То подпускаешь, то исчезаешь. Я не железный. Анжелика смотрела на него устало и очень спокойно. — Ревность не даёт права хватать женщину силой. — Я извинился. — Ты оправдался. Это не одно и то же. Николя сжал зубы. — Хорошо. Тогда скажи прямо. Что между нами было? Ошибка? Развлечение? Или ты просто пользовалась тем, что я всегда был рядом? В воздухе пахло сырой листвой и остывающим асфальтом. Где-то наверху хлопнуло окно. Анжелика вдруг почувствовала странную ясность — почти ледяную. — Ты был рядом в момент, когда мне было страшно, тяжело и пусто, — сказала она. — И за это я тебе благодарна. Но благодарность — не любовь, Николя. И жалость — тоже не любовь. Он молчал. Лицо его стало жёстким. — Значит, всё из-за него? — спросил он наконец. — Из-за покойника? Я живой. Я здесь. А ты до сих пор ведёшь себя так, будто должна хранить ему верность. Анжелика подняла на него глаза. — Не смей так о нём говорить. — А как мне говорить? — зло бросил он. — Я устал делить тебя с мертвецом, с твоим ребёнком, с твоей матерью, с твоими тайнами. Мне всё время отводили место где-то сбоку, и ты ещё хочешь, чтобы я улыбался? Вот оно, подумала Анжелика. Наконец — правда. Не красивая поза влюблённого мужчины. Не страсть. Не забота. Обыкновенная обида человека, который решил, что если долго стучать в чужую дверь, она рано или поздно отворится. — Я ничего от тебя не хочу, кроме одного, — сказала она. — Чтобы ты больше не приходил. Не звонил. Не ждал меня у работы, у дома или где бы то ни было ещё. — И это всё? — Нет. Ещё я хочу, чтобы ты услышал меня правильно: между нами нет будущего. Не потому, что ты не дождался. И не потому, что мало старался. А потому, что я тебя не люблю. И не полюблю. Он отвёл взгляд, словно получил пощёчину. — Ты хотя бы была со мной честна? Хоть раз? Анжелика ответила не сразу. — Не всегда, — признала она. — И это моя вина. Мне надо было сказать раньше. Но дальше обманывать тебя я не стану. Он коротко, зло усмехнулся. — Ну конечно. Тебе всегда нравились сложные мужчины. А я, видимо, оказался слишком простым. — Нет, — тихо сказала она. — Ты оказался слишком уверенным в том, что имеешь на меня право. Эти слова добили его сильнее, чем крик. Несколько секунд он просто стоял, тяжело дыша, потом кивнул — резко, почти болезненно. — Понял. — Надеюсь. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Анжелика ещё какое-то время стояла у подъезда, сжимая в руке ключи. Ей не было его жаль, после признания стало легче. Как после операции, когда боль ещё есть, но гниль уже вырезана. Нинон, разумеется, не оставляла попыток устроить её личную жизнь. — Я не прошу тебя влюбляться, — заявляла она. — Я прошу тебя хотя бы иногда выходить туда, где есть музыка, мужчины и приличное шампанское. Иначе ты окончательно превратишься в архивный ящик. К осени Анжелика и правда стала чаще появляться на приёмах. Отчасти по работе, отчасти потому, что это было полезно для редакции, отчасти — чтобы не сидеть вечерами дома, слушая собственные мысли. На одном из таких вечеров, в старом особняке с открытой террасой и розовыми кустами в кадках, Нинон подвела к ней молодого человека. Анжелика подняла глаза и почти сразу поняла, почему лицо кажется знакомым: она действительно видела его в журналах — то в литературной подборке, то на фото с вручения какой-нибудь премии, то в светской хронике, где его неизменно называли «самым обаятельным поэтом своего поколения», что уже само по себе было почти неприличным. Он был красив. Но не той выверенной, холодной красотой, от которой устаёшь через три минуты. Светлые волосы, высокий лоб, правильные черты, голубые глаза — всё на месте, но что-то в нём всё время чуть сбивалось с идеальной картинки. То прядь волос лежала не так, то манжета съезжала из-под рукава, то улыбка выходила слишком живой и мальчишеской для человека, привыкшего к объективам. — Клод Лепти, — торжественно объявила Нинон с выражением лица брачной феи. — Поэт, скандалист и, что важно, не женат. — Вы забыли добавить: ещё и хронически опаздываю с дедлайнами, — заметил он и, склонившись, поцеловал Анжелике руку. — Но Нинон решила не пугать вас сразу. — Я вас узнала, — сказала Анжелика. — По эпиграммам на министра культуры. После них вам, кажется, должны были запретить вход на половину приёмов Парижа. Клод усмехнулся. — Меня и запретили. Просто потом передумали. Париж любит скандалы больше, чем принципы. Нинон довольно сверкнула глазами. — Прекрасно. Вы уже разговариваете. Значит, я исчезаю. — Нинон, — предупреждающе начала Анжелика. — Я принесу шампанское, — невинно отозвалась та и растворилась в толпе так быстро, что стало ясно: всё это было подстроено заранее. Анжелика покачала головой. — Похоже, вас действительно привели сюда с определённой целью. — Да, — честно сказал Клод. — Я две недели уговаривал Нинон нас познакомить. Она приподняла бровь. — Смелое признание. — Я решил, что лучше выглядеть настойчивым, чем фальшивым. Это её неожиданно обезоружило. Они отошли к окну, подальше от музыки. С ним оказалось легко почти сразу — не потому, что он говорил что-то особенное, а потому, что не старался казаться особенным. Он не расспрашивал о Жоффрее, не строил сочувственное лицо, не лез туда, куда его не звали. Говорил о литературных скандалах, о том, как один издатель однажды попытался вырезать из его книги половину сарказма, потому что «Франция устала от умных мужчин», с удовольствием слушал её замечания о работе редакции и смеялся не вежливо, а по-настоящему. Когда он смеялся, у него действительно смешно морщился нос. Анжелика заметила это и вдруг поймала себя на том, что ей хочется улыбнуться раньше, чем он закончит фразу. — Вы всегда такой осторожный? — спросила она, когда он, заметив, что её бокал пуст, молча подозвал официанта и только потом продолжил разговор. — Нет. Только когда мне небезразлично, как пройдёт вечер. — А я-то думала, это воспитание. — И это тоже. Моя мать считала, что мужчина, который перебивает женщину и не следит за её бокалом, в лучшем случае годится на рецензента, но никак не на ужин. — На ужин? — переспросила Анжелика. Клод на секунду замолчал, словно сверяясь сам с собой, и это было хорошо: в нём не было той самоуверенной поспешности, которой она уже наелась досыта. — Да, — сказал он. — На ужин. В субботу. Без стихов, если вас пугают поэты. Без неловких комплиментов, если вас пугают красивые мужчины. И без обязательств, если вас вообще всё это раздражает. — А если мне станет скучно? — Тогда вы уйдёте через сорок минут, а я скажу всем, что вечер был прекрасен и виноват исключительно я. Анжелика рассмеялась — искренне, без усилия. — Самокритично. — Жизненно. Он протянул ей телефон, чтобы она вбила свой номер. Экран в углу был треснут. Она почему-то отметила эту мелочь с почти нелепой теплотой. — Вы не чините телефон из принципа? — спросила она. — Из лени, — признался Клод. — И, возможно, из надежды, что женщины сочтут меня менее опасным. — Работает не со всеми. — А с вами? Анжелика подняла на него глаза. Голос у него был лёгкий, но взгляд — внимательный. Без нажима. Без охотничьего азарта. Просто интерес. — Не знаю, — честно ответила она. — Но это хотя бы не раздражает. — Для первого вечера я и так выступаю выше ожиданий. Он снова рассмешил её. И в этом смехе не было ни вины, ни боли, ни привкуса предательства. Только короткая, почти забытая лёгкость. Когда Клод отошёл поприветствовать хозяина вечера, к ней тут же подплыла Нинон. — Ну? — шепнула она, сияя так, будто уже заказала платье на свадьбу. Анжелика смотрела, как Клод что-то оживлённо объясняет седому издателю, жестикулируя чуть шире, чем требовал светский этикет. Манжета у него снова съехала. Прядь волос выбилась из причёски. Он был красив — безупречно, почти опасно красив, — и при этом весь состоял из тех маленьких человеческих неточностей, которые почему-то делали его не менее, а более притягательным. — Он пригласил меня на ужин, — сказала она. — И? Анжелика чуть помолчала. — И рядом с ним легко. Нинон склонила голову набок. — Для тебя это уже очень много. — Да, — тихо признала Анжелика. — Очень много. Анжелика поймала себя на мысли, что впервые за долгое время рядом с мужчиной ей не хотелось обороняться, объясняться, выстраивать стены или бояться чужой власти над собой. Уезжая домой сквозь сентябрьский Париж, она впервые за очень долгое время позволила себе не вспоминать о боли каждую минуту. И этого было достаточно. Следующее утро началось с обычной суеты, Флоримон капризничал из-за свитера, уверяя, что он колется и злой. — Мама, ты меня сегодня сама заберёшь? — спросил Флоримон, уже стоя в прихожей в ботинках, небрежно застёгнутых на разные дырочки. — Сама, — ответила Анжелика, присев перед ним и поправляя ремешки. — Обещаю. Он внимательно посмотрел ей в лицо, будто проверял, можно ли верить, потом серьёзно кивнул, как маленький мужчина, заключающий договор. Когда машина уже выехала за ворота, Анжелика поймала себя на том, что думает совсем не о редакции, не о планёрке и не о статье, которую ей нужно было утвердить к полудню, а о Тулузе. О каменных плитах, о старом саде, о кабинете с выдвинутым ящиком письменного стола. Эта картина не отпускала её ни на час, словно где-то там, под толщей лет, оставалось незакрытое дело. В редакции её встретили три звонка, две правки в интервью, конфликт рекламного отдела с дизайнером и письмо от юриста по одной из публикаций. К полудню Анжелика уже успела поговорить жёстче, чем хотела, с редактором рубрики культуры, трижды проверить макет следующего номера и подписать пачку документов, не чувствуя даже, что делает это автоматически. Сабрина вошла без стука, но так тихо, будто боялась спугнуть не человека, а мысль. — Вам письмо, — сказала она, положив на стол тонкую распечатку с гербом в шапке. — Точнее, уведомление на почту. Из архива. Анжелика подняла глаза сразу. — Из какого? — Верхняя Гаронна. Французский департамент. Я не стала открывать вложения. — Правильно. Сабрина вышла, прикрыв за собой дверь. Анжелика открыла письмо на ноутбуке. К нему были прикреплены три файла: сухое сопроводительное уведомление, скан выписки из нотариального досье и фрагмент инвентарной описи, составленной во второй половине XIX века. Она читала сначала быстро, почти жадно, выхватывая знакомые слова: «Пейрак, Монтелу, преемственность, инвентарь». Первым документом оказался фрагмент нотариального дела по спору о наследовании боковой ветви. Бумага была поздняя, уже не семнадцатый век, а девятнадцатый, но именно поэтому и казалась особенно надёжной: не легенда, не семейное предание, а скучный юридический текст, составленный ради имущества. Анжелика подалась ближе к экрану. В документе действительно упоминалась Анжелика де Сансе де Монтелу, в замужестве де Пейрак. Имя ударило её сильнее, чем она ожидала. Не потому, что она его не знала. Она уже видела его на надгробии. Но одно дело — старый камень, почти мистический в своём молчании. И совсем другое — нотариальная строка, холодная и беспристрастная, как печать суда. Она открыла вторую страницу. Там шла речь о боковой женской линии, отделившейся спустя несколько поколений. Несколько имён были выписаны трудно, почерк нотариуса местами расплывался, но одна последовательность читалась ясно: де Сансе позднее — Сансе ещё позднее, в гражданской записи — Сансон Анжелика сидела неподвижно. На столе звонил телефон. За стеклянной перегородкой кто-то смеялся. Сабрина о чём-то спорила с курьером. Мир вокруг продолжал жить своим чередом, но в этот момент ей показалось, что весь этот шум уходит очень далеко, как будто её внезапно накрыло стеклянным колпаком. Она ещё раз прочла строку. Потом ещё раз. Не созвучие. Не игра воображения. Не случайная фантазия, в которую можно было бы поверить от усталости. Она медленно опустилась на спинку кресла и прикрыла глаза. Значит, дело было не только в Жоффрее. Не только в фамильном кладбище, где их имена стояли рядом так, будто кто-то нарочно издевался над временем. Это касалось и её. Анжелика открыла третий файл. Среди приложенных сканов один документ сразу выбивался из общего ряда. Это была поздняя инвентарная помета, сделанная уже в XIX веке при разборе семейных бумаг. Почерк был неровный, местами выцветший, но несколько строк читались отчётливо: «Три рукописные тетради, приписываемые госпоже Анжелике де Сансе де Монтелу, графине де Пейрак, некогда хранившиеся вместе с семейными бумагами в старом доме; при последующей сверке не обнаружены». Ниже, другой рукой, было добавлено ещё короче: «Их точное местонахождение более не известно». Анжелика перечитала эти строки несколько раз. Старый дом. Что это значит? Какой дом? И вдруг Анжелику точно ударило током: а если речь о замке Пейраков — о той его древней части, которая существовала ещё до того, как усадьба обрела нынешний облик? Она медленно перечитала строку ещё раз. Если это так, искать предстояло почти вслепую. За столетия замок менялся, перестраивался, разрастался, и теперь найти в нём след старых бумаг было всё равно что искать иголку в стоге сена. Но Анжелика не умела отступать. Если этот дневник действительно существовал, она должна была его найти. Слишком многое уже перестало быть совпадением. Имена, даты, надгробия, документы — всё упрямо вело её к одной и той же мысли: судьба Анжелики де Сансе, жившей в XVII веке, и её собственная были связаны куда теснее, чем ей хотелось бы верить. Значит, где-то в глубине старого дома могла скрываться не просто чужая исповедь, а ключ к её собственной истории. Визуализацию и закулисье фанфика вы найдёте в Telegram:@angelique_joffrey (введите ник в поиск) или в группе ВК -https://vk.ru/club236758313