Глава 13. Призрак среди живых

Франсуа Дегре, бывший адвокат, а ныне следователь префектуры полиции Парижа, сидел в кабинете, пропитанном запахом архивной пыли, дешёвого табака и остывшего кофе. Дела громоздились везде: на столах, стульях и даже подоконниках, напоминая бумажные баррикады. Обычно он делил это тесное пространство с тремя коллегами, но сейчас, в редкие минуты тишины, остался один. Перед ним лежали выписки из дела о пожаре в тюрьме Пуасси. Его интересовал лишь один заключенный — № 201903417. Дегре в десятый раз перечитывал страницу, спотыкаясь об одну и ту же фразу: «смешанный генетический профиль». В теории это не было сенсацией — при массовой гибели и сильном термическом повреждении останков ДНК часто перемешивается. Но в таких случаях протокол предписывает дополнительную экспертизу и расширенный забор материала. Вместо этого в деле стоял лаконичный и подозрительно удобный вывод: «Идентификация признана достаточной». Достаточной для истины? Или для того, чтобы поскорее похоронить вопросы вместе с телом? Дегре откинулся на спинку стула. Формально, всё сходилось: хаос пожара, ковидные ограничения, татуировка как особая примета. Но именно эта «гладкость» раздражала его больше всего. Система обычно страхуется, если есть сомнения. Здесь же сомнение зафиксировали на бумаге — и тут же объявили несущественным. С этими мыслями Дегре и отправился к сестре на следующее утро. Прежде чем подняться к сестре, он набрал её номер телефона, но в ответ услышал лишь длинные гудки. Поднявшись на этаж, он позвонил в дверь, и только тогда услышал за дверью быстрые шаги сестры, спешившей открыть дверь. — Ты рано, — она попыталась улыбнуться, но попытка вышла жалкой. Франсуа привычно поцеловал её в висок и сразу заметил припухшие веки и ту специфическую бледность, которая выдаёт недавние слёзы. — Кофе будешь? — она почти сбежала на кухню. Дегре медленно снял пальто. В квартире он не был два месяца, и всё здесь казалось прежним, кроме одной мелочи. Узкая полка в прихожей — годами она косила влево, а теперь висела идеально ровно. Старый шуруп заменили на новый, крепление подтянули. — Ты всё-таки вызвала мастера? — спросил он, проходя на кухню. Клара вздрогнула. Чашка звякнула о стол слишком резко. — Какого мастера? — Полка. Ты всегда говорила, что я никудышный плотник, а сама к инструментам не прикасалась. — А... это. Нет. Я сама справилась. Она лгала. Дегре знал сестру слишком хорошо: Клара не умела обращаться с отвёрткой. — У тебя появился мужчина? — спросил он мягко. — Франсуа, не начинай. — Я просто спрашиваю. — Даже если и так, это не преступление, — она отвернулась к окну. Это было правдой. Но Франсуа не отпускало чувство фальши. Не сам факт романа, а эта поспешная, суетливая ложь. В квартире навели порядок, но забыли вернуть в неё естественность.

* * *

Для Жоффрея де Пейрака жизнь превратилась в движение по кругу. Выбравшись из подземелий собственного замка, он сменил одну камеру на другую. Теперь его охраняли не решётки, а стены старого дома и собственная «смерть». Официальная гибель не спасла его, а лишь изменила правила игры. Пока он был живым заключённым, его защищал закон. Теперь он стал тенью, которую можно было устранить без протоколов и лишнего шума. У ворот замка всё чаще появлялись «вежливые люди». Жак спроваживал их с деревенской простотой, но Жоффрей понимал: за ним следят. Деньги он нашёл в старом фамильном тайнике — резерв на случай катастрофы. Наличные, ценности и шифрованный контакт. Выждав, когда слежка ослабнет, он решился на вылазку в Париж. Ему нужна была Клара. И ему был нужен Хауэр. К Кларе он вернулся уже окрепшим. Те месяцы, когда она выхаживала его — раненого, лихорадочного, — остались в прошлом. Они стали их общей тайной. Теперь она была его опорой. Клара знала правду: он не искал в ней замену Анжелике, его сердце было занято. И всё же она осталась. Не из надежды, а из той редкой верности, которая не требует обещаний. Их близость стала убежищем для двух одиночеств. Пейрак снял для неё квартиру на другом конце города, которая фактически стала их штабом. Клара добывала сведения, передавала записки и слушала то, что не предназначалось для чужих ушей. Жоффрей всё яснее понимал, что без Клары ему уже было бы гораздо труднее. А нуждаться в женщине, которую не можешь полюбить так, как она заслуживает, — это тоже разновидность вины. С Хауэром он встретился лишь со второй попытки. Фриц сначала действительно схватился за сердце, увидев его в дверях, потом долго молчал, сняв очки и вцепившись пальцами в столешницу, будто боялся, что если отпустит, то всё происходящее исчезнет. — Вас похоронили, — произнёс он наконец. — Я в курсе, — сухо ответил Жоффрей. Они не стали говорить о чувствах — для обоих это было бы лишним. Речь шла о деньгах, маршрутах, о людях (кому доверять, а кому нет), об активах: какие исчезли навсегда, а какие ещё можно отследить. Хауэр сообщил, что всё, о чём Жоффрей распорядился сразу после приговора, исполнено: Дегре получил обещанный гонорар, а Анжелика — те средства, которые Жоффрей оставил для неё и Флоримона. Эта новость принесла ему короткое, почти болезненное облегчение: по крайней мере, его жена и ребёнок больше не зависят от чужой жалости. Значит, у него есть время на возвращение. На то, чтобы найти правду. Первым делом он поручил Хауэру вытащить Куасси-Ба из тюрьмы. Это следовало сделать чисто, через легальные фонды, чтобы ни одна ниточка не вела к «погибшему» графу. Одновременно Жоффрей заново разбирал дело «Нептуна». И чем больше Жоффрей раскладывал всё по полочкам, гибель Бернара Андижоса и старые истории, связанные с проектами, — тем сильнее его раздражало одно обстоятельство. Он снова и снова возвращался к двум смертям — Бернара и Пьера Сансона, отца Анжелики. На первый взгляд между ними не было ничего общего, кроме того, что обе оказались на руку тем, кто хотел расчистить себе путь. Но Жоффрей видел больше. Оба погибли, сорвавшись с высоты. Только Бернара, по его убеждению, столкнули, а Пьер Сансон, как установила экспертиза, упал сам — потому что балка была подпилена. В обоих случаях смерть выглядела так, будто её можно списать на несчастный случай. И именно это его насторожило. И тогда Жоффрей впервые по-настоящему усомнился: а был ли ДюПлесси вообще причастен к этим смертям? Выгоду из его падения тот, безусловно, извлёк. Но выгода ещё не означает вину. ДюПлесси был хищником и рейдером, человеком, умеющим душить чужой бизнес долгами, судами, подставными структурами и чиновничьим давлением. Это был его почерк — холодный, расчётливый, бескровный. А здесь пахло другим. Не финансовой войной, а чем-то более тёмным, почти личным. Смерть Пьера Сансона и гибель Бернара Андижоса словно складывались в отдельную линию — жестокую, прямую, чуждую той осторожной изобретательности, с которой обычно действовал ДюПлесси. И чем дольше Жоффрей об этом думал, тем яснее понимал: возможно, он всё это время смотрел не туда. Возможно, ДюПлесси был лишь одним из тех, кто воспользовался последствиями. Но сама рука, нанёсшая удар, принадлежала другому человеку. Эта мысль по-настоящему испугалась Пейрака. Потому что если убийца — не далёкий политик и не корпоративный хищник, а кто-то из прежнего окружения Жоффрея, то где он сейчас? И не рядом ли он с ней? Анжелика. Он думал о ней так часто, что это разрушало дисциплину, осторожность и весь тот ледяной порядок, который он выстроил в себе ещё в Пуасси. Иногда по ночам ему казалось, что он всё ещё слышит её голос из той короткой телефонной тишины — напряжённый, настороженный, уже почти узнавший. Иногда вспоминал её письма. Иногда — Флоримона, которого видел только на фотографиях и слышал лишь однажды, всхлипом на том конце линии. Жоффрей мог бы прийти. Физически — мог. Рано или поздно. Под маской, с чужим именем, ночью, через служебный вход, через сто осторожностей. Но что бы он принёс ей? Не мужа. Не защиту. Не возвращение. Беду. Если бы он появился рядом с ней в первые месяцы, она не смолчала бы. Не потому, что глупа. Потому что любит. Она начала бы спасать его, прятать, лгать, рисковать собой, ребёнком, всем. А он не имел права превращать её в соучастницу собственного воскрешения. Он уже однажды выбрал молчание, когда не ответил ей по телефону из тюрьмы. Теперь молчание стало ещё более жестоким, но и ещё более необходимым. Пока он не поймёт до конца, кто и как его предал, не соберёт в руках хотя бы часть правды, он не мог прийти к жене. Самым тяжёлым испытанием стали похороны. Когда Жак сказал ему, что мадам де Пейрак приедет в замок и будет хоронить «его» прах, Жоффрей ничего не ответил. Только встал и ушёл из главного дома. На весь день. В старый домик на дальнем краю парка, где когда-то жили садовники. Он знал: если увидит её — пусть даже издали, пусть на секунду, в чёрном, с тем лицом, которое он помнил живым, упрямым, любимым, — он не выдержит. Сорвётся. Назовёт её по имени. Перечеркнёт всё: свою смерть, осторожность, хрупкий контур правды, который только начинал складываться в его руках. Он остался в тени. И это было хуже всякой тюрьмы. Потому что в тот день в фамильную землю Пейраков опустили не его прах. Опустили чужой. Прах человека, погибшего в той катастрофе вместо него, — Халифа. Жоффрей понимал это слишком остро. В этом не было ничего красивого, ничего символического, только чудовищная правда: его спасение уже имело цену, и этой ценой стала чужая смерть, чужое тело, чужая урна, над которой его жена плакала как над ним. Поздно ночью, когда все уехали, Жоффрей пошёл на кладбище один. Свежая земля ещё пахла сыростью. На камне было его имя. Под ним — не он. И всё же он стоял перед этой могилой так, будто судили именно его. Он не знал, кому тогда шепнул «прости». Халифу. Анжелике. Дому. Самому себе. Наверное, всем сразу. Через два дня после похорон в замок приехали снова. На этот раз без вежливых улыбок и расплывчатых формулировок о цели визита. Двое были в штатском, третий — жандарм в форме. Повод нашли безупречный: анонимный сигнал о постороннем на территории пустующего замка. Отказать Жак не мог. Жоффрей, уже практически перестал беспокоиться о том, что в замок придут с обыском, и находился в это время в своём рабочем кабинете на втором этаже. Предупредить его заранее Жак не успел. Сверху уже раздавались чужие шаги — уверенные, тяжёлые и громкий голос Жака, предупреждающий его. — Месье, я же говорю вам, смотреть здесь нечего… — Тогда мы быстро убедимся в этом сами, — лениво ответил кто-то. У Жоффрея на миг потемнело в глазах. Шаги уже звучали в вестибюле. Он метнулся к двери, но тут же понял: поздно. С лестницы его увидят. К окну — безумие: парк просматривался. Оставался один выход. Старый встроенный шкаф в стене у книжного стеллажа, за которым пряталась узкая техническая ниша — когда-то через неё можно было выйти к служебной лестнице. Он успел распахнуть панель и втиснуться внутрь за секунду до того, как за дверью кабинета послышались шаги. Дверь открылась. Сквозь узкую щель между деревом и камнем Жоффрей видел только часть комнаты: край письменного стола, ножку кресла, полоску ковра. Но и этого хватало. В кабинет вошли двое. Один остановился у окна. Второй медленно прошёлся вдоль стеллажей. Некоторое время они молчали. Потом один из них произнёс: — Здесь недавно кто-то был. — Почему? — Стул сдвинут. Бумаги трогали. Пыль сбита. Жоффрей в темноте сжал челюсть. Ошибка была непростительной. Второй подошёл к столу ближе, перелистнул верхние листы, провёл пальцем по полировке, оглядел комнату. — Обыщем. Они работали без суеты, но тщательно. Проверили стол, выдвинули ящики, заглянули за портьеры, осмотрели книжные полки, даже наклонились к камину. Один на секунду задержался у шкафа, но только скользнул по нему взглядом. Встроенный в панель, без щелей и выступов, он выглядел слишком естественно, чтобы привлечь внимание. Человек, не знавший секрета, видел перед собой не укрытие, а просто часть стены. — Месье Жак! — крикнул один из пришедших. Через несколько секунд в кабинет вошёл управляющий. — Кто здесь был? Жак посмотрел на сдвинутый стул, разбросанные бумаги, лица чужих людей — и ответил без паузы: — Графиня приезжала два дня назад, месье. Поднималась сюда. Долго работала в кабинете. — Одна? — Насколько мне известно, одна. Повисла короткая тишина. — И часто она здесь работает? — спросил второй. — Когда как, — с прежней деревенской невозмутимостью ответил Жак. — После смерти мужа ей тяжело бывать в замке. Но бумаги смотреть приходится. Один из мужчин ещё раз оглядел кабинет. — Ладно. Пошли дальше. Дверь закрылась. Жоффрей не выходил ещё несколько минут. Стоял в темноте, чувствуя, как по спине медленно стекает холодный пот. Только теперь он до конца понял, насколько безрассудно повёл себя. Он слишком рано расслабился. После того эпизода он удвоил осторожность. Но есть опасности, от которых не спасают ни маска, ни чужая одежда, ни выработанная привычка быть тенью. На одной из парижских улиц он нос к носу столкнулся с человеком из своей прежней жизни — Клодом Маре. И понял это в ту самую секунду, когда увидел в его глазах сначала недоверие, потом ужас, а потом радость. Маре остановился так резко, будто налетел на невидимую стену. Он смотрел на него пристально, жадно, не веря собственному зрению. Лицо Жоффрея изменилось: коротко остриженные волосы, жёсткая щетина, дешёвая куртка, медицинская маска, тень усталости, которая легла на него слишком глубоко, чтобы скрыть её одной только осторожностью. Но Клоду хватило и этого. — Вы? — выдохнул он так тихо, что этот звук почти растворился в шуме улицы. Жоффрей не ответил. Только чуть заметно качнул головой, предупреждая: ни слова лишнего. Маре понял сразу. Его лицо дрогнуло, он быстро отвёл взгляд в сторону, будто просто уступал дорогу случайному прохожему, и так же негромко произнёс: — Здесь нельзя. Они разошлись в разные стороны, как люди, которые не знают друг друга. И лишь спустя час встретились снова — в маленьком, почти пустом кафе на окраине Парижа. Маре сел напротив и несколько секунд молчал, не сводя с него глаз. Потом провёл ладонью по лицу и усмехнулся — коротко, почти нервно. — Чёрт возьми… А я ведь до последнего не верил, что вы могли погибнуть так глупо. — Это было бы слишком удобно для многих, — сухо ответил Жоффрей. Клод кивнул. Радость в его взгляде ещё не исчезла, но поверх неё уже легло привычное рабочее выражение — то самое, с ним он когда-то докладывал о рисках, угрозах и о людях, требующих дистанции. — Кто знает? — Почти никто. — И правильно, — без колебаний сказал Маре. — Чем меньше людей в курсе, тем дольше вы проживёте. Жоффрей внимательно посмотрел на него. За это время он успел отвыкнуть от простой, мужской надёжности, которая не требует клятв и не лезет с сочувствием туда, где нужнее расчёт. — Ты мне поможешь? — спросил он прямо. Маре даже не улыбнулся. — Я уже помогаю, месье, — ответил он. — Просто до сих пор не знал, что помогаю живому человеку, а не его памяти. С этого дня у Жоффрея появился ещё один союзник. Очень скоро именно через Маре Жоффрей начал получать то, чего ему до сих пор остро не хватало: не догадки, а информацию. А Маре, не задавая лишних вопросов, взял на себя и другое — негласно присматривать за Анжеликой. Не открываясь ей. Не ломая замысел Жоффрея. Просто быть рядом, если ей будет угрожать опасность. К весне следующего года охота как будто выдохлась. Его ещё не забыли, но искали уже без прежней ярости и тщательности. Возможно, там, наверху, решили, что он сумел уйти из Франции и теперь растворился где-то за её пределами. Жоффрей понял, что дальше нельзя действовать одними догадками. Ему нужны были не подозрения, а живые звенья той цепи, которой его когда-то привязали к чужому преступлению. Он решил начать со свидетелей, выступавших против него на суде. Именно через них можно было понять главное: одни лгали по собственной воле, другие — под давлением, третьи и сами до конца не понимали, пешкой в чьей игре они оказались. Если он хотел не просто, вернуть себе имя, титул и честь, но и выйти на настоящего организатора всего этого судебного процесса, начинать следовало именно с них. Первым в этом списке стоял Ален Ришар, бывший начальник отдела отчётности Maison Peyrac Développement. Но этот визит не принёс ничего, кроме нового повода для тревоги. Квартира, где раньше жил Ришар, уже принадлежала другим людям. Новая хозяйка, словоохотливая и совершенно равнодушная к судьбе прежнего владельца, сообщила, что тот продал жильё и давно уехал из Парижа. Куда именно — она не знала. Жоффрей ушёл оттуда с неприятным чувством: Ришар не просто исчез. Его будто аккуратно вынули из города, как вынимают из дела лист, который может всё испортить. Тогда он обратился ко второй фигуре — Карменсите Розен. В отличие от Ришара, она никуда не исчезла. Она осталась на виду. Несколько дней Пейрак наблюдал за ней издали, осторожно, не приближаясь. Очень скоро стало ясно, что прежней Карменситы больше нет. Она много пила, выглядела осунувшейся, жила так, будто давно проиграла спор с собственной совестью. И тогда Жоффрей решил сыграть не на страхе, а именно на ней. Показаться не мужчиной из плоти и крови, а возвращённой памятью. Призраком того, кого она когда-то предала. Он не ожидал, что этого окажется достаточно, чтобы она заговорила публично. Но уже позже, когда Нинон Ланкло опубликовала её признание, Жоффрей впервые за долгое время почувствовал удовлетворение и холодную уверенность: лёд действительно тронулся. После встречи с Карменситой он по-настоящему обратился мыслями к Филиппу Фонтенаку. С архиепископом всё было иначе. Карменситу можно было понять: ревность, слабость, обида, желание удержать. Но Фонтенак… Фонтенак был человеком другого порядка. Жоффрей слишком хорошо помнил, как тот пришёл на похороны его матери и как неподдельно выглядело тогда его горе. Именно поэтому ложь архиепископа на суде до сих пор не укладывалась у него в голове. Жоффрею нужно было не напугать его, а услышать ответ. Зачем? Почему? По своей ли воле он солгал — или его заставили? Или его верный пёс Беше действовал без ведома архиепископа. Но разговор с таким человеком нельзя было вести наудачу. Здесь требовалось не только время, но и точный расчёт:выбрать момент, когда Фонтенак останется один, и никакой свиты, помощников, лишних глаз. И главное — оставить себе путь к отступлению, если архиепископ решит не говорить, а звать на помощь. И такой момент ему вскоре представился... Визуализацию и закулисье фанфика вы найдёте в Telegram:@angelique_joffrey (введите ник в поиск) или в группе ВК -https://vk.ru/club236758313