Глава 3. Увидеть чужой мир.

⠀Хëнджин ненавидит чай и чужие улыбки. ⠀И полыхает синим пожаром, когда Феликс подходит к нему. Он чувствует от него запах зелëных мятных чаинок. Смотрит на раздражающую улыбку. И загорается идеей харкнуть ему прямо в лицо, но его останавливает полициейский, грозно поглядывающий из окна служебного автомобиля. Потому Хëнджин довольствуется тем синяком, что оставил вчера на челюсти Ликса. И ни один дурацкий тональник не перекроет это пятно. Хëнджин начинает потихоньку любить синий. А потом видит на запястье Феликса браслет из морских бусин, фантазирует, что это какие-то драгоценные минералы, но синий цвет в раздел ненависти пока не вносит. Странно. ⠀«... с моим ненаглядным рокером,» — а эти слащавые словечки он вбивает очередным коррозийным гвоздём именно в ненависть. «Моим. Ненаглядным. Рокером,» — вторит он про себя, цепляясь к каждому звуку. — Слушаешь «Tokio Hotel»? — как ни в чëм не бывало спрашивает Ликс и игриво стреляет глазами, целясь в сердце. ⠀Выстрел достигает. ⠀Теперь Хëнджин готовится ненавидеть и любимую рок-группу. — Чë тут забыли? — Чан недовольно сводит брови и покрывает многоэтажным небоскрëбом матов полицейское корыто напротив. — Не забыли. Скорее... чë-то не закончили, — Феликс всё ещё смотрит с вызовом и улыбкой, которую Хëнджин бы с радостью вырвал и утопил в канализации. ⠀А сам Феликс держит её на губах не из гордости и яда. Скорее хочет сделать её йодом и прижечь каждую царапину скверных. Джисон, мнущийся за его спиной, только убеждается в том, что вчера про своё отвращение к этому месту и его крысам он нагло соврал. Феликсу немного стыдно и очень даже много воодушевлëнно. Он опять здесь, на этих бесцветных безнадëжных улицах, и они не смущают его вонью гари, тухлого мяса и сырости. Он еë толком и не чувствует. ⠀Чувствует что-то другое. Не только свою недо-профессиональную любознательность. Но и неправильный магнитизм, за который его осудит каждый житель Элизиума и прихлопнет любой обитатель Скверны. ⠀Хëнджин выступает вперёд и как будто по глазам с желтоватым отблеском считывает эту тягу. Феликсу схватывает в лëгких, когда он встречается с уже его глазами. Без отблесков. «Без бесполезной мишуры». В них нет ни блика, ни оттенка. Даже того красного, что Ликс хорошо запомнил. В них только чернота, манящая в свои когтистые руки. И хоть он побаивается темноты, почему-то тот мрак, что он видит, приветливо зазывает его на кислящий кофе, а не на эшафот. Хëнджина корëжит от того, как пристально на него смотрит этот отпрыск богатых родителей. Но он тоже продолжает смотреть в ответ. — Ну так что? Слушаешь? — напоминает Феликс и прищуривается. — Тебя ебëт? — В самое горло трахает, — Ликс приближается на недопустимое расстояние и выводит из себя своей раскованностью. ⠀За это получает толчок в грудь и притуплëнную боль в рëбрах. Но не отступает. — Тебе сука интервью надо? — без интереса спрашивает Бан Чан, скрещивая руки на груди. ⠀Но Феликс не откликается. Вместо него к лидеру подходит Джисон: — Не совсем интервью. Скорее трагичная сказка о том, как это место докатилось до жизни такой. — Оно было таким всегда, — колет Хëнджин, но не отрывается от Феликса, чем лишь больше его раззадоривает, — и именно таким оно всегда и будет. — Правда? А мне вот кажется, что пора бы что-то менять, — своим ответом Ли стреляет из дробовика и сносит голову с плеч всем, кто его слышит. ⠀Менять. ⠀Реально ли менять что-то там, где нет возможностей? Нет ни единого шанса не сказку с хорошим финалом. — А ты себя революционером возомнил, блондиночка? — Во-первых, меня зовут Феликс, — он протягивает руку, но Хëнджин лишь бьëт его по пальцам, — а, во-вторых, за ещё одно «блондиночка» я не постесняюсь ещё раз из твоего носика кровушки выжать, — это он уже шепчет так тихо, что слышит только адресат. ⠀Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. На ладонях остаются глубокие горящие лунки от ногтей. — Я люблю «Love Who Loves You Back», — выпаливает Феликс и почти до самого конца его не понимает никто. ⠀А позже подхватывает Хëнджин: — «Girl Got A Gun». ⠀А ещё позже Хëнджин вгрызается в свой язык за то, что посмел поддержать разговор с этим белобрысым. Но, обернувшись на Чана, видит, что Джисон уже убалтывает ему зубы, чему тот даже не может сопротивляться. Никто не может. И это гробит их, как медленно проникающий в вены токсин. Его словно лихорадит: спина потеет, кожа куртки клеится к телу, духота хозяйничает во рту. Он снимает косуху и перевязывает её на бëдрах, возвращаясь осуждающим взором к Феликсу. А мысленно он и не отвлекается от него. — Даже не думай пиздеть со мной, как какой-то старый приятель. Чë тебе надо? — Расскажи мне об этом месте, — без прелюдии просит Феликс. ⠀Молит. Почти что стоит на коленях. — Дерьмовое место. И я даже рад, что вы наконец-то осознали, что сами не лучше, и решили спуститься со своих небес, — Хëнджин сам рушит дистанцию, наклоняется к уху Ликса и запоминает его дыхание; медленное, тревожное и глубокое, — но это не значит, что вас тут ждут с объятиями. Я тебе не подружка и могу запросто твои ноготки повырывать, забив хуй на то, что сразу сяду в эту тачку мента и поеду в участок. — А ты интересный, — Феликс рубит все нейронные связи Хëнджина и сам делает шаг вперёд, дотягиваясь до уже его уха, — я не жду твоих объятий, мне даже понравилось с тобой драться, — голос искусителя доводит до мурашек. ⠀Но ещё сильнее Хвана передëргивает от укуса, вспыхнувшего на мочке. Он ещё раз отпихивает Феликса от себя, а сам отлетает в холодную стену еле-еле стоящего дома, что постепенно крошится и со следующей грозой точно рухнет. Но пока рухнул только рассудок Хëнджина. ⠀Феликс это видит. И даже фактом не нарекает. И так всё ясно. У него ноет грудь, у него загорается янтарь в глазах, у него бурлит внутри всё, что можно и нельзя, из-за этих игр с Хëнджином. Здесь, в Скверне, его вряд ли примут, но ходить по её грани — это как танцевать танго. Страстное, соблазнительное и выматывающее. — А ты не думаешь вместо пустой злости взять свою никакущую жизнь в руки и вырваться отсюда, пока тебе не вырвали тут глазки и ещё парочку органов в какой-нибудь узенькой щели между вашими шаткими домиками-коробками? — Феликс прячет руки в карманы брюк и давит на болючие точки так искусно, что сам собой гордится и одновременно презирает за давление. ⠀Не таким журналистом он хотел быть. — Что ты сказал? — рычит Хëнджин и двигается на Феликса с неприкрытым откровенным желанием убить. — Ровно то, что ты услышал своими сладенькими ушками. Рявкаешь, пытаешься всем руки кусать, обесцениваешь Элизиум, а сам чего стоишь? И стоишь ли вообще? — Ликс даже не мыслит о том, чтобы дрогнуть перед тем, с кем ведёт свою игру, — Легче же просиживать задницу в этом говне и ничего не делать, правда же? — Я убью тебя. — Да-да, я помню. И всё же вернëмся к тебе. Ты кайфуешь от того, что просыпаешься? ⠀Ответ знать и не нужно. Феликс закатывает рукава небесно-голубой рубашки, укладывает руки на груди и делает шаг навстречу тому, кого вынуждает сходить с ума. И этот процесс он с ним полностью разделяет. — А я да, — продолжает он, — и я знаю, что если бы попал в такую дырищу, то точно попытался бы что-то исправить. — Люди из Скверны за её пределы не выбираются, — осаживает Хëнджин. ⠀Но Феликс лишь безмятежно прикрывает веки и решает что-то сам для себя, но не озвучивает никакого умозаключения, кроме как короткого и дерзкого: «не факт». Не факт. Он оставляет Хëнджина со сладострастным намëком между строк и только надеется, что тот этот намëк раскусит, распробует. А сам уходит дальше пробовать свою переменившуюся жизнь. — Что значит «не факт»? — громко спрашивает Хван за его спиной. ⠀И его голос растворяется в трупной тишине. Феликс ему не отвечает. И это бесит ещё больше, чем сам Феликс. Хëнджин изо всех сил пытается отвергнуть мелочную надежду, что теперь проникает в его душу. — Вас типо по местным достопримечательностям покатать или чë? — прыскает Чан, переговариваясь о чëм-то с Джисоном. — Хотелось бы. И без крови на этот раз. — С ментами по району не катаемся, — Бан Чан ставит условие, которое на кусочки раскалывает уверенность заявившихся гостей. ⠀В Хëнджине появляется надежда всë-таки пролить кровь. — Окей. Машина есть? — и Феликс сам напрашивается на кровопролитие. — Хëнджин! — окликает его Чан и подходит ближе, — Постарайся их не прибить, я подкачу тачку. Проедемся с тобой, раз им так надо. ⠀«Хëнджин, значит..» — Ликс запоминает. Несколько раз повторяет по слогам, по буквам, чтобы имя точно не забылось. Но оно и не забудется. — И с хуя ли со мной? — Ты этому блондинчику явно понравился, — отшучивается Чан, распускает своих и ныряет за угол. ⠀Зубы хрустят от того, как Хëнджин сводит их из-за раздражения. Он всё ещё хочет напиться, но теперь понимает, что сегодня вряд ли получится. И это злит сильнее. Он вытягивает сигарету из пачки и закуривает, вжимаясь в бетон, который хоть немного холодит спину. Поймав взгляды Феликса и Джисона, Хван усмехается и дëргает бровями, без слов спрашивая, не хотят ли они угоститься куревом, которого он всё равно им не даст. — Не курю, — мотает головой Феликс. ⠀Доводит Хëнджина сиянием своих волос. Слишком идеальных, снежных и наверняка приятных. «Дрянь». — А я бы не отказался. ⠀Хëнджин игнорирует. ⠀У него в голове волосы Феликса, которые он бы вылизывал и расцеловывал, если бы у него были такие же. Но ликсовы хочется вырвать по прядке, поотгрызать и вместе с ними снять его скальп к чертям собачьим. Они красивые до невозможности. Раньше Хëнджин думал, что таких не существует. Свои он даже в желтизну не прожëг, а у Феликса полностью белые. Даже переливаются серебром. Обидно, что Хëнджин получит такой цвет только благодаря седине. И всё равно это и близко не встанет с тем, что есть у этого лжеальбиноса. Он буквально пожирает Ликса зрачками, пока тот таким же взглядом раздевает и без того голые улицы Скверны. С чëлки Хëнджин перетекает на чужое лицо и к своему удивлению не находит в его выражении отвращения. — Ты закончил пялиться? — замечает Феликс и поворачивается к нему. ⠀Хëнджину нечего сказать. Он, как мантру, начинает вспоминать всё, что ему не нравится, всё, что его раздражает. И ему рефлекторно кажется, что Феликс это всё любит. Поэтому подумать ни о чëм, кроме него, он не может. Что бы ни пришло в голову — упирается в Феликса. — Хëнджин, блять, заканчивай. ⠀А он не может. Он снова слышит трескание чего-то, что горит и ломается в нём. Это его гордость? Его кредо бытия? Его желания? Или так разгорается надежда? Если последнее, то Хëнджин прямо сейчас проглотит целую лужу под ботинками, чтобы затушить. — Ликс, не провоцируй, — тихо напоминает Джисон. ⠀Строчки из песен Tokio Hotel. Хëнджин решает вспоминать их и пропевать в своём разуме, чтобы отвлечься от всего. От двух богачей перед ним, от полицейской машины, которая одним мотором нашëптывает ему о том, что обязательно впихнëт его за решетку, даже если тот ничего не сделает, от конченной серости, которую всё также по-конченному разбавляют голубая рубашка и лавандовый свитер этих двух ублюдков. Монохромность надоела ещё с детства, но и цвету здесь нет места. Хëнджина тошнит от того, как нагло его нудную и тягучую обыденность ломают до хрумкания в барабанных перепонках. «Лучше стабильная хуета, чем редкий пиздец,» — заявляет он у себя в голове. ⠀Если бы такой тезис услышал Феликс, он явно засел бы писать статью о том, почему редкий пиздец лучше. Но Феликс не слышит чужих дум. Он погружается в глубины своих. Разглядывает дорогу со стëртыми полосами, кривую траву, с которой только недавно сошли сугробы, косые пьяные домики, выискивает хотя бы что-нибудь не серое. Находит зеленоватую вывеску супермаркета и красные буквы над затхлой забегаловкой. Но каменные стены панелек съедают эти тона и не давятся. Ликса это пугает. Но не прогоняет. — Вы тут вообще хоть как-то развлекаетесь? — спрашивает Джисон, но без привычной брезгливости. ⠀Он рассматривает улочки вместе с Феликсом. И в них обоих хнычет жалость. — На шаражные дискотеки ходим, — от балды отвечает Хëнджин, а сам он ни на одну не приходил, — в барах собираемся, — а сам только пару раз пил там разливное пиво из пластиковых бутылок с Бан Чаном. — Негусто, — Джисону становится тоскливо и дурно. — Зато дëшево, — отвечает Хëнджин, переминаясь с ноги на ногу и с куда большей неприязнью наблюдает за теми же улицами. ⠀Заметив это, Феликс перехватывает эстафету. Его очередь смотреть на Хвана. Он видит перед собой не властителя района, не дворовую собаку, воюющую за кость разложившегося голубя с другими псами. Не шипящего кота, рвущего мусорный пакет в тщетных поисках объедков. Он видит загнанного и зашуганного ребëнка, заставившего себя наживую прооперировать своё сердце и вырезать оттуда все грëзы. Феликс боится засыпать, а этот ребёнок боится просыпаться. — Одна апатия и депресняк... ⠀Сигналка дряхлого чëрного пикапа отдаёт эхом по затравленному кварталу. Джисон отходит к полицейскому. Договаривается, хоть его и предупреждают, что это договор о его убийстве. Но Элизиум щедро платит за молчание. ⠀Выбросив сигарету, Хëнджин плетëтся к пикапу Чана. Уже тянется к двери спереди. Но его запястье тут же сжимают в настойчивой хватке. И когда он оборачивается, ей Богу, в которого он не верит, хочет пнуть с ноги в живот эту требовательную сволочь. — Что ты хочешь блять? — матерится он одновременно и на ситуацию, и на Феликса. ⠀Но Феликс лишь поэтично пропевает: — Хочу увидеть твой мир. ⠀Странные слова. Хëнджин готов поклясться, что человека, желающего познать Скверну, не существует. Но вот он, стоит перед ним. И Хван уже прикидывает, на сколько лет сядет за покушение, сопровождая свои подсчëты мысленными репликами: «боже блять, нахуй я вообще его жалею, землю с червями глотать заставлю». И стоит только ментовской карете скрыться за горизонтом, Хëнджин будто включается. Влетает в самое брюхо Феликса кулаком с таким одичалым гневом, что юноша валится у колëс пикапа. — Прям щас сяду за руль и тебя, суку, перееду нахер. ⠀Он хочет выпалить что-то ещё, но Феликс подсекает его подножкой и наваливается сверху, вжав свою ладонь в разгорячëнную адреналином шею. — Попробуй. Может, хотя бы так за себя поборешься. А я буду навещать тебя за решëткой и смотреть, как тебя там амбалы трахают. Ты их очаруешь, будь уверен, — наседает Ликс и душит сильнее. ⠀Бешенство взрывается в животе и адский мотылëк осыпает ударами ещё не зажившие после вчерашнего рëбра. Феликс утробно мычит, но не отпускает горло Хëнджина, пока тот не выпутывается сам, отползая и надрывно кашляя. — Как же тебе легко говорить про какую-то там борьбу, когда ты сам смотришь на всех нас со своего трона! — Не смотрю я так на вас! — орёт Феликс, упираясь кулаками в бетон, — Но я говорю правду про твою никчëмность! Ты здесь лишь потому, что не противишься! — сплëвывая розоватую слюну на асфальт, он поднимается почти секунда в секунду с Хëнджином. ⠀И его сразу же вжимают в пикап, который на удивление не распадается на металлолом от такого напора. Феликсу трудно дышать. Он теряется на один ëбаный миг, не соображает и впивается ногтями в лопатки Хëнджина, чтобы не свалиться обратно под колëса. — Сегодня. Слушай меня внимательно, тварь. Только сегодня я закрою глаза на твои уебанские речи, — угрожающе нашëптывает он и вдавливает Феликса в машину всем своим телом, — но если услышу что-то подобное от такого, как ты, ещё хоть раз, я с тебя кожу сниму и новую косуху себе сделаю. ⠀Выпускает Ликса он прежде, чем Джисон успевает подбежать, а Чан выйти из машины. Хëнджин тускнеет и гаснет. А просьба показать свой мир все ещё на подкорке. В висках пульсирует, мышцы сковывает от напряжения. Но он запрыгивает в кузов и откидывается на перекладину. Пытается сбежать и закрыться от всего, зажмурив глаза. Голову ломит, но это пройдёт. И отпечаток руки на шее тоже пройдëт. Но «хочу увидеть твой мир» даже за их минутную стычку не выветрилось из памяти, хотя уже должно было потеряться в её терниях. Чужие слова забываются, когда не придаëшь им значения. Хëнджин и не придаëт, однако этот высокомерный насмешливый тон никуда не пропадает. ⠀Бан Чан выжимает газ и описывает Феликсу с Джисоном каждую развалину, которую они проезжают. И Хван опять и снова поражается тому, что эти двое начинают помечать что-то в блокнотах. Откуда это рвение к бедности и тоске у тех, кто ни в чём не нуждается? Они проезжают бары, детские площадки, на которых легче убиться, разбив голову об качели, чем поиграть, частные домишки без заборов и те самые дома-коробки, которые по-волшебному пленяют Феликса. Хëнджин замечает, как тот фотографирует их, и жаждет, чтобы вместе со скверной фоткой в его телефон проник и какой-нибудь вирус. — Это библиотека? — спрашивает Джисон, на что получает ответ: «уже девять лет, как бомжатник», — А там закусочная? ⠀Ему отвечают, что там кишечная палочка и повар с сифилисом. Больше Джисон ничего не уточняет, но Чан уже сам посмеивается над ним, величая каждый третий дом наркоманским блядущником. А Хëнджину не смешно, ведь так оно и есть, но он радуется хоть тому, что сам никакой гадости в себя не колол. В него что-то впрыскивает Феликс, что в перерывах между заметками поглядывает на его ровные и чëткие черты лица. И упускает миг, когда с фактами о Скверне на листке соседствует: «у Хëнджина родинка под глазом». Сразу перечëркивает. Феликс ещё не решил, красивая она или уродливая. Но принял к сведению, что говорить с этим подоноком нужно аккуратнее. Только следовать этому он не станет. ⠀Скверна обводится крюком и Чан останавливает пикап около бара. Тëмно-серая вывеска с неоновыми буквами покрыта пылью и грязью, но слабое свечение в ней мелькает. И он выходит из машины прямо на это свечение, которое заманивает к себе всех обречëнных грешников. — Куда мы? — Ликс выпрыгивает следом и не морщится от резкого запаха крепкого пойла. — Вы наши планы слегка так разъебали. Поэтому компромисс: мы с Хëнджином выпиваем, а вы наслаждаетесь атмосферой нашего главного культурного памятника. — А тут вас подождать нельзя? — неуверенно мямлит Джисон и его начинает мутить. ⠀И вдруг ему вспоминается та смутная меланхолия, кою он почувствовал ещё до поездки. Кивнув Феликсу, он собирается с духом и привыкает к здешнему аромату. — Шумите и раскисайте в «BLEEP», — храбро заявляет Бан Чан и ныряет в дверь. ⠀К бару ведёт небольшая лестница, собирающая на себе целые залежи пылинок и пепла. В самом низу их встречает проржавевшая металлическая дверь. И Чан сам не в силах объяснить, как она ещё не рассыпалась в прах. — Так вы, значит, в подвальчике зависаете? Антуражно, — Ликс уж больно кокетливо хихикает и встречается со всё таким же чëрно-красноватым взором Хëнджина. ⠀Подмигивает ему и заходит внутрь. И наконец-то здесь он находит цвет. И не один, а целую радугу. Небольшой зал с танцполом, подранные зелëные диваны, жëлтые стулья у барной стойки. Пол из шахматной плитки, а где-то вовсе без покрытия, отдаёт дубаком и кромсает ступни Ликса даже через кроссовки. Двери в туалеты разрисованы всевозможными росписями, граффити, автографами и короткими посланиями, оставленными в пьяном угаре. Среди них: «Юнсо сосалка», «трахайтесь в туалете потише!!», «Бан Чан машина» и даже «я уважаю педиков». Ликс по-доброму посмеивается и обводит глазами собравшихся тусовщиков. Куча юношей и девушек, подростков и взрослых. ⠀Все они смотрят враждебно. Чужак. Так и проклинают едкими перешëптываниями. Но Феликсу это льстит. Внимание без последствий — свобода. Ему ничего не сделают, а он в силах прикрыть этот адский котëл по щелчку пальцев. Но никогда так не поступит. — На наши клубы и бары не похоже, — подмечает Джисон и усаживается за барную стойку. — Зато здесь свободой пахнет, — Ликс мечтательно вздыхает. — Рвотой тут пахнет. И нашей скорой смертью. Все смотрят, вот-вот кинутся. ⠀С усмешкой Феликс показывает другу пальцем на Бан Чана, который смотрит на всех остальных, как будто вот-вот не просто кинется, но и вспорет животы. Ему не хочется обхаживать наглецов из Элизиума, но если он не даст им эту защиту сейчас, то их здесь правда прикончат, а потом возьмутся и за самого Чана с его приятелем за то, что привели сюда этих уродов. Хëнджин садится недалеко от Феликса и заказывает на всех самое противное пиво, от которого, может, проблюëтся, но и над богачами посмеëтся. Хочет заказать себе коаксил и кетарол, но, увы, такое тут не подают. И Хëнджин лишь больше унывает, заливая острые фразочки Феликса горчащим крепким спиртом. ⠀«Ну и чего ты уныл?» — спрашивают в подыхающем воображении. И скоро перестанут, ведь Хëнджин ещё расчитывает забыться в пьянке. Но голос не отступает: «Эй, слышишь меня?». Он растирает веки кулаками, царапается об заусенцы и грызёт назойливо режущий ноготь. «Ау! Хëнджин!» — всë-таки воображение уже отмерло, это же всего лишь Феликс. — Что опять? — вяло выплëвывает Хван. — М? — тот лишь оборачивается на него, потягивая пиво из гранëного стакана без какого-либо пренебрежения. ⠀Тогда Хëнджин решает, что сбредил окончательно. Настолько, что его поехавший рассудок сам придумывает себе этот мягкий баритон. Всё-таки перемены не всегда ведут к лучшему. Хëнджина они никуда и не ведут. Он просто подставяется под их поток, зная, что утонет. Он знает, что умрëт молодым. Даже планировал, когда. Хуëвое будущее — это представлять свою же смерть и молиться, чтобы она была быстрой. ⠀Глотая спиртовое варево и пытаясь не потерять голову, Феликс отвлекается мыслями о том, что его будущее видимо тоже будет хуëвым. Его перемены тоже ни к чему не ведут. Он всё ещё хочет стать журналистом, честным перед собой, счастливым и беззаботным, навечно юным. Последнее больше подходит Хëнджину, но у того всё чересчур топорно, в лоб. Ликс же хочет этой самой свободы, которую чувствует здесь, в «BLEEP», где ему не нужно притворно восхищаться чьими-то дорогими украшениями, не нужно хвалить чужие лимитированные вещи из последних коллекций и давиться химозными коктейлями тоже не нужно. Но и здесь для его будущего места не будет. Или он тоже размышляет топорно, как Хëнджин? ⠀Феликс не стыдится перескочить со своей дурной рефлексии на этого скверняка. Пытается сам представить и нарисовать его дальнейшие годы. А потом понимает эту его топорность, ведь все потуги ведут в одну большую тëмную массу из плесени, крошек суставов и самобичевания. Пусть сам он придумать выход не может, но с Хëнджина всë равно нервируется. Осуждает за смирение. А смирение в таком месте — это самое страшное проклятие. Так говорила и мать Феликса. Ханбëль приучила к надежде. ⠀Соджин приучила своего сына скрипеть клыками, но не открывать рот. Молчать, не жаловаться, принимать все пули, коими в него стреляют и уклоняться до тех пор, пока одна не угодит в затылок. Надоело. Хëнджин залпом допивает хмельную кислоту и вонзает в Феликса уже не такие алые глаза. Смотрит на его гладкую кожу, кукольное лицо, ровную спину и какую-то элегантную задумчивость. Он знает, что Ликс умëн и привлекателен, богат и амбициозен, после обучения он пойдëт на высооплачиваемую востребованную работëнку и будет дальше множить состояние своей семьи. «И что, я не могу также?» — спрашивает он сам себя, но по-детски мечтательно хочет, чтобы кто-то ответил ему: «нет, можешь». И этот до одури бесячий блондин, как бы Хëнджин его не презирал, точно бы ответил. Не только на словах, он же это и вбить пытается. «Пф, своим напускным благородством бесишь ещё сильнее,» — думает Хëнджин и соприкасается со взглядом Феликса. Тот так и говорит ему: «а ты своим безделием». Они вдвоём набирают побольше воздуха в лëгкие, но так ничего и не говорят. Хëнджин отворачивается первым. ⠀И в потоках электронной музыки, в волнах красного, фиолетового и жëлтого света Ликс вновь удивляет своей наглостью. Встаёт из-за стойки с наполовину полным стаканом, пока Хëнджин сидит с полностью пустым, и выплывает в центр танцпола. Зазывает к себе Джисона, плавно покачивая бëдрами. Отключает уже выдохшийся мозг и просто танцует среди скверных. Не сдерживает себя, флиртует с кем-то смелыми движениями. А Чан давит приступ удивления, запивая уже вторым стаканом безалкогольного. Ему, Хëнджину, бармену и всем присутствующим взрывает голову подобная смелость от мальчонки из Элизиума. Все местные убеждены, что там прячутся выскочки, приспособленные только к язвительным словечкам. Уверены, что любой другой побоялся бы заявиться на чужую территорию и влиться в неё. Как свой. Феликс прокладывает себе эту тоненькую ломкую дорожку и укрепляет еë вместе с Ханом, всё же сорвавшимся танцевать к нему. — Нехуëво так они нас размазывают, — Чан толкает друга в плечо, чтобы как-то реанимировать. — Прирежу обоих. А все остальные этого ещё не сделали только потому, что тут одни пьяные малолетки. Вспомнят завтра и сами себя срать будут. — Завтра, — отмечает Бан Чан, — а пока расслабься. Если что-то пойдёт не так, выведем их отсюда и сами же отпинаем. ⠀Хëнджин отвечает кивком, хотя слышит только «отпинаем». Он ударяет стаканом по стойке и принимает новую порцию пенного. Тянет её вверх, приветствуя идущую к нему девчонку из колледжа. Имя её он не помнит. И не хочет помнить ничего. — Приветик, Джинни, — она встаёт на носочки, обнимает его искушающими руками, влажно целует в щëку. ⠀Да, он думает, что это мерзко, но не сопротивляется. — Потанцуем? ⠀Да, он кивает, но совсем без желания. ⠀Подбирается к сцене и пошатывается от ударяющего по организму опьянения. Хëнджин чувствует, что его обнимают, недвусмысленно трутся где-то внизу, навязчиво гладят по плечам. И он знает, что многие девушки Скверны считают его симпатичным, но трезвые к нему не подходят. Если в жизни и нужно что-то менять, то сейчас Хëнджин без веской причины решает, что нужно лишиться девственности. Он не соображает, не думает. Расслабляется, как ему и советовал Чан. Но сокурсница в коротком обтягивающем платье, согласная на всё, лишь бы с Хëнджином, его совсем не возбуждает. Огонëк в нём затухает также быстро, как вспыхнул. Девушка задевает пальцами его ухо. И тогда он вспоминает укус Феликса. Дрожь бьëт по ногам. ⠀Хромая запинка и Хëнджин уже не обнимает растерянную девицу. Чувствуя приближающееся падение, он выставляет руки перед собой. Но в пол они так и не упираются. Их перехватывает Феликс и удерживает крепко. Надëжно и бережно. Музыка кажется то громче, то тише, то пропадает, то размывается эхом. Зрение двоится. Тело не подчиняется. Но Хëнджин испытывает какой-то поразительно приятный трепет. Выпрямившись, он решается заглянуть в глаза перед собой. Но Феликс пропадает точно также, как и та девчонка. Выпускает его руки и визжащие тусовщики сами поглощают его в свой поток. ⠀Поток Хëнджина в свою очередь ведёт Феликса в туалетную кабинку, которую тот не успевает закрыть и сразу падает на колени перед унитазом, выблëвывая в него пиво, утренний кофе и что-то мясистое. Ему щиплет глаза, но он пытается разодрать их пальцами, делая хуже. Намного. Они слезятся и наливаются новой порцией капиллярной крови. У Хëнджина всё болит. От желудка до фаланг. И он терпит. Отрицает надежду на что-то хорошее. ⠀Убивает себя равнодушием к жизни. Она ему безразлична. Ничего не стоит. Феликс был прав. Но это единственное, с чем Хëнджин готов согласиться сейчас. Он ничего не изменит. Потому что у него даже нет такого права. Считая звëздочки перед собой и фокусируясь на синих стенах с разводами краски, он ударяет её со всей дури и рвëтся кашлем. «Ненавижу синий!» — сдаëтся. Но только наедине с собой. Не даёт ни продышаться, ни проплакаться, ни позвать на помощь. Не надеется, что она сама его найдëт. ⠀Но она находит. — Два пальца в рот — лекарство вот, — по-озорному хохочет Феликс, привалившийся на стену кабинки позади. ⠀И хвановы мучения доставляют ему упоение. Искажëнное, дрянное. Но они два бешеных мечущихся хищника. Обретают удовольствие в чëм-то нездоровом. Хëнджин отрицает свою жизнь. Феликс разгадывает свою, не гнушаясь злить, раздражать и кайфовать от полученного зрелища. Ему Хëнджина уж точно не жаль. И тот прекрасно это видит, потому что от него и не скрывают. Нахальство от райской суки зашкаливает настолько, что он сглатывает невышедшую из себя кислоту и грубо хватает воротник чужой рубашки, будь она не ладна. — Для тебя сейчас лучшее лекарство — это молчание, наглая ты блондинка! — А если я не замолчу, убьëшь меня? — Феликс показывает ему дерзкий оскал и проплывает руками по его груди, обнимая за плечи. ⠀В Хëнджине всё перевязывается тугим узлом с бантом из собственных кишок. Тело реагирует на чужое касание так ярко, что его шатает. И он знает, что не от опьянения. От раздражения. — Руки. — выговаривает он заплетающимся языком. — Убери. — Ликс огрызается, не пугаясь грозного тона. ⠀И он с радостью переломает их Хëнджину, если тот перейдёт грань. Хотя сам не может эту грань хотя бы определить. ⠀Бездействие со стороны скверного и затянувшаяся схватка чëрного и каре-золотого быстро надоедает. Феликс наконец свершает свою вендетту и толкает Хëнджина в грудь, как тот толкал его. ⠀Хëнджин ненавидит Феликса больше всего на свете. И притягивает его обратно.