Глава 17. Точка невозврата

Июнь - Сентябрь 2021 Жоффрей де Пейрак стоял, прислонившись к холодной каменной стене одного из старых тулузских домов — тех самых, сложенных из розоватого кирпича, благодаря которым город и называли розовым. Ночь выдалась ветреной и обманчиво холодной для начала лета. Он натянул капюшон толстовки не из страха быть узнанным, а чтобы укрыться от пронизывающего сквозняка, гулявшего по узкой улочке. Он ждал. Жоффрей знал: человек, которому он назначил встречу, придёт. Не мог не прийти. Слишком многое зависело теперь от этой ночи и от того, поверит ли ему этот человек. Улица была почти пуста. Под единственным фонарём дрожали длинные тени, время от времени по мостовой скользил запоздалый свет фар, где-то наверху хлопали незакрытые ставни. Лишь редкие птицы, вспугнутые ветром, бесшумно проносились над черепичными крышами. Жоффрей всматривался в темноту так напряжённо, будто хотел увидеть не полицейского, а ответ на вопрос, мучивший его с той самой минуты, когда на холодный каменный пол собора осело тело Филиппа Фонтенака. Сначала на мостовой появилась тень — крупная собака, бесшумная и внимательная. И только потом из мрака вышел Франсуа Дегре. Рядом с ним, чуть впереди, мягко ступала Сорбона. — Я уже начал думать, что вы передумали, — негромко произнёс Дегре, остановившись в нескольких шагах. — Место вы выбрали с расчётом. Будто нарочно решили проверить, стоит ли мне вообще вас искать. Жоффрей едва заметно усмехнулся. — Скорее, проверял, насколько хорошо вы умеете это делать. Дегре пристально посмотрел на него. В его взгляде читалось желание убедиться, что перед ним действительно живой Жоффрей де Пейрак, а не призрак, не ошибка уставшего зрения и не плод чьей-то жестокой игры. — Значит, я всё-таки не ошибся, — выдохнул Дегре, и в его голосе послышалось скорее облегчение, чем удивление. — С каких пор вы начали подозревать? — После того, как Клара вдруг начала оживать, — ответил Дегре, — она ничего мне не сказала. Ни слова. Но я слишком хорошо знаю свою сестру. Когда пришла новость о вашей гибели, на неё было страшно смотреть. А потом… что-то изменилось. Не сразу. Постепенно. У неё снова появился взгляд человека, которому есть ради чего просыпаться по утрам. Сначала я убеждал себя, что выдаю желаемое за действительное. Потом начал замечать мелочи: исчезновения на целый день, неловкие попытки уйти от ответа, слишком явное желание скрыть, что в её жизни кто-то есть. До сегодняшней ночи у меня были только догадки. Теперь я знаю наверняка. Жоффрей отвёл взгляд. В голосе Дегре не было ни осуждения, ни насмешки — только усталость человека, который давно привык жить на границе между законом и человеческими чувствами. Помолчав, Жоффрей заговорил ровно, почти без эмоций: — Я не хотел втягивать её в это. Но я обязан Кларе жизнью. И прекрасно понимаю, чем для неё опасна любая связь со мной. Дегре чуть кивнул, принимая эти слова без спора. — Я не за этим пришёл, — Жоффрей перешёл к делу. — Мне нужна ваша помощь. — Я понял это сразу, — спокойно ответил Дегре. — Люди, которые числятся погибшими, не назначают ночных встреч бывшим адвокатам ради светской беседы. На мгновение между ними повисла тишина, нарушаемая лишь шумом ветра в кронах старых платанов. Наконец Жоффрей заговорил. Он рассказал всё — коротко, без лишних деталей, но ничего не скрывая. Как пришёл в собор поговорить с отцом. Как в душе Жоффрея за те несколько минут разговора успела зародиться невозможная, острая близость к этому властному старику. И как спустя мгновение отец умер у него на руках, захлебнувшись собственной кровью. Когда Жоффрей начал рассказывать о самом убийстве, голос его дрогнул. Сорбона, лежавшая у ног хозяина, подняла голову и настороженно повела ушами. Дегре не перебивал. Он слушал внимательно, впитывая каждое слово, словно складывая в уме объёмную мозаику преступления. — Я видел только спину, — закончил Жоффрей. — Убийца уже убегал. Лицо я не рассмотрел. Дегре медленно выдохнул облачко пара. — Примите мои соболезнования, — сказал он наконец. Жоффрей сжал челюсти. На мгновение он зажмурился, словно пытаясь физически удержать внутри боль, пытавшуюся разорвать грудную клетку. Слово «отец» до сих пор звучало в нём невыносимо громко. — Очень странное убийство, — после паузы произнёс Дегре, потирая подбородок. — Слишком точно рассчитанное по времени. Либо кто-то воспользовался моментом, чтобы свалить всё на вас, либо это был удар, рассчитанный лично на вас. Чтобы он умер именно у вас на руках. Чтобы вы видели это. Жоффрей поднял на него тяжёлый взгляд. — Вы думаете, это связано со мной? — Я думаю, — осторожно ответил Дегре, — что слишком многое в вашей жизни уже давно перестало быть случайностью. Если убийца знал о вашей встрече с Фонтенаком, значит, за вами или за ним наблюдали. Не обязательно профессиональная «наружка» по пятам. Достаточно было знать место и время, а затем дождаться, когда вы останетесь вдвоём. — Но за мной не шли, — резко возразил Жоффрей. — Я бы почувствовал. За моей спиной год жизни под прицелом. — Верю, — кивнул Дегре. — Значит, ждали не вас. Ждали его. Или вас обоих. Жоффрей несколько секунд обдумывал услышанное, потом произнёс уже тише: — Франсуа… тебя ведь не случайно подключили к этому делу? Дегре усмехнулся краем губ. — Не случайно. Прокуратура Тулузы решила, что резонансное убийство архиепископа лучше расследовать без утечек и лишнего шума. А я, по их мнению, человек, который уже знает слишком много смежных фамилий и мало болтает. — Тогда найди того, кто убил моего отца. Дегре посмотрел на него внимательно, потом медленно кивнул. — Это моя работа. Но выслушайте теперь вы меня. Вам нельзя оставаться в Тулузе. Завтра похороны. Здесь будет пресса, политики, полиция, церковная элита и весь город. Малейшая случайность — и вас увидят. Уезжайте этой же ночью. Жоффрей протянул руку. Дегре крепко пожал её. — О том, что я жив, знают только Клара, Маре и Жак, — сказал Жоффрей. — И теперь вы. — И этого уже слишком много, — сухо ответил Дегре. — Чем меньше людей знает, что призрак ходит по земле, тем дольше он проживёт. Жоффрей на мгновение задержал взгляд на Сорбоне, потом снова посмотрел на собеседника: — Не говорите Анжелике. Дегре не ответил сразу. Пауза затянулась. — Вы действительно считаете, что так её защищаете? — спросил он наконец с лёгким укором. — Да, — твёрдо сказал Жоффрей. — Если Фонтенака убили из-за меня, значит, Анжелика и мой сын тоже под угрозой. Чем дальше я от них, тем они безопаснее. Дегре долго молчал. Потом произнёс спокойно, уже жёстче: — Этого разговора не было. Пока. Но если вы солгали мне хоть в чём-то, я не стану вас прикрывать. — Я знаю. Спасибо. — Тогда уезжайте. Немедленно. Этой же ночью Пейрак покинул Тулузу — официально, на ночном поезде, под чужим именем. С помощью Клода Маре у него уже был подготовлен комплект подложных документов на имя Адриена Касселя, скромного консультанта по логистике. Сборы были скомканными и лихорадочными. Вернувшись после разговора с Дегре в Отель Весёлой Науки, он взял только самое необходимое: немного одежды, наличные, документы и старый кнопочный телефон с сим-картой, оформленной на подставное лицо. Жоффрей удалил историю браузера целиком — на выборочную чистку следов не было ни времени, ни нервов. Он велел Жаку привести кабинет в идеальный порядок к утру. Но в спешке, накидывая куртку, забыл закрыть на ключ ящик письменного стола. Именно эти небрежно оставленные следы — сдвинутый стул, незапертый ящик, очищенную историю браузера — Анжелика увидит на следующее утро, когда приедет в замок.

* * *

После убийства архиепископа Тулузского дело сразу оказалось под колпаком прокуратуры. Смерть Филиппа Фонтенака была слишком громкой, чтобы позволить расследованию идти обычным путём. К работе подключили судебную полицию, а в следственную группу по личному распоряжению прокурора ввели Франсуа Дегре — как человека, знакомого с рядом фамилий, которые могли неожиданно всплыть и в этом деле. Официально его задачей было обеспечить информационную гигиену и не позволить прессе разорвать дело на версии раньше, чем следствие сделает первые выводы. На практике всё оказалось куда сложнее. Сначала Дегре методично прошёлся по самому очевидному кругу: служители собора, сотрудники епархии, священники, помощники. Картина складывалась странная. Архиепископа уважали почти все. Для одних он был настоящим пастырем, для других — моральным авторитетом, для третьих — неудобным, но принципиальным человеком, которого невозможно купить. И всё же враги у него были. Фонтенак мешал слишком многим. Он последовательно выступал против коммерческих проектов, ради которых собирались снести исторические здания, старые часовни или изменить облик охраняемых кварталов. К середине июля у Дегре уже был список из пяти человек, каждый из которых мог желать архиепископу смерти. Но его не отпускало другое ощущение: настоящая нить тянулась куда-то в сторону истории Жоффрея де Пейрака и проекта «Нептун». Прямой связи пока не было. Только интуиция и редкое для следователя чувство, что видимая картина слишком аккуратна. Перелом наступил в начале августа. Одна из женщин, помогавших в соборе, вспомнила то, что сначала показалось ей неважным. За день до убийства к архиепископу приходил его бывший секретарь — Конан Беше. Разговор проходил за закрытой дверью, но на повышенных тонах. Женщина не слышала всего, однако запомнила главное: голос архиепископа звучал резко, почти жёстко. Он требовал прекратить какие-то контакты и несколько раз повторил, что, если Беше не остановится, ему придётся «сказать всё властям». В ответ Беше сорвался и, по словам свидетельницы, бросил фразу, которую позже уже трудно было трактовать двусмысленно. Он сказал, что Фонтенак ещё пожалеет. Сначала Дегре отнёсся к этому как к одной из многих вспыхнувших постфактум подробностей. Но версия быстро перестала быть маргинальной. Выяснилось, что сразу после смерти архиепископа Беше спешно покинул Тулузу и перебрался в Бордо. Более того, его финансовое положение оказалось катастрофическим: долги, ставки, тёмные контакты, нервозность человека, который давно живёт на краю пропасти. На допросе Беше держался нервно, но старался выглядеть оскорблённым. Он отрицал убийство Фонтенака. Признал только одно: да, ссора была. Да, он наговорил лишнего. Да, был пьян и зол. Но по его словам, угрозы так и остались угрозами. Дегре слушал его молча, не перебивая, позволяя лжи обрастать подробностями. Позже, во время обыска в тулузской квартире Беше, нашли пистолет. Экспертиза подтвердила: архиепископ был убит именно из этого оружия. К этому моменту у следствия уже были показания о ссоре и прямых угрозах, ложь Беше о его маршруте в день убийства, поспешный отъезд из Тулузы и очевидный мотив — страх перед разоблачением. После получения заключения экспертов вопрос о личности убийцы Филиппа Фонтенака был закрыт.

* * *

После той ночи в Тулузе Жоффрей де Пейрак больше туда не возвращался. Фамильный замок, ещё недавно казавшийся ему последним убежищем, перестал им быть. Маре сообщил, что мадам де Пейрак попросила установить по периметру камеры. Жоффрей понял: появляться там ему больше нельзя. Она обнесла их общее прошлое колючей проволокой бдительности. Он принял это спокойно. Почти с облегчением. Жить прошлым он больше не мог, а жить как призрак — не хотел. Париж встретил его привычной летней смесью запахов: горячий камень, пыль, бензин, горьковатый кофе из уличных кафе и влажная зелень Люксембургского сада. Здесь, среди миллионов людей, скрыться было легче, чем в провинциальной Тулузе. И всё же он не позволял себе ни одной лишней вольности. Он жил в съёмной студии на Монмартре, безликой и стерильной. Денег, предусмотрительно спрятанных на чёрный день, хватило бы на несколько лет скромной жизни. Он поддерживал связь с Хауэром, подложные документы позволяли ему пользоваться транспортом. За месяцы жизни под прицелом у него выработалась привычка думать на три хода вперёд. Этого хватало, чтобы существовать, но катастрофически не хватало, чтобы жить. Жоффрей ежедневно читал экономические обзоры, отраслевые отчёты, новости энергетического рынка. Он возвращал себе мышление управленца. Мир не остановился из-за его личной катастрофы. И чем яснее Пейрак это понимал, тем сильнее в нём поднималось почти забытое чувство — профессиональный голод. Он всё чаще думал, что назад дороги нет. Для французской элиты и бизнеса Жоффрей де Пейрак мёртв. Значит, нужно строить что-то новое. Но как? Во Франции он оставался беглецом. Здесь он мог только прятаться, менять телефоны и жить с постоянной оглядкой. Так не строят жизнь. Так откладывают поражение. И Жоффрей решил обратиться к человеку, который мог быть заинтересован в его знаниях и предпринимательской хватке — Осману Фираджи. Они познакомились пять лет назад благодаря большому инфраструктурному проекту на Ближнем Востоке. Осман Фираджи тогда собирал международный консорциум для строительства прибрежного энергетического узла. Проект трещал по швам. Именно тогда в него вошёл де Пейрак и за несколько недель разобрал конструкцию сделки до последнего винта, вычислив, кто из подрядчиков играет против Османа. С тех пор Фираджи относился к Жоффрею не просто как к партнёру, а как к человеку, который вытащил его бизнес из петли. Среди вещей, которые Жоффрей успел забрать из замка, была старая кожаная визитница. В ней хранилось всего несколько действительно важных контактов. Номер Османа был там. Он долго смотрел на карточку, прежде чем набрать сообщение. «Осман, если этот номер ещё у тебя, ответь. Ж. ПЕЙРАК». Ответ пришёл только на следующий день. «Я считал тебя мёртвым. Дай защищённый контакт. Остальное обсудим без переписки». Позже состоялся короткий, зашифрованный телефонный разговор. Осман собирал один из самых амбициозных энергетических проектов в ОАЭ: производство низкоуглеродного аммиака и водорода. Ему нужен был тот, кто сможет удержать в одних руках слишком разнородную конструкцию из денег, юристов, подрядчиков и государственных интересов. Он сказал, что вокруг хватает исполнителей, но нет человека, способного видеть систему целиком. Для Пейрака это значило больше, чем предложение работы. Это означало, что где-то за пределами Франции его по-прежнему считают человеком того масштаба, которому доверяют будущее большой игры. После этого разговора Жоффрей впервые понял, что отъезд перестал быть отвлечённой возможностью. Если он уедет и начнёт новую жизнь там, за пределами Франции, — он может исчезнуть на годы. Именно в этот момент у Жоффрея появилось непреодолимое, почти животное желание увидеть сына. После смерти Фонтенака эта мысль обрела физическую тяжесть. Жоффрей слишком поздно обрёл отца, чтобы теперь так же безвольно потерять право хотя бы издали видеть, как растёт его собственный сын. Он долго сопротивлялся этому желанию. Слишком велик был риск. Но в конце концов убедил себя в одном: он не идёт к Анжелике, не идёт в дом и не ищет встречи. Ему нужно собственными глазами увидеть, что Флоримон жив, здоров и рядом с ним всё спокойно. Он видел сына всего несколько раз, обычно с большого расстояния. Но однажды всё произошло слишком быстро. Во дворе детского сада у детей укатился мяч. Красный, лёгкий, он юркнул к приоткрытой калитке и выскочил на улицу. Флоримон, не думая об опасности, сразу бросился следом. Воспитательница в этот момент отвернулась. Жоффрей увидел это раньше, чем успел подумать. Он шагнул вперёд инстинктивно, поднял мяч и в тот же миг оказался лицом к лицу с сыном — впервые так близко, что можно было рассмотреть его чёрные как уголь глаза, густые ресницы и упрямую складку между бровей, такую же, как у него самого в детстве. Флоримон остановился, не испугавшись. Просто смотрел снизу вверх с той безусловной детской серьёзностью, от которой у Жоффрея всё внутри перевернулось. — Держи, — с улыбкой сказал Жоффрей , протягивая мяч. Голос чуть охрип от волнения. Мальчик послушно взял мячик двумя руками и вдруг улыбнулся — просто, доверчиво, без тени страха. В эту секунду мир за пределами их взглядов перестал существовать. Потом со двора уже бежали воспитательница и ещё кто-то из взрослых, и Жоффрей сразу отступил в тень платана. Он ушёл прежде, чем к калитке подбежали остальные, унося с собой это короткое, почти невозможное мгновение — тепло маленьких пальцев на прохладной резине мяча и взгляд сына, который не знал отца, но почему-то не испугался. Этот день был богат и на другие события. У Османа всё было почти готово. Через доверенных лиц уже оформлялись документы, маршрут, выезд, первые рабочие встречи в Абу-Даби. До отъезда оставались считаные дни. И именно поэтому напряжение внутри стало невыносимым. Чем ближе подходил момент отъезда, тем настойчивее возвращалась одна и та же мысль: он не может уехать, не попытавшись хотя бы раз поговорить с Анжеликой. До сих пор у него не было права идти к ней. Теперь право появлялось. Хрупкое, запоздалое, может быть, уже ненужное ей — но всё-таки право. Увидев Флоримона так близко, Жоффрей с болезненной ясностью понял, что больше всего на свете хочет обнять сына, взять его на руки, войти в жизнь, из которой сам себя когда-то вычеркнул. И увидеть Анжелику не тенью, не воспоминанием, а своей женой, которой он, возможно, ещё не совсем опоздал сказать правду. Он понимал, что рискует. Понимал, что поступает неразумно. Но он знал: если уедет сейчас, не попытавшись, то будет жалеть об этом до конца своих дней. И в тот же вечер он пошёл к Анжелике. Париж встретил его дождём. Мокрый асфальт блестел под фонарями, редкие машины рассекали лужи. Жоффрей остановился напротив её дома на тихой улице Вожирар, замер под старой липой и машинально поднял взгляд на её окна. Света не было. Он решил, что её, вероятно, ещё нет дома, и остался ждать, не подходя ближе. Он чувствовал непривычное волнение, как когда-то в Москве, когда впервые решился открыть ей свои чувства. Он знал, что скажет. Никаких красивых слов. Только правда: он жив, он уезжает, у него наконец появился реальный шанс начать новую жизнь. И если в её сердце ещё осталось для него хоть что-то, он хочет увезти её и сына с собой. Ждал он недолго. Сначала к подъезду подъехал чёрный седан. Потом Жоффрей увидел Анжелику — в тёмном пальто, с влажными от дождя волосами, лёгкую, знакомую до боли в груди. У Жоффрея перехватило дыхание. Но уже в следующую секунду он заметил мужчину рядом с ней. Тот вышел из машины, раскрыл над ней большой зонт, что-то сказал, и Анжелика улыбнулась ему — той самой улыбкой, которую Жоффрей привык считать только своей. У самого подъезда они остановились. Мужчина наклонился к ней, и она не отстранилась. Поцелуй был недолгим. Но Жоффрею он показался бесконечным. Что-то внутри него оборвалось с сухим, безжалостным треском. Это была не ревность. Это было осознание собственной глупости. Он опоздал. Опоздал настолько, что теперь уже не имел права ни выйти из тени, ни окликнуть её, ни снова ломать ей жизнь своим воскресением. На обратном пути, шагая под дождём без зонта, он ругал себя последними словами. На что он рассчитывал? Что такая красивая, живая и чувственная женщина, как Анжелика, будет хранить верность призраку до конца жизни? Глупец. Он сам всё разрушил. Отказавшись от неё ещё в тюрьме, он фактически вычеркнул себя из её жизни. Она имела полное право быть счастливой. Просто это счастье больше не имело к нему никакого отношения. Жоффрей ускорил шаг, растворившись в мокрой парижской ночи. Теперь его действительно во Франции ничто не держало. Кроме боли. Визуализацию и закулисье фанфика вы найдёте в Telegram:@angelique_joffrey (введите ник в поиск) или в группе ВК -https://vk.ru/club236758313