Глава 32. Как приручить лиса.

***

Коридор третьего этажа встретил Нила привычной духотой и запахом старого линолеума, который не спасала даже открытая форточка в конце. Нил шёл медленно, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть вечера всё сильнее вдавливает его в пол. Такси, отель, этот ублюдок с холодными глазами Эрика, флешка на столе, вода, стекающая по идеальному лицу Уильяма Клозе. Никки, который сейчас, наверное, сидел на пожарной лестнице и пытался собрать себя по кусочкам. Нил не знал, что именно он скажет Эндрю, если тот спросит. А он спросит, потому что Эндрю Миньярд не умел не замечать. Особенно когда дело касалось Нила. Это было одной из тех вещей, которые одновременно бесили и заставляли сердце биться чаще, чем следовало.Он свернул за угол и остановился.Эндрю стоял у стены напротив их комнаты, прислонившись плечом к обшарпанной штукатурке. Руки скрещены на груди, берцы скрещены у щиколоток, голова чуть наклонена вбок. Он не двигался, просто стоял и ждал. Как будто знал, что Нил появится именно в эту минуту. Нил замедлил шаг, но не остановился. Он чувствовал, как воздух между ними сгущается, как каждая клетка его тела реагирует на присутствие этого человека, несмотря на всю ту холодную пустоту, которая пролегла между ними за последние дни. — Ты вернулся один, — сказал Эндрю, когда Нил поравнялся с ним. — Хотя уехали вы вместе. Его голос был ровным, без интонаций, но Нил слишком хорошо знал этот тон. Так Эндрю говорил, когда пытался скрыть что-то за маской безразличия. Нил остановился в двух шагах от него, не сокращая дистанцию. Пахло жареной картошкой, которую кто-то готовил на общей кухне. — Он пошёл к себе, — ответил Нил, и это было почти правдой. — Он живёт с тобой в одной комнате. Эндрю произнёс это так, будто сообщал факт, который Нил, возможно, не знал. Его взгляд скользнул по лицу Нила, по плечам, по рукам, которые Нил держал вдоль тела, чтобы не дать им сжаться в кулаки. — Я в курсе, — ответил Нил, и его голос прозвучал ровно. — У нас с ним была пара дел в городе. — Пара дел. Эндрю повторил это эхом, и в его голосе прозвучала та самая пассивная агрессия, которую Нил научился распознавать с первого дня их знакомства. Он оттолкнулся от стены, выпрямился, но не шагнул навстречу. — Ты уехал в город с моим кузеном, который последние две недели выглядит так, будто его вот-вот вывернет наизнанку, ты вернулся один, через три часа, и говоришь мне, что у вас были дела. Нил чувствовал, как внутри поднимается раздражение, горячее, едкое и слишком хорошо знакомое. Внутри все сжималось от того, как именно Эндрю смотрел на него, словно пытался вытащить наружу ответы, осевшие на самом дне зрачков. Эта мысль пугала Нила больше, чем угрозы Кевина или молчание Мэри. Эндрю тоже чувствовал эту удушливую, звенящую пустоту, которая выросла между ними за последние дни, и ненавидел её с той же яростной силой, что и сам Нил. — Никки попросил меня поехать с ним, потому что ему нужна была поддержка. Я поехал. На этом всё. — сказал Нил, заставляя себя стоять ровно и не отводить глаз. — Ты вообще сам понимаешь, как глупо это звучит, Джостен? Личные дела с человеком, который физически не способен хранить секреты. Никки выбалтывает абсолютно всё, что происходит в его голове, даже когда его никто не просит открывать рот. Ему достаточно указать пальцем, и он поплывет. — Он умеет хранить секреты. Просто ты слишком сильно привык думать, будто знаешь о нем абсолютно всё. Контролируешь каждый его шаг, каждую мысль. А на самом деле ты не знаешь и половины того, что ему приходится тащить на себе. Эндрю опасно прищурился, пальцы сжались, впиваясь в ткань футболки на груди. Нил попал точно в цель, в самое уязвимое место, и оба они поняли это в ту же секунду. — Что конкретно ты имеешь в виду? — спросил Эндрю. Теперь между ними оставалось меньше метра. Нил мгновенно почувствовал знакомый, въевшийся аромат горького табачного дыма и резкой перечной мяты, который всегда сопровождал Эндрю. От Миньярда весело ощутимое, живое тепло, пробивавшееся сквозь сквозняк и прохладу запущенного коридора. Нил не отступил ни на сантиметр. Не потому, что пытался доказать свою храбрость или поиграть мускулами, а просто потому, что физически не мог заставить себя сделать шаг назад от этого человека. Даже когда весь его многолетний опыт беглеца, все инстинкты самосохранения орали в уши, что стоять так близко к Эндрю - это смертельная, непоправимая ошибка. — Ничего, — ответил Нил. Это была осознанная, глухая ложь, которую он не собирался расшифровывать ни при каких обстоятельствах. Защитить Никки сейчас означало промолчать. — Я имею в виду, что абсолютно у каждого человека есть вещи, о которых он никогда и никому не рассказывает. Даже у Никки и у тебя. Эндрю сделал ещё один шаг вперёд. Теперь между ними было не больше ладони, и Нил почти физически ощущал, как чужое самообладание трещит по швам. У Нила на секунду перехватило дыхание. Он упрямо держал удар, всматриваясь в каждую чёрточку, в каждый застывший маркер чужого гнева. Время словно замедлилось, растягивая этот момент до бесконечности, превращая коридор в замкнутый вакуум, где существовали только они двое. — Я хочу знать, почему ты не сказал мне, — произнёс Эндрю. Его голос прозвучал тихо, в нём впервые за последние бесконечные дни прорезалось что-то пугающе честное. Это была глухая, злая потребность, которую Эндрю, кажется, сам ненавидел в себе всей душой. — Куда именно вы ездили? Зачем и что, блять, происходит с Никки? Нил смотрел на него сверху вниз. Эндрю был ниже на полголовы, и в обычные дни это давало Нилу иллюзорное, глупое ощущение, будто он может контролировать ситуацию, хотя на деле всё всегда было с точностью до наоборот. Эндрю контролировал каждый их вдох. Даже когда демонстративно отталкивал на поле или игнорировал в машине.Внутри Нила спорили инстинкты, один, параноидальный, унаследованный от матери, приказывал солгать, выкрутиться, защитить чужую тайну любой ценой; второй, глупый и упрямый, заставлял до боли вглядываться в лицо напротив, отчаянно цепляясь за это опасное, мимолётное проявление чужой уязвимости. — Потому что это не моя тайна, — сказал Нил наконец, и его собственные связки подвели его, сделав голос слишком низким, почти интимным. — Это касается Никки, и если я расскажу тебе всё сейчас, это будет прямым предательством по отношению к нему. Ты сам лучше меня знаешь, каково это. Нил отчетливо увидел, как в его глазах что-то судорожно дрогнуло, как тщательно выстроенная, непробиваемая маска безразличия дала глубокую, уродливую трещину, обнажая под собой старую, сочащуюся боль. Джостен понял, что попал в самую незащищённую зону. Эндрю вспомнил всё то, что Нил узнал о нём в их редкие, почти безумные моменты абсолютной откровенности. Рваные шрамы на предплечьях, ублюдок Дрейк, мать, которая предпочла отвернуться и не защитила... Всё то, что Эндрю когда-то доверил ему просто потому, что Нил не испугался и не отшатнулся в сторону. — Ты сравниваешь, — сказал Эндрю, и его голос прозвучал пугающе глухо, растеряв всю свою пассивную агрессивность. — Я не сравниваю, — Нил медленно покачал головой. — Ты сам сотни раз говорил мне, чтобы я не смел лезть в твои дела. Так что будь добр, не лезь в мои. — Это не твои дела, — Эндрю шагнул ещё ближе, практически вжимаясь в пространство Нила. — Это дела моего кузена, с которым ты делишь гребаную комнату. Ты просто влез в них, Джостен, потому что ты физически не умеешь не лезть. Потому что ты высокомерный, самоуверенный ублюдок, который искренне думает, что может решить все проблемы этого грёбаного мира, если просто достаточно сильно захочет. Нил чувствовал его прерывистое, горячее дыхание на своей шее. Каждая мышца его собственного тела была натянута как струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Едкое раздражение, смешанное с безумным, тянущим чувством где-то под рёбрами, требовало выхода. Он устал от их взаимного молчания, устал от этой стены, которую они сами же и возвели между своими кроватями. — Я твой самоуверенный ублюдок, — сказал Нил, и его губы сами собой растянулись в ухмылке. — Ты сам это прекрасно знаешь. Эндрю смотрел на него долго. В следующую секунду Эндрю вдруг резко вскинул руку, намертво перехватил Нила за плотный ворот куртки и с бешеной силой рванул на себя. Нил потерял равновесие, покачнулся и налетел прямо на него, напрочь стирая те жалкие сантиметры, что их разделяли. От мощного импульса они оба со свистом полетели назад. Спина Эндрю с глухим, тяжелым стуком ударилась об обшарпанную штукатурку стены. Из его лёгких сдавленно выбило воздух, но он даже не поморщился. Пальцы Эндрю лишь ещё яростнее вцепились в ткань куртки, так, что костяшки пальцев мгновенно побелели и натянулись. Он смотрел на Нила снизу вверх, его дыхание стало рваным и горячим, а в узких зрачках отражались судорожные вспышки дневного света. — Ты думаешь, что ты особенный? — прошипел Эндрю, и его обычно бесстрастный голос сорвался на опасный, царапающий хрип. — Думаешь, что если ты нагло влез в мою жизнь, в мою больную голову, в мою постель, то теперь имеешь полное право решать за меня, что мне, блять, нужно знать, а что нет? Нил даже не подумал отстраниться или попытаться ослабить эту хватку. Вместо этого он импульсивно, подчиняясь, выкинул руки вперед и упёрся ладонями в холодную стену по обе стороны от головы Эндрю. Он буквально запер его в тесной, надежной клетке из собственных рук, полностью перекрывая Миньярду любой путь к отступлению. Нил видел каждую светлую ресницу, каждый крошечный шрам на бледной скуле, каждую расширенную зрачком чёрную точку на фоне золотисто-ореховой радужки. В этот момент весь остальной мир с его интригами, экси и угрозами просто перестал для него существовать. Остался только этот душный коридор и бешено бьющийся пульс под его пальцами. — Я не решаю, что тебе знать, — ответил Нил, заставляя свой голос звучать низко, ровно и пугающе спокойно, хотя внутри у него всё горело от подступающего адреналина. — Я решаю, что мне рассказывать, а что нет. Это принципиально разные вещи, Эндрю. Ты прекрасно это понимаешь, потому что сам изо дня в день поступаешь со всеми точно так же. Эндрю резко дёрнулся всем телом, будто хотел с силой оттолкнуть его, ударить под дых, сделать что угодно, лишь бы разорвать эту удушающую, интимную близость, которая лишала его контроля. Но Нил не позволил ему этого сделать. Он подался вперед, прижимаясь почти вплотную, всем телом чувствуя, как мелко, едва заметно дрожит Эндрю, как его прерывистое дыхание обжигает губы, а ярость внутри него окончательно смешивается с чем-то более глубоким, темным и смертельно опасным для них обоих. — Ты избегал меня, — выговорил Нил, и в его голосе, вопреки всему, прозвучала жесткая, режущая насмешка, которая должна была ударить по чужой гордости. — Игнорировал, не смотрел в мою сторону на тренировках. Делал вид, что меня вообще не существует. И знаешь, что? Это было гораздо хуже, чем если бы ты просто со всей дури ударил меня клюшкой. — Ты сам во всём виноват, — отрезал Эндрю, но его голос на долю секунды предательски дрогнул. — Ты отлично знал, на что подписываешься, когда согласился на это. — Знал, — глухо согласился Нил, наклоняясь еще ближе, так, что его губы оказались буквально в сантиметре от чужих. — Но это не значит, что мне не было больно. Ты просто взял и оттолкнул меня. Ты чётко сказал, что между нами ничего нет. А теперь ты стоишь здесь, вжимаешься в эту стену и устраиваешь мне самую настоящую сцену ревности просто из-за того, что я на пару часов уехал из общежития с Никки. — Я не ревную, — прошипел Эндрю. — Ты врёшь, — Нил ухмыльнулся, и эта ухмылка была хуже прямой пощёчины. — Я слишком хорошо знаю, как ты ревнуешь, Эндрю, потому что видел это раньше. Ты смотришь на людей вокруг так, будто хочешь разорвать их на куски. Как будто они посмели бросить лишний взгляд или прикоснуться к чему-то, что принадлежит тебе. Эндрю резко дёрнулся, совершая попытку вырваться, разорвать этот удушающий захват, но Нил лишь сильнее навалился на него, удерживая и вжимая его в стену почти всем весом своего тела. Он отчётливо чувствовал, как под тонкой тканью тренировочной футболки до предела напрягаются чужие мышцы, как бешено, неровно и испуганно бьётся сердце Эндрю. — Отпусти, — выцедил Эндрю сквозь плотно сжатые зубы. Это прозвучало тихо, но в этот раз не как приказ, ломающий чужую волю, а как глухая, отчаянная просьба, которую он изо всех сил пытался замаскировать под привычную угрозу. — Нет, — ответил Нил, чувствуя, как адреналин затапливает его собственные вены горячей, неслыханной доселе смелостью. Он наклонился к самому его уху, почти касаясь губами бледной кожи. — Не отпущу. Пока ты не скажешь мне грёбаную правду. — Какую ещё правду? — Эндрю попытался вернуть голосу прежнюю ледяную насмешку, но его дыхание, сбитое и слишком частое, выдавало его с головой. — Почему ты так сильно бесишься из-за того, что я уехал вместе с Никки. Не из-за того что мы что-то скрываем от тебя. И даже не из-за того что я не рассказал тебе о маршруте. А из-за того что я был с кем-то, кроме тебя. Из-за того что я вообще посмел переключить своё внимание. Эндрю замер. Нил спиной, кожей ощутил, как чужое дыхание на мгновение полностью прервалось. Пальцы, мёртвой хваткой сжимавшие ворот куртки Нила, на секунду ослабли, словно Эндрю потерял опору. — Ты позволил ему прикоснуться к себе, — глухо, едва различимо произнёс Эндрю. В его глазах, прямо на дне зрачков, отразилась боль. Его палец вдруг медленно поднялся и рваным, невесомым движением коснулся шеи Нила, точечно надавливая туда, где под высоким воротником скрывался потемневший, заживающий след от губ Кевина. — После всего, что было между нами. Это прикосновение обожгло кожу Нила. Нил почувствовал, как внутри всё резко сжалось в один тугой, болезненный узел, а глухая злость, обида и стыд смешались в его груди. — Ты сам оттолкнул меня! — напомнил Нил, и в его голосе впервые за весь этот тяжёлый разговор прорвалась наружу настоящая, живая и неконтролируемая боль, которую он так долго прятал под маской безразличия. — Ты первый сделал это в машине. — Ты, блять, спал с ним, — сказал Эндрю, и это прозвучало как окончательный, выжженный в его голове приговор. Нил смотрел на него в упор и чувствовал, как всё внутри разрывается. Ему безумно хотелось ударить Эндрю. С силой прижать к этой обшарпанной стене и заставить наконец понять, что не он один здесь сходит с ума. — Нет, — твердо сказал Нил, и его голос прозвучал удивительно ровно, хотя внутренности тряслись от напряжения. — Мы просто... целовались. Он хотел большего, но я не смог. — Не смог, — эхом повторил Эндрю, и в его негромком голосе проскользнула короткая насмешка, горькая, ядовитая и злая. Он чуть приподнял подбородок, заставляя Нила смотреть прямо в его потемневшие глаза. — Почему же, Нил? Неужели внезапно проснулась совесть? Нил смотрел на него и чувствовал, как внутри медленно разжимается какая-то невидимая пружина, выпуская на волю всё то, что он так старательно, намертво прятал под замок последние недели. Всё то, что он до последнего отказывался признавать даже в собственных мыслях, потому что эта правда делала его уязвимым. Она давала Эндрю абсолютную, безграничную власть над ним, власть, которую Нил сейчас отдавал сам, добровольно, совершенно не заботясь о последствиях и о своей безопасности. — Может, потому что я не могу быть с ним, когда думаю о тебе, — сказал Нил, и эти слова дались ему тяжелее, чем любая ложь, которую он произносил за годы бегов. Это было самое честное, что он говорил за всё время их знакомства. Эндрю замер, его лицо на долю секунды стало абсолютно пустым, стертым, словно он никак не ожидал услышать от беглого призрака нечто подобное. А потом он рассмеялся. Это был короткий, горький, хриплый смех, в котором не было ни капли веселья. Этот звук резанул по натянутым нервам Нила. — Ты лицемер, Джостен, — выплюнул Эндрю, и его голос буквально сочился накопленным ядом. — Ты сам, блять, не знаешь, чего хочешь. Ты мечешься между Кевином и мной, как будто мы оба твои карманные игрушки, которые можно менять по щелчку пальцев, подстраивая под свое паршивое настроение. Ты правда думаешь, что если будешь страдать достаточно красиво и молчаливо, то всё в этой жизни решится само собой? — Закройся, — процедил Нил сквозь зубы, и его ладони, упертые в штукатурку стены, сжались в плотные кулаки, так что побелели костяшки. — Или что? — Эндрю вызывающе приподнял бровь, и на дне его ореховых глаз снова вспыхнул неконтролируемый огонь, который Нил видел перед каждой их дракой. — Ударишь меня? Давай, попробуй. Сделай это прямо здесь. Может, хоть через физическую боль ты перестанешь быть таким жалким трусом. Нил чувствовал, как терпение лопнуло. Он искренне ненавидел Эндрю в это мгновение. Ненавидел за то, что этот белобрысый придурок видел его насквозь, за то что он был чертовски прав. Ненавидел что даже сейчас, когда они буквально орали друг на друга в пустом коридоре третьего этажа, ему больше всего на свете хотелось прижаться к нему всем телом и никогда, ни при каких обстоятельствах не отпускать. — Ты хочешь знать, почему я не могу просто взять и уйти от тебя, хотя должен был сделать это в первый же день?! — сорвался на крик Нил, и его голос эхом разнёсся по узкому, душному пространству, отражаясь от старого линолеума. — Почему? — Эндрю смотрел на него с ледяным, давящим вызовом, но Нил, заперший его в кольце своих рук, отчётливо видел, как мелко дрожат чужие пальцы, по-прежнему впивающиеся в его куртку, как напряжены плечи и с какой скрытой, панической обречённостью Эндрю ждёт ответа. — Потому что каждый раз, когда я пытаюсь представить свою жизнь без тебя, у меня внутри всё просто разрывается на куски! — продолжил Нил, чувствуя, как его голос предательски дрогнул, обнажая всю накопленную слабость. — Потому что ты стал для меня всем, Эндрю. Потому что я не могу нормально дышать, когда тебя нет рядом. Потому что я, блять, ненавижу тебя! Тишина, которая повисла после этих слов, показалась оглушительной. Нил чувствовал, как его собственное сердце бешено, болезненно колотится где-то в самом горле, мешая сделать новый вдох, как ладони подпирают холодную стену, а всё тело бьёт крупная дрожь от запредельного эмоционального напряжения. Он произнёс это вслух. Сказал то, что панически боялся признать даже перед самим собой в полной темноте. Теперь он просто стоял, застыв в сантиметрах от чужого лица, и обречённо ждал, что именно Эндрю сделает с этой правдой. Оттолкнёт со всей силы? Засмеётся в глаза своим мёртвым, лекарственным смехом? Скажет, что это пустой звук, который ничего не меняет? Но Эндрю не сделал ничего из этого. Он просто замер, прижатый спиной к штукатурке, и смотрел на Нила таким взглядом, в котором мешалось столько невысказанного хаоса, что Джостен не мог его расшифровать. В этих ореховых глазах плясали недоверие, страх, и под всем этим - что-то до ужаса хрупкое, глубокое, то, что сам Миньярд упрямо прятал на самом дне своей истерзанной души. — Ты не должен был ко мне привязываться. — Поздно. Ты не должен был позволять мне остаться в тот самый первый раз. — выдохнул Нил, и его ладони наконец оторвались от стены. Они медленно, преодолевая чужое сопротивление, скользнули по напряжённым плечам Эндрю, перемещаясь на его спину и с силой притягивая его ближе к себе. Нил отчётливо чувствовал под своими пальцами рельеф мышц, жесткую ткань и шрамы, чувствовал, как крупно, неуправляемо дрожит Эндрю под его прямыми прикосновениями. — Я искренне не хотел, чтобы ты стал для меня... этим. — прошептал Эндрю и отвёл взгляд. — Чем? — Нил подался вперёд и мягко прижался своим лбом к его лбу, чувствуя, как их горячее дыхание смешивается, становясь общим. — Уязвимостью, — выдохнул Эндрю, и его пальцы на куртке Нила судорожно сжались, выдавая его с головой. — Я всем сердцем ненавижу это. Нил закрыл глаза. Он чувствовал, как прямо сейчас внутри него с глухим треском ломается и пересобирается заново весь тот жесткий каркас, который он выстраивал годами бегства. Он никогда в жизни не позволял себе чувствовать нечто подобное, потому что в его мире привязанность равнялась смертному приговору. Это делало слабым. Но сейчас, стоя посреди этого пустого, душного коридора и мертвой хваткой прижимая к себе Эндрю, он не чувствовал себя слабым. Впервые за восемнадцать лет он чувствовал себя по-настоящему живым. — Я так по тебе соскучился, — прошептал Нил, и его рваное дыхание обожгло бледную кожу на шее Эндрю. — Так сильно, что это было почти физически больно. Каждую гребаную секунду на поле и в этой комнате. Эндрю заметно дёрнулся, словно от сильного, внезапного удара под дых, но Нил не ослабил хватку ни на миллиметр. Он прижался еще ближе, буквально врастая в чужое пространство, уткнулся лицом в изгиб его шеи, жадно вдыхая родной, успокаивающий запах горького табака и перечной мяты. Он отчетливо чувствовал, как частый, неровный пульс Эндрю бешено бьется прямо под его губами. Нил не хотел отпускать его больше никогда. Он панически не хотел возвращаться в тот ледяной, выжженный ад, который они создали своими собственными руками, глупыми словами и застарелыми страхами. — Я не стану лучше, — тихо, почти неразборчиво проговорил Эндрю, и его лоб тяжело опустился на плечо Нила. — Я не превращусь в нормального человека. — А я не хочу, чтобы ты менялся, — Нил упрямо покачал загорелой головой, не отрывая губ от его шеи и сильнее сжимая пальцы на его лопатках. — Мне не нужен идеальный человек. Я хочу тебя всего. Со всем твоим темным, уродливым дерьмом, Эндрю. — Ты пожалеешь об этом, — едва слышно прошептал Эндрю, и в его сорванном хрипе прозвучала такая глубокая, беспросветная обречённость, что у Нила болезненно сжалось сердце. Нил отстранился ровно настолько, чтобы заставить Эндрю посмотреть себе прямо в лицо. Он вглядывался в эти глаза и видел в них страх. Который Миньярду удавалось годами прятать за толстыми слоями наглого сарказма и агрессивного безразличия. Это был страх снова оказаться преданным и использованным. Панический страх того, что все слова Нила - лишь красивая, искусная ложь, которая неизбежно закончится новой, невыносимой вспышкой боли. — Я не пожалею, — твердо, чеканя каждое слово, произнес Нил, и его взгляд оставался абсолютно прямым. — Я никогда в жизни не жалел о тебе, Эндрю. Даже когда ты душил меня клюшкой в первый день и когда собирал на меня досье и клеил мои фотки на стену. Потому что я знаю, что всё это - твоя ложь. Я слишком хорошо вижу, что ты чувствуешь на самом деле. Эндрю молча смотрел на него в упор. Он медленно, словно преодолевая внутренний паралич, поднял руку. Его пальцы, мозолистые от клюшки и ножей, коснулись мочки уха Нила. Легко, почти невесомо, едва ощутимо. Этот жест был настолько отчаянно нежным, настолько, что у Нила на секунду по-настоящему перехватило дыхание. — Ты самоотверженный, мученик, — выговорил Эндрю, но в его тихом голосе больше не было привычной ядовитой насмешки. Только бесконечная усталость пополам с чем-то, что пугающе сильно напоминало глухое восхищение. — Ты реально готов рискнуть абсолютно всем ради человека, который даже не умеет нормально любить. — Ты умеешь, — Нил упрямо покачал головой, перехватывая его запястье, но не убирая чужую ладонь от своего лица. — Ты просто до смерти боишься сделать шаг навстречу. — Все боятся, — ответил Эндрю, и его большой палец медленно очертил контур скулы Нила. — Но далеко не все позволяют своему страху полностью управлять собственной жизнью. Нил смотрел на него и чувствовал, как внутри снова поднимается волна тревоги, возвращая его к реальности этого душного коридора. Спокойствие было мимолетным, а внешние проблемы никуда не исчезли. — Кевин поставил мне условие на тренировке, — ровно произнес Нил, хотя внутри у него всё мгновенно задрожало от воспоминания о ледяном взгляде Дэя. — Он сказал, что если я прямо сейчас не прекращу с тобой... всё это, то он разрушит мою карьеру, будущее в профессиональной лиге и тебя. Он сказал, что найдет способ уничтожить тебя, если ты причинишь мне хоть какую-то боль. Эндрю слушал его, не шевелясь. Пальцы на лице Нила на секунду замерли. — Что же ты собираешься делать? Нил сделал короткий шаг назад, но не убрал рук с плеч Эндрю. Он смотрел в глаза, и на дне его собственных зрачков разгоралась решимость, которая обычно вела его вперед на поле, когда до ворот соперника оставались секунды, защитники готовы были сломать ему кости, а он всё равно бежал напролом, не думая о последствиях. — Я собираюсь рискнуть, — сказал Нил. — Потому что не смогу отказаться от тебя, Эндрю. Даже если Кевин пойдёт до конца и сделает так, что меня с позором вышвырнут из университета. Я всё равно выберу тебя. Эндрю смотрел на него молча, не отрывая тяжелого взгляда. Нил отчётливо видел, как в нем дрогнуло что-то живое. Это не был страх перед угрозами Кевина и уж точно не привычная злость на весь мир. Его челюсть с силой сжалась, а пальцы, всё ещё комкавшие ворот куртки Нила, на мгновение ослабли, чтобы в следующую секунду вцепиться в ткань с новой, почти болезненной силой. Костяшки его пальцев снова натянулись и побелели. — Ты хоть сам до конца понимаешь, что ты сейчас несёшь? — спросил Эндрю. — Ты заявляешь, что готов добровольно сжечь свою жизнь и отказаться от всего ради человека, который не обещает тебе абсолютно ничего взамен. — Понимаю, — ответил Нил, и его губы сами собой растянулись в ухмылке кривой, дерзкой, той самой, которую Эндрю так сильно ненавидел и одновременно жаждал увидеть на его лице. — Мне глубоко плевать на твои обещания. Я не собираюсь торговаться с тобой или выпрашивать гарантии, Миньярд. Я просто пришёл и беру то, что хочу. Эндрю опасно прищурился. Он чуть наклонил голову вбок, медленно, с каким-то расчетливым остервенением разглядывая Нила так, словно видел этого беглого призрака впервые в жизни. — Даже не надейся набросить на меня свой поводок. — процедил он, и каждое его слово буквально сочилось концентрированным ядом. — Я никогда не был чужой собственностью. И уж точно я не стану твоей. Нил тихо усмехнулся, не отводя прямого взгляда от его лица. Наоборот, он сделал ответный шаг вперед, полностью стирая то ничтожное расстояние, что ещё оставалось между ними, наклонился к самому его лицу и выдохнул так, что его губы оказались буквально в сантиметре от чужого уха: — Ты сам этот поводок на себя накинул. Ещё тогда, когда впервые разрешил мне прикоснуться к себе. Ты позволил мне остаться в твоей жизни, когда мог просто вышвырнуть меня вон. Так что не надо теперь строить из себя неприступную, мертвую крепость. Уже поздно, мы оба увязли. Нил всем телом чувствовал, как до предела напряглись чужие мышцы под спортивной майкой, как судорожно сбилось дыхание Эндрю, а его сердце забилось где-то в самом горле, отдаваясь глухими толчками. Он заставил Эндрю вспомнить тот самый момент на деревянном мостике у воды, их первое глухое доверие, которое они никогда не решались облечь в слова, но о котором оба помнили каждую чертову секунду. — Ты не расскажешь мне, что на самом деле происходит с Никки, — наконец произнес Эндрю, и это прозвучало как глухой факт, а не как вопрос, требующий ответа. — Ты просто ставишь меня перед фактом в этом коридоре и нагло ожидаешь, что я смирюсь. — Да, — ответил Нил, не отводя прямого взгляда от его лица. — Потому что, как я уже сказал, это не моя тайна. И потому что я не собираюсь предавать доверие Никки, даже ради тебя. Но я обещаю тебе, Эндрю: если эта проблема перестанет быть только его личным делом, я скажу. Не потому, что ты меня заставишь или прижмешь к стенке. А просто потому, что я панически не хочу, чтобы ты оказался в дерьме из-за того, чего ты не знаешь. Эндрю молчал. Нил буквально физически видел, как тот мысленно взвешивает каждое произнесенное слово, как проверяет его на ложь, на скрытые двойные мотивы, на всё то уродливое притворство, которое он привык всю жизнь искать в окружающих его людях и не находил. Потому что Нил сейчас не врал. Впервые за долгое время он говорил чистую, оголенную правду, и это было для него самого куда страшнее любого привычного обмана. — Ты хочешь, чтобы я доверился тебе, — сказал Эндрю, и в его низком голосе снова прорезалась насмешка, но в этот раз она вышла какой-то вялой, надломанной и совершенно неживой. — Чтобы я позволил тебе самому решать, что я должен знать, а что нет. Ты хочешь, чтобы я просто... взял и смирился с этим. — Я хочу, чтобы ты дал мне один грёбаный шанс. Если я облажаюсь, ты будешь самым первым, кто обо всём узнает. Но не раньше. Не потому, что я тебе не доверяю. А просто потому, что я хочу доказать тебе и самому себе, что я могу с этим справиться. Что я не просто сломанный мальчик, которого нужно вечно спасать и прятать за спинами. Я хочу быть тем, кто спасает. Эндрю смотрел на него в упор, в следующую секунду Эндрю сделал то, чего Нил никак не ожидал. Он резко отпустил ворот куртки и вместо этого с силой схватил Нила за грудки, рванул на себя, грубо, отчаянно, без малейшего предупреждения. Нил потерял равновесие, покачнулся вперед, и их губы с силой столкнулись в тусклом полумраке коридора. Поцелуй был жестким, почти злым, больше похожим на отчаянную попытку забрать свое. Эндрю впился в его рот так, будто хотел наказать за все эти признания, будто пытался силой вырвать и присвоить себе то, что принадлежало ему по праву. Его зубы ощутимо прикусили нижнюю губу Нила, пуская по рецепторам солоноватый вкус, а язык скользнул внутрь, требовательно, жадно, не оставляя ни малейшего выбора. Нил ответил ему абсолютно тем же, безумно, отчаянно, вкладывая в это рваное движение всё то, что он физически не мог выразить словами. Он поднял руку и коснулся лица Эндрю. Его пальцы скользнули по брови с маленьким металлическим пирсингом. Провели по скуле, очерчивая острый, напряженный угол челюсти, и спустились к подбородку, к едва заметной ямочке под нижней губой. Эндрю крупно вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился ни на миллиметр. Наоборот, он прижался еще плотнее, углубляя поцелуй до удушья, и его руки скользнули под куртку Нила, собственнически сжали его талию, притягивая к себе так сильно, что между их телами не осталось ни единого сантиметра свободного пространства. Нил чувствовал, как под его ладонями крупно, неуправляемо дрожит этот опасный, неприступный человек. Как его прерывистое дыхание сбивается, а сердце колотится где-то в самом горле. Он крепко сжал пальцами светлые волосы на затылке Эндрю, чуть оттягивая их назад, и Миньярд издал низкий, глухой гортанный звук, который мгновенно отозвался горячей волной где-то глубоко в животе Нила. Они целовались долго. Слишком долго для двух людей, которые упрямо твердили всему миру, что ненавидят друг друга. Слишком отчаянно для тех, кто вообще не умел нормально любить. Но именно так - жестко, грубо, на самой грани между острой болью и безумной нежностью - именно так они могли высказать друг другу то, что никогда не выражалось обычными человеческими словами. Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Лоб Эндрю упрямо ткнулся в плечо Нила, и Джостен отчетливо чувствовал, как его прерывистое, горячее дыхание обжигает кожу через тонкую ткань футболки. Он не разжимал рук, так как не хотел отпускать. — Ты не оттолкнул меня, — прошептал Нил, и его голос прозвучал непривычно хрипло в наступившей тишине. Эндрю медленно поднял голову. Так, будто каждое мизерное движение давалось ему через силу, преодолевая сопротивление невидимых тисков. — Да, — глухо согласился он, и в его низком голосе прорезалась та самая гортанная, царапающая хрипотца, от которой у Нила всегда что-то болезненно и сладко сжималось глубоко под рёбрами. — Ты, видимо, какое-то дефективное исключение из моих правил, Джостен. Поздравляю. Теперь ты официально в моем списке главных мишеней. — Я и так всегда был в твоём списке, — ответил Нил, и его искусанные губы дрогнули в кривой, понимающей ухмылке. — Только раньше ты следил за мной как маньяк. Фотографировал исподтишка. Записывал каждый мой маршрут до стадиона. Клеил на стену мои дурацкие фотографии вместе с газетными вырезками про Балтиморского мясника. Ты рил наивно думал, что я когда-нибудь забуду это досье? Эндрю даже не подумал отвести прямой, давящий взгляд. Его ладонь, всё ещё собственнически покоившаяся на талии Нила под курткой, медленно скользнула выше - по ребрам, очерчивая грудную клетку, к шее. Пальцы аккуратно остановились у подбородка Джостена, и большой палец медленно, почти лениво провёл по его нижней губе. Кожа у Эндрю была горячая, чуть шершавая от жестких мозолей, которые неизбежно остаются от рукоятки клюшки экси, тяжелых ножей и бесконечных, изнуряющих тренировок. Это мимолетное прикосновение обожгло Нила сильнее огня, и по его спине пробежала крупная дрожь - но не от холода и уж точно не от страха перед психопатом. От чего-то совершенно другого, лишающего воли. — Ты сам без спроса залез в мою комнату, — сказал Эндрю, и его голос в этот момент прозвучал почти ласково, отчего по коже поползли мурашки. — Так что не смей теперь жаловаться. — Я и не жалуюсь, — тихо ответил Нил, чувствуя, как его губы непроизвольно приоткрываются. Он легонько, едва ощутимо коснулся губами подушечки большого пальца Эндрю. Он медленно ощутил, как Миньярд от этого нехитрого жеста крупно вздрагивает всем телом. — Я просто напоминаю тебе, что ты далеко не такой уж и неприступный, каким так отчаянно хочешь казаться перед остальными лисами. Ты старательно собирал моё досье, копал под меня, как ищейка. А в итоге сам же и попался в свои собственные сети. Смешно, правда? — Ты слишком много базаришь. Это твоя самая раздражающая, невыносимая черта. — выцедил Эндрю, но палец от его губ так и не убрал. Наоборот, он надавил чуть сильнее, властно оттягивая нижнюю губу Нила вниз и обнажая влажную внутреннюю поверхность. — У меня много чего раздражающего. Ты ещё далеко не всё видел, Миньярд. — Даже не сомневаюсь. Нил смотрел на него в упор, не отводя взгляда ни на долю секунды. — Я не хочу больше скрывать то, что происходит между нами. Я устал делать вид перед лисами, что ничего не происходит, когда меня буквально выворачивает наизнанку от твоего присутствия. Я хочу, чтобы ты был моим по-настоящему. Чтобы каждый ублюдок в этом кампусе, который посмеет посмотреть в твою сторону, чётко понимал, что ты уже занят мной. Эндрю опасно прищурился. — Хочешь, чтобы я стал твоим, — медленно повторил он, словно пробуя каждое слово на вкус и смакуя его. — А ты сам... готов безоговорочно стать моим, Джостен? Потому что я не делюсь тем, что взял. Нил почувствовал, как внутри всё резко сжалось - от этих собственнических слов, от того, как именно Эндрю их произнёс, это было именно то, чего Нил так отчаянно хотел услышать все эти дни. — Понимаю, — ответил он, и его голос упал на самый низкий. — А ты сам... понимаешь, что я больше не потерплю рядом с тобой никакого Роланда? Или кого-то ещё из твоих клубных развлечений. Я не буду делать вид, будто меня это не касается. Я вырос в доме, где мой отец разделывал людей на мелкие части и закапывал их глубоко в подвале балтиморского дома. Я слишком хорошо знаю, где именно у человека находятся самые уязвимые места, и идеально знаю, как сделать так, чтобы копы потом никогда не нашли тело. Ты это понимаешь? Эндрю удивленно приподнял бровь. — Ты только что открыто пригрозил мне убийством. В твоём исполнении это звучит почти как самый лучший комплимент. — Это не угроза, — ответил Нил, и его губы растянулись в улыбке, от которой у нормальных людей в ужасе поджимались пятки, а у ненормальных психопатов поднималось всё остальное. — Это моё прямое обещание тебе. Если ты наивно думаешь, будто я буду спокойно сидеть в стороне и молчать, пока ты трахаешь кого-то другого ради забавы, ты смертельно ошибаешься. Я не тот глупый мальчик, которого можно обмануть красивыми словами. Я тот самый ублюдок, который заставит тебя горько пожалеть об этом. Эндрю хмыкнул. Коротко, беззвучно, одними лишь уголками искусанных губ. Но Нил отчётливо видел, как Эндрю нравилось. Ему до безумия нравилось, что Нил говорит это вслух. Нравилось, что он не отступает назад, не мямлит оправдания и не пытается смягчить углы. Его пальцы на затылке Нила сжались сильнее, грубо притягивая его лицо ещё ближе, так что их дыхание обожгло друг друга. Хватка его рук стала собственнической до боли, из-за чего отозвалась внизу живота Нила тяжелой, тянущей волной возбуждения. Они оба медленно сходили с ума от того, насколько сильно хотели безраздельно владеть друг другом. — Если я хоть раз увижу, что ты целуешь кого-то другого, я лично разобью тебе лицо. Я превращу твою физиономию в кровавое месиво прямо на глазах у всей команды. Ты будешь дышать только тогда, когда я позволяю. Ты уяснил это? Нил шумно, рвано выдохнул, чувствуя, как от этой неприкрытой, жестокой угрозы внутри всё окончательно вспыхнуло. Его собственная хватка на шее Эндрю стала почти удушающей. Его до безумия заводило это. — Хорошо. Обещаю, я буду кусаться в ответ. Эндрю молчал, тяжело дыша, но его пальцы по-прежнему крепко удерживали Нила за волосы, заставляя чувствовать каждое движение. — А если я в итоге облажаюсь? — тихо, с едва заметной надтреснутой хрипотой спросил Эндрю. — Если я совершу кое-что непростительное. Нил смотрел на него и чувствовал, как внутри него окончательно утихает злость, уступая место глухому, упрямому спокойствию. Он знал, что они оба не имеют ни малейшего понятия о том, как строить нормальные, здоровые отношения. Но он также чётко осознавал, что ни за какие сокровища мира не отступит назад. — Тогда я лично напомню тебе, что ты можешь ошибаться. — ответил Нил, и его голос против воли стал мягче, растеряв всю прежнюю оборонительную колючесть. — Но я не уйду, Эндрю. Эндрю продолжал молчать. Его большой палец, застывший у искусанной губы Нила, едва заметно подрагивал. Нил чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в самом горле, отсчитывая секунды этого затянувшегося коридорного противостояния. Он знал, что этот момент решающий для них обоих. Если Эндрю сейчас развернётся и уйдёт в темноту комнаты, вся их иллюзия близости рухнет. Но заставить его остаться силой было невозможно. Это должно было быть только его собственным, осознанным решением. А в следующую секунду Эндрю сделал то, чего Нил никак не ожидал. Он медленно разжал пальцы, отпуская его волосы, и залез глубоко в потайной карман своей куртки. Когда его рука вернулась, на его бледной ладони тускло блеснул простой металлический ключ на потертой, поцарапанной бирке.Эндрю молча протянул его Нилу. Джостен застыл, глядя на этот невзрачный кусочек металла с таким чувством, словно ему прямо сейчас предлагали ключ от всего мира. — Что это? — спросил Нил, хотя его сердце уже пропустило удар от догадки. — Ключ от моей квартиры, — ответил Эндрю, и его голос снова прозвучал подчёркнуто буднично, ровно и бесстрастно, словно он говорил о самой банальной вещи вроде погоды или расписания тренировок. — Ты ведь сам только что громко заявил, что ублюдочно устал скрываться по углам. Так вот, возможно, тебе стоит иметь место, куда можно будет вернуться. Когда абсолютно всё вокруг пойдёт по пизде и где можно будет надёжно спрятаться от Кевина или твоих балтиморских призраков. Хотя бы на время. Нил смотрел на ключ, лежащий на бледной ладони Эндрю. Это было прямое признание, произнесённое на единственном доступном Эндрю Миньярду языке. — Эндрю... — тихо начал Нил, чувствуя, как перехватило горло, но тот резко перебил его, не дав договорить. — Даже не вздумай благодарить, — отрезал Эндрю, и его голос снова стал привычно резким, сухим и колючим, хотя Нил отчётливо видел, как мелко продолжают подрагивать чужие пальцы. — И не смей воображать, будто это вообще что-то значит. Просто у меня есть свободная комната, а мне до смерти надоело, как ты спишь в этом общежитии, как в дешёвом притоне. Нил молча протянул руку и забрал ключ. Металл всё ещё хранил живое, осязаемое тепло пальцев Эндрю, и это тепло мгновенно разлилось по ладони Джостена, поднялось выше по руке, заполняя грудную клетку и вытесняя оттуда застарелый холод. Нил крепко сжал ключ в кулаке, пряча его в ладони, и посмотрел на Эндрю. — Ты ведь понимаешь, что теперь я буду приходить в твою квартиру без малейшего предупреждения? — спросил Нил, и в его голос против воли вернулась прежняя лёгкость пополам с дерзкой ухмылкой. — Только попробуй. Напоминаю, я всегда держу ножи прямо под подушкой, и у меня чертовски чуткий сон на шорохи. — Я знаю, — улыбка Нила стала шире, стирая остатки напряжения на лице. — Поэтому я буду заходить очень тихо. Так, как меня учили. Эндрю смотрел на него ещё одну бесконечную, звенящую секунду. Затем Эндрю резко развернулся на тяжёлых армейских берцах и пошёл прочь по коридору.Нил остался стоять у стены, провожая его взглядом. — Эндрю, — негромко окликнул он, когда светлая макушка уже почти поравнялась с поворотом. Эндрю послушно остановился. — Завтра я приду за своей курткой, — бросил Эндрю в пустоту коридора, и его голос прозвучал с привычной, ленивой угрозой. — Если посмеешь оставить её у себя в комнате, тогда я лично придушу тебя прямо на утренней тренировке. — Хорошо, — тихо ответил Нил, и его голос прозвучал гораздо мягче, чем ему хотелось бы. Эндрю скрылся за поворотом, и его тяжёлые шаги окончательно стихли. Нил устало прислонился спиной к обшарпанной штукатурке стены и медленно закрыл глаза.