Глава 12. Под дождем

После получения информации из архивов Анжелика первым делом решила расспросить Франсуазу. Ей нужно было узнать всё, что та знает о семье отца. Род Сансон, в отличие от Пейраков, тянулся по мужской линии, и это молчаливое древо хранило свои тайны куда плотнее, чем разветвлённая история материнской семьи. Вопросы дочери заметно удивили Франсуазу. Она знала о семье Пьера Сансона на удивление мало. Его родители умерли рано, ещё до их свадьбы, а из близких родственников — по крайней мере, тех, о ком когда-либо упоминалось в их доме, — в живых давно никого не осталось. Пьер не любил говорить о прошлом. Не потому, что он был злым или недоверчивым, а просто считал некоторые вещи навсегда закрытыми и говорил о них с сухой сдержанностью. — Я знаю только одно, — наконец сказала Франсуаза, задумчиво перебирая в пальцах кухонное полотенце. — Их корни были где-то на юго-западе. Сейчас это Новая Аквитания. Кажется, ещё отец Пьера говорил о каких-то старых земельных бумагах, но я их никогда не видела. Да и сам Пьер, если честно, не производил впечатления человека, который дорожит семейными преданиями. Анжелика кивнула. Больше спрашивать было бессмысленно. Она и так увидела главное: мать не скрывает правды, она действительно почти ничего не знает. Но это неведение почему-то лишь сильнее разожгло её любопытство. Если по линии Пейраков прошлое уже начало проступать из камня, нотариальных записей и архивных пометок, то линия Сансон, напротив, упрямо уходила в туман. А туман всегда раздражал её сильнее, чем даже самая неприятная правда. Подобная пустота не выглядела случайной. Слишком многое в последние месяцы перестало быть случайностью. Значит, нужно было искать дальше. И прежде всего — дневник той самой Анжелики де Сансе. Если три тетради действительно когда-то хранились в старом доме, и чья-то рука в девятнадцатом веке сочла нужным отдельно упомянуть их в описи, значит, это были не пустые сентиментальные записи, а нечто такое, что считали ценным. Или опасным. А может быть — и тем и другим сразу. Мысль о старых тетрадях не отпускала её весь день. Она возвращалась к ней между телефонными звонками, правками статей и короткими совещаниями — так прокручивают в голове обрывок забытой мелодии: почти машинально, но снова и снова. Но где их искать? В замке? В какой именно комнате? В старой части дома, куда она при жизни Жоффрея почти не заходила? Среди шкафов, сундуков, секретеров, оставшихся от прежних поколений? Она слишком плохо знала замок, чтобы даже мысленно выстроить этот поиск. Для неё фамильный замок Пейраков до сих пор был не домом, а огромным, красивым и чужим лабиринтом, где за каждой дверью могла скрываться либо вековая пустота, либо чья-то давно забытая тайна. И всё же Анжелика чувствовала: если дневники Анжелики де Сансе уцелели, искать их нужно именно там. К вечеру Анжелика вышла из редакции с тяжёлой от усталости головой, но с тем странным внутренним напряжением, которое появлялось у неё всегда, когда она чуяла: где-то рядом лежит ключ к разгадке. Именно поэтому, подъезжая к садику Флоримона, она сначала не поняла, что что-то не так. Калитка была уже закрыта. На площадке за оградой оставалось всего несколько детей. Осенний воздух пах мокрой листвой и резиной детских мячей. Всё выглядело буднично — до того момента, пока из дверей не выбежала воспитательница. Молодая женщина, обычно спокойная и приветливая, сейчас была бледна так, будто только что пережила несчастный случай. — Мадам де Пейрак... — выдохнула она, почти подбегая. — Простите, ради Бога... пожалуйста, не пугайтесь... с Флоримоном всё хорошо, он цел, но... У Анжелики внутри всё оборвалось. — Что с моим сыном? — Он выбежал за калитку. Буквально на несколько секунд. Я отвернулась — там другой родитель забирал девочку, калитка осталась неплотно прикрыта. У детей укатился мяч... он побежал за ним, и... Дальше Анжелика уже не слушала. Ледяная волна ударила в затылок, прошлась по позвоночнику и обожгла ладони. — Где он сейчас? — В группе. С ним всё хорошо, клянусь вам. Он даже не понял, как нас напугал. Анжелика прошла внутрь так быстро, что воспитательница едва поспевала за ней. Флоримон сидел на ковре у низкого столика и сосредоточенно пытался надеть на деревянную собаку красную пластмассовую шляпу. Увидев мать, он сразу просиял и с безусловной детской доверчивостью радостно протянул к ней руки: — Мама! Анжелика опустилась перед ним на колени и крепко прижала сына к себе. Он засмеялся, не почувствовав в её объятии ничего, кроме привычной ласки. — Ты меня напугал, — тихо сказала она, целуя его в лобик. — Зачем ты выбегал за калитку? — А я мячик искал, — серьёзно объяснил Флоримон. — Он убежал. Воспитательница, стоявшая рядом, заговорила поспешно, словно пыталась оправдаться не только перед матерью, но и перед самой собой: — Это всё произошло очень быстро. Мы были во дворе. Дети играли. Мяч выкатился к самой калитке, а в этот момент одна мама выходила, и я на секунду отвлеклась на неё. Флоримон юркнул следом. Я сразу побежала, мы все побежали. Он даже далеко не ушёл — несколько метров, не больше. Просто остановился и заплакал. А потом какой-то мужчина... он поднял мяч и отдал ему. Я увидела уже со спины. Он сразу отошёл. — Какой мужчина? — резко спросила Анжелика. — Высокий, худой... я не успела рассмотреть лицо. Всё произошло за секунды. Анжелика медленно повернулась к сыну. — Какой дядя, Фло? Флоримон посмотрел на неё ясными чёрными глазами — точь-в-точь как у его отца, и у неё болезненно сжалось сердце. — Хороший дядя, — сказал он с убеждённостью, не оставлявшей места сомнениям. — Он мячик дал. — Ты его раньше видел? Мальчик кивнул сразу, будто вопрос был совсем простым. — Да. У бабы. Анжелика почувствовала, как у неё затряслись руки. — У бабы? Сынок, где ты ещё видел этого дядю? Флоримон вытянул ручку куда-то в сторону окна, потом к калитке, потом сам запутался в своём жесте и нахмурился. — Там, где баба живёт. На улице. Он смотрел. — И сколько раз он так смотрел? Анжелика поняла, что её двухлетний сын не сможет ответить на этот вопрос. Но ей нужно было выяснить как можно больше. — Сынок, а ты не боялся этого дядю? — Нет. Он хороший. Эти два слова прозвучали так просто, так доверчиво, что воспитательница, видимо, решила вмешаться: — Возможно, он просто живёт где-то рядом, ребёнок его несколько раз видел и запомнил. Они же всё замечают, особенно лица. А сегодня... сегодня он, наверное, просто помог. Анжелика подняла на неё взгляд. — Просто помог? — переспросила она тихо. Женщина смешалась. — Я не это имела в виду, мадам. Я только хочу сказать, что он не пытался увести ребёнка. Он отдал мяч — и всё. Когда мы подбежали, его уже не было. В этом и заключалось худшее. Если бы кто-то пытался схватить Флоримона, всё было бы страшно, но понятно. Полиция. Протокол. Враг. Угроза. А здесь получалось иначе. Дальше Анжелика уже не слушала. Кто-то появлялся возле детского сада и у дома её матери — и не единожды. Один и тот же человек следил за её сыном, выждал момент, чтобы подойти ближе, чем раньше. Пока он не совершил ничего, что можно было бы назвать преступлением. И это «пока» пугало сильнее всего. Анжелика одела Флоримона почти механически. Когда они вышли на улицу, она присела перед сыном на корточки. — Фло, послушай меня внимательно. Если ты ещё увидишь этого дядю, ты не подходишь к нему. Ни за мячиком, ни просто так. Сначала зовёшь воспитателя, маму или бабу. Понял? — Но он хороший, — упрямо повторил Флоримон. Анжелика взяла его маленькое лицо в ладони. — Может быть. Но хорошие дяди тоже должны сначала говорить с мамой. Это правило. Он посмотрел на неё серьёзно, почти по-взрослому, кивнул и, видимо, сразу забыв о том, что мать говорила, побежал к машине. Только в машине, когда Флоримон уже отвлёкся на игрушечный грузовик и принялся возить его по сиденью, Анжелика позволила себе закрыть глаза и поразмыслить спокойно. Кто наблюдал за её ребёнком? Она вдруг вспомнила мужчину в капюшоне, который два года назад угрожал ей ножом, требуя от неё оставить попытки спасти мужа от несправедливого приговора. Неужели это снова угрозы? Но ведь этот человек ничего не требует от неё. Сын говорит, что он хороший. Может, это действительно какой-нибудь сосед? Анжелика поймала себя на мысли, что практически не знает ни своих соседей, ни соседей матери. Размышляя всю дорогу, она приняла решение пока не паниковать, а просто наблюдать. Приехав домой, она сразу же позвонила Франсуазе и попросила быть особенно осторожной: не оставлять Флоримона одного ни на минуту, никому не открывать дверь без звонка и сразу говорить ей, если возле дома или садика появится подозрительный человек. Для себя же Анжелика решила, что ближайшие дни будет забирать сына из садика исключительно сама. Только когда Флоримон уснул, а в квартире стало тихо, она вспомнила, что на этот вечер у неё назначен ужин с Клодом Лепти. Первым желанием было отменить всё немедленно. Какая ещё лёгкая светская беседа, когда у неё до сих пор дрожат руки от одной мысли, что кто-то мог наблюдать за её ребёнком? Но Франсуаза, выслушав её, отреагировала спокойнее, чем Анжелика ожидала. — Анжелика, ты правильно сделала, что насторожилась, — сказала мать. — Но если ты теперь начнёшь шарахаться от собственной жизни, тот неизвестный уже победил. Поезжай. Я побуду с Флоримоном. И сегодня, и в ближайшие дни мы будем внимательны. Анжелика долго колебалась. Несколько раз брала телефон, чтобы написать Клоду короткое, вежливое: «Простите, сегодня не смогу». Но так и не отправила. Ей вдруг стало невыносимо от самой мысли, что страх снова начнёт распоряжаться её вечером, её решениями, её дыханием. Слишком долго её жизнь уже строилась вокруг чужой воли, чужих ударов, чужих угроз. Она медленно поднялась, прошла в ванную и включила свет. Если опасность действительно была, она встретит её не истерикой, а ясной головой. А если это была случайность — тем более не позволить этой случайности превратиться в новую тюрьму. Через час Анжелика уже ехала на ужин в такси. Ресторан, который выбрал Клод Лепти, оказался не модной витриной для красивых лиц, а старым тихим местом на левом берегу — с тёмным деревом, матовым светом и окнами в пол, за которыми уже клубилась сырая парижская ночь. Он поднялся ей навстречу сразу, как только она вошла, и в этом простом движении было больше истинного воспитания, чем во всей галантности светских мужчин, которых она видела за последний год. — Я боялся, что вы передумаете, — сказал он, принимая у неё лёгкое пальто. — И всё-таки рискнули? — Разумеется. Поэты питаются плохо, но надеждой — регулярно. Она невольно улыбнулась. За ужином он был именно таким, каким запомнился ей в первый вечер: живым, ироничным, красивым — и при этом рядом с ним Анжелика чувствовала себя удивительно спокойно. Он не расспрашивал о том, чего ей не хотелось касаться, не пытался блеснуть эрудицией (хотя мог бы), не строил из себя мужчину, который непременно должен её поразить. А просто был рядом — вовремя наполнял её бокал, улавливал паузы в разговоре и чувствовал, когда ей нужна не радость, а тишина. Клод рассказывал, как однажды читал стихи на фестивале в Арле, и половина публики решила, что это политическая сатира, хотя стихотворение, вообще-то, было про дождь и неверность. — И чем всё закончилось? — спросила Анжелика. — Скандалом, колонкой в двух газетах и неожиданным ростом продаж, — признался Клод. — Франция обожает морально возмущаться тем, что собирается купить завтра утром. — Вы циничны. — Нет. Просто давно наблюдаю за людьми. — А я думала, поэты обязаны их идеализировать. — Только до двадцати лет. Потом приходится выбирать: либо иллюзии, либо хорошие тексты. Он говорил это легко, но в какой-то момент Анжелика поймала себя на том, что действительно отдыхает. Не забывает. Не исцеляется. Именно отдыхает — как человек, который долго нёс тяжёлый груз и вдруг на несколько минут получил право опустить его на землю. Когда подали десерт — тонкий грушевый тарт и кофе, — она на минуту отвлеклась, глядя в окно. За стеклом уже срывался дождь: сначала редкий, почти осторожный, потом всё гуще, всё плотнее, пока тёмная улица не начала дрожать под косыми струями. — Вам идёт дождь, — вдруг сказал Лепти. Анжелика перевела на него взгляд. — Вы всем женщинам так говорите? — Нет, — ответил он. — Только когда рядом действительно красивая женщина. Сказано это спокойно, без капли самодовольства, и привычное желание отстраниться не возникло. Наоборот — стало тепло, почти умиротворённо. Ужин закончился поздно. Когда они вышли из ресторана, Париж уже окончательно погрузился в сырую, тёмную ночь. Клод Лепти настоял на том, чтобы отвезти Анжелику домой. Она не спорила — усталость после длинного дня, наконец начала сказываться, да и дождь, едва заметный в центре, по дороге к её кварталу разошёлся всерьёз. В машине Клода было тепло, пахло дорогим табаком, мокрой шерстью пальто и чуть терпким мужским парфюмом. Радио играло что-то негромкое, почти неразличимое, но ни он, ни она не вслушивались. После вечера, который неожиданно оказался легче и приятнее, чем она ожидала, молчание между ними не тяготило. Когда автомобиль остановился у её дома, дождь уже лил ровной плотной стеной. Свет фонаря дробился на мокром асфальте, крыши машин блестели, как лакированные. — Похоже, сегодня мне опять придётся злоупотребить вашей вежливостью, — сказал Клод, выходя первым и открывая перед ней дверцу. — Я не могу отпустить вас под такой дождь одну даже на десять шагов. Они быстро перебежали под козырёк у входа. Здесь было сухо, но воздух всё равно был полон влажной прохлады и свежего запаха ливня. За их спинами глухо шумела улица, впереди темнела дверь подъезда, а между ними на несколько секунд повисла та особая пауза, когда вечер уже закончился, а расстаться сразу почему-то невозможно. Анжелика поправила волосы, на которые всё же попали капли, и чуть улыбнулась: — Благодарю. Ваша репутация безупречного кавалера сегодня только укрепилась. — Я старался, — серьёзно ответил он. — Хотя боюсь, под конец всё же сорвусь на банальность. — На какую именно? Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок. Не красивую карточку, не заранее приготовленную записку — обычный лист, вырванный из маленького блокнота. Анжелика удивлённо посмотрела на него: — Что это? — Моё оправдание, — сказал он. — На случай если вы решите, что ужин был слишком хорош, чтобы закончиться просто словом «до свидания». — Вы написали стихи? Когда успели? Клод улыбнулся — легко, немного виновато: — Пока вы смотрели в окно и делали вид, что не замечаете дождя. Он развернул листок и прочитал негромко, почти без выражения, почти как признание, которое не собирался произносить вслух, но всё же не смог удержать: «Вы входите — и даже поздний мокрый двор вдруг делается тише и как будто светлее. И дождь у ваших плеч, сплетая свой узор, всю эту тёмную ночь делает нежнее. Я, может быть, смешон с моим исписанным листком, с вечерней рифмой, с этим старомодным пылом, но вы стоите здесь — и всё, что было сном, на миг становится возможным и красивым». Анжелика смотрела на него почти с восторгом, но всё равно решила уколоть: — Вы действительно сочинили это стихотворение за ужином? Сегодня вечером? — Боюсь, да, — сказал он. — У меня дурная привычка: когда рядом красивая женщина, я вместо здравого смысла начинаю подбирать рифмы. Она тихо рассмеялась — впервые за весь день по-настоящему, без усилия. — Вы невозможный человек, Клод. — Напротив. Я сегодня весь вечер был очень сдержан. Он сказал это мягко, без вызова, и именно поэтому в его словах не было пошлости. Только тёплая, взрослая честность. Лепти сделал шаг ближе. — Вы действительно неотразимы, Анжелика, — сказал он тихо. — Не только потому, что очень красивы. А потому, что рядом с вами всё становится... значительнее. Даже дождь. Она подняла на него глаза. И снова обратила внимание, что он был красив — той ясной, ухоженной, опасно обаятельной красотой, которая не обещает вечности, но умеет сделать несколько минут почти безупречными. Он осторожно коснулся её щеки, словно всё ещё оставлял Анжелики возможность отстраниться. Она не отстранилась. Молодой человек воспринял это как согласие и решился на большее, он поцеловал её. Поцелуй был коротким, тёплым, почти невесомым — не жадным, не требовательным, скорее приятным поцелуем мужчины, которому она на этот миг позволила быть ближе, чем остальным. Анжелика приняла его. Просто потому, что ей было хорошо. Легко. А лёгкость — это то чувство, которое она давно не испытывала. Когда он отстранился, Анжелика не отвела взгляда. На её губах появилась лёгкая, чуть удивлённая улыбка — не обещание, но и не отказ. — Боюсь, теперь мне придётся написать ещё одно стихотворение, — тихо сказал Клод. — Тогда постарайтесь, чтобы оно было не хуже этого, — ответила она. Он посмотрел на неё внимательнее, словно проверяя, не ослышался ли. — Значит, у меня есть шанс прочитать его вам? Анжелика чуть склонила голову, и в этом движении было то редкое женское лукавство, которое появляется не от игры, а от внезапно проснувшейся лёгкости. — Не теряйте надежды, месье Лепти. Он улыбнулся — не самоуверенно, а почти благодарно. Потом взял её руку и, как человек старой школы, коснулся губами пальцев. — Спокойной ночи, Анжелика. — Спокойной ночи, Клод. Она уже повернулась к двери подъезда, но он всё же окликнул её негромко, будто боялся спугнуть это хрупкое настроение: — И всё-таки... сегодня вечером Париж был ко мне милосерден. Анжелика обернулась через плечо. — Не переоценивайте Париж, — сказала она с мягкой улыбкой. — Возможно, дело было не в нём. С этими словами она открыла дверь и скрылась в полутёмном подъезде. Свет на лестничной площадке вспыхнул и тут же погас за её спиной. Молодой человек ещё несколько секунд стоял под козырьком, глядя на закрывшуюся дверь, потом медленно выдохнул, словно только теперь позволил себе поверить, что этот вечер действительно случился. Он поднял воротник пальто, прячась от дождя, и направился к машине, но на полпути остановился. Ему показалось, что за спиной кто-то есть. Резко обернувшись, он успел заметить лишь высокий силуэт на другой стороне улицы — мужчину в тёмном пальто, который, казалось, смотрел прямо на него сквозь завесу ливня. Клод прищурился, пытаясь разглядеть лицо, но в тот же миг незнакомец сделал шаг назад и растворился в густой тени старого платана. Лепти передёрнул плечами, решив, что ему просто померещилось, и сел в машину. Через минуту красные огни медленно растаяли в мокрой темноте. Но на другой стороне улицы, в непроглядной тени, всё ещё стоял мужчина. Он не сделал ни шага вперёд. Не окликнул. Не пошевелился даже тогда, когда мотор машины Клода стих в отдалении. Вода стекала по его лицу, волосам, воротнику тёмного пальто. В полумраке невозможно было понять, что блестит у него на щеках — только дождь или слёзы. Мужчина смотрел на закрытую дверь подъезда так, будто за ней исчезло нечто гораздо большее, чем просто женщина. И только теперь, под этим ледяным осенним дождём, до него с беспощадной ясностью дошло: время, которое, как он наивно полагал, у него ещё есть, безвозвратно ушло. Он опоздал. Мужчина ещё немного постоял, глядя на окна, за которыми горел тёплый свет, а потом медленно развернулся и исчез в темноте. Визуализацию и закулисье фанфика вы найдёте в Telegram:@angelique_joffrey (введите ник в поиск) или в группе ВК -https://vk.ru/club236758313