Глава 4. Талый лëд. Плавящая кровь.

⠀В мусорных вëдрах туалетных кабинок покоятся окурки, презервативы, шприцы с одной иглой на всех и пакетики с крошками белых порошков. Здесь отдаëт лëгкими наркотиками и проëбанной молодостью. Шляться по таким местам Соджин запрещала. Когда ещё притворялась матерью. А Хëнджин тогда притворялся, что никогда не пойдёт в «BLEEP». Он оказался здесь впервые два года назад. Забежал выпить с Бан Чаном. И тогда его ничего не смутило. Ужасы, о которых предупреждала мать, оказались правдой. Но ещё ужаснее то, что и на улице, и дома, и в колледже, везде, где царствует Скверна, точно также. На памяти Хвана он пришёл сюда в третий раз. И этим разом он дополняет длиннющий список своих «ненавижу». ⠀Ему кажется, что всё, чего касается Феликс, на что он смотрит, что слушает, что ест и о чём думает, — это всё пачкается. Дар превращать вещи в нечто невыносимое. ⠀Безалаберно дëрнув юношу на себя, Хëнджин сам чуть ли не валится с ног, но цепляется за занозы на шероховатой стенке. Его будоражит от неутолимой злости. Он больше не станет держать её в себе. Не побоится душить ей даже тех, кто его не трогает. Потому что только так он переучиться выживать. Выточит из себя не медную статую, а острую катану. — Играешь со мной? — тихо спрашивает он у Феликса и сильнее сжимает воротник его рубашки, — Меня тошнит от твоей вседозволенности. ⠀Феликс принимает то же решение, что и Хëнджин. Он создаст в себе омут безудержной злобы, ведь только заведëнным он чувствует жизнь по-особенному полной и, только давя гневом, он защищает свою истину и познаёт новую. Он отвечает отбросу взаимной ненавистью, но и не сдерживает колкую ноту горячо проклинаемой тем игривости: — Тошнит тебя от того, что ты перепил. И от того, что ты завидуешь. Хочешь того же, но можешь позволить себе только бегать от девчонок, потому что член не встаëт, и проëбывать своё время в этих блядушниках, — Феликс не боится промахнуться ни в чëм. ⠀Будет кормить ложью не только себя. Но и тех, кто лезет под его кожу и пытается распороть её завистью. А в её силе, перекашивающей лицо Хëнджина при одном упоминании, Феликс не сомневаться. — И, кстати, если тебе нужны будут уроки секса и успеха, звякай, — подмигивает он и прячет в кармане чужих джинс мелкую бумажку. ⠀По правде он должен был давать эти бумажки тем сквернякам, которые были бы не против поделиться с ним информацией для статьи об этом чëртовом районе. Но сейчас правда его не заботит. Он покидает сырую комнатушку и уходит из подвального барчика вместе с Джисоном. Растворяется за границей и ни о чём не жалеет. Разве что о том, что так быстро покинул то место, в котором мог не врать хотя бы себе.

***

— Это всё, конечно, ахуеть как прикольно, — кивает Минхо, выслушивая эмоциональную историю про похождения своих друзей, и закуривает сигарету, выдыхая на Феликса, отчего тот фыркает, — но зачем ты ему свой номер дал? — Побесить, — Ликс проглатывает уже вторую таблетку аспирина, мысленно нахваливая пиво в «BLEEP», от которого его унесло за полстакана, — он всё равно не позвонит. А локти грызть будет. Жаль, я не увижу. ⠀Джисон глухо посмеивается, утыкаясь щекой в плечо Минхо, и не встречает сопротивления. Позже свалит на болящую голову и тот забудет. «Не забуду,» — думает Минхо и еле-еле касается шелковистых волос, мелко поглаживая. Он заведомо знает, как Хан будет оправдываться. И знает, что побоится сказать ему о том, что оправдания не нужны. Зато он не боится сказать, что даже грустит, ведь его не было с ними. — Да ты стебëшься, Хо! — Джисона передëргивает, он притягивает к себе руку Минхо, затягивается его сигаретой и прокашливается, — Эта Скверна даже не такая блевотная, как про неё говорят, она просто дохлая! Смотришь на эти пустующие однотонные улицы и аж холодом пробирает. Там даже школа разъëбанная, сочувствую детям скверных. Не представляю, как можно жить там в здравом уме и ничего не менять. ⠀Запросто можно. Но Феликс оправдывать бедняков отсутствием возможностей больше не собирается. — Бесполезные деграданты, — шипит он, но подсознательно хочет верить, что таковы в Скверне не все. ⠀Короткий ступор накрывает и Джисона, и Минхо. Оба удивляются, что главный защитник обездоленных топит их за компанию. — Ого, а на тебя это похмелье видимо неплохо влияет, — дивится Минхо. — Да правда же блин! Я так забегался за тем, во что сам хотел верить, что сейчас запутался настолько, что верю и во всё, и ни во что. Мозг в астрал отлетает. ⠀Мозг Джисона в это время теряет с связь с друзьями. Он засыпает на плече Минхо, жмëтся к нему, как к самому нежному и прохладному одеялу. Минхо танцует, как дышит, и постоянно потеет. Но от него всегда пахнет свежестью. Распускающимися соцветиями яблонь, мятной жвачкой и уже прошедшей зимой. Этот запах и баюкает Хана, похожего на беспечного ребëнка, уснувшего у телевизора. Родители обязательно унесут его в постель. А Минхо не прогонит и даст парнишке выспаться на своей хлопковой футболке. — Щас то ли разревусь, то ли блевану, — задорно шепчет Феликс. — Никогда больше не пей там, — Минхо пытается улыбаться не так широко, скулы сводит. ⠀Феликс кивает и тоже по-дурацки улыбается. Не может наглядеться на мило сопящего Джисона и бережно треплющего его кудри Минхо. Он знает, что Джисон ждёт, когда он тоже влюбится в кого-то. Знает и сам этого тоже ждёт. Хочет бестолковых разговоров о прелестях чувств с другом, хочет поэтичных вздыханий и рассказов о том, что это у них навсегда. Но Феликс лишь наживает себе новых врагов. И это единственное, за что ему стыдно перед Минхо и Ханом. Отмахнувшись, он прощается и спешит домой. Больше не бежит в объятиях ночи, дышит закатным вечером, но всё также, как вчера, думает о том, что его устраивает та частица правды. И о том, что раскрывать её придëтся иными методами. ⠀Ханбëль дожидается его с аппетитным печеньем, прямо как в детстве. Обнимает сына, расспрашивает о том, как ему поездка, но зажимается, боясь услышать разочарование. А он ведь был на грани, чтобы впасть в него. Но мать его такому не учила. Феликс пусть и не рос в разъярëнных дворах, но всё равно знает, каково это, слизывать кровь с разбитых коленок и идти дальше, в неизвестность, которая в следующий раз может встретить ножом в бок, но он отобьëт и его. — Мам, — зовëт Ликс, пробуя всё такое же вкусное печенье, которое со временем не стало отравленным сюрикеном, от такого он бы отбиться не смог, — ты ведь и сама этот район недолюбливаешь... ⠀При Ханбëль Феликс старается не называть Скверну её привычным именем. Понимает, что сам метнëт матери сюрикен в горло. Понимает, что заденет ножом её бок. Понимает и не хочет причинить боль по неосторожности. И она, видя это, каждый раз смотрит на него с лаской и гладит по плечу. Гордится и бескорыстно обожает. Поэтому и о своём выборе взрастить в себе то, что она никогда бы ему не позволила, он и не говорит. — Ликси, конечно же, недолюбливаю. Я волнуюсь, что с тобой может что-то произойти. Но ты, — Ханбëль берёт его ладонь в свою и улыбается, одаривая сына приятный покоем, — не сломаешься. Ты сильный. Ты интересуешься и следуешь за тем, что хочешь познать. Я не могу и не хочу тебя от этого удерживать. ⠀Кивая её словам, оплетающим сердце теплотой и весенней сакурой, Феликс долго решается. Молчит и сам побаивается окружающей его тишины. И его не покидает ощущение, что он идёт на помост. Скоро его повесят и забудут. А из тела прорастут одуванчики. Ханбëль развеивает эти жуткие мысли одним лишь присутствием. Поэтому Феликс хочет вырастить одуванчики не в своём трупе, а в её комнате, окружить её пушистыми бутонами, показав, как сильно ценит её. И извиниться за то, что спрашивает прямо сейчас, прорываясь в её болючие воспоминания: — Что ты помнишь о Скверне? ⠀Виновато уведя глаза, Феликс смыкает губы в тонкую полоску. Но Ханбëль продолжает сдержанно сиять материнской любовью. Она гладит запястье сына и всем видом показывает, что ей не тяжело вспоминать о бессердечных сверстниках, домогающихся её, о сплетницах-одноклассницах, обливающих её холодным чаем в столовой, о забитых хламом дорогах и о тесной для её родителей квартирке. И вспоминает, что сейчас рядом с ней заботливый муж, она распивает чаи лучших сортов, а родители живут неподалëку в просторном доме и часто захаживают к её семье с искренним счастьем. — Я помню, что твоя бабушка почти каждую ночь плакала и извинялась передо мной за то, что родила в таких условиях, а дедушка оставлял всё здоровье на металлургическом заводе за лесом, — начинает Ханбëль и закусывает свой рассказ печеньем вместе с Феликсом, — но они никогда не давали мне отчаяться. Да, мы были бедными и не могли позволить себе ни еды, кроме хлеба и круп, ни одежды, кроме старого рванья. Но были сплочëнной и крепкой семьëй, а это самое настоящее чудо. И такое же чудо я создаю теперь, с твоим папой и тобой. — Но, мам, как ты вообще встретилась с папой? Ты никогда не рассказывала, как именно выбралась оттуда... — Ох, Ликси. Ты до сих пор веришь, что твоя смелость от папы? — усмехается Ханбëль. ⠀И Ликс в очередной раз понимает: единственное, во что он может верить, — в то, что его мама родилась в Скверне, но смогла наладить жизнь и себе, и своим родителям. Но теперь раскалывающаяся вера его не напрягает, а лишь побуждает разгадывать дальше. — Вообще-то я была горячей штучкой, — Ханбëль подмигивает и показательно приспускает рукав тонкого халата. — Ма-а-ам! — смеëтся Феликс и поправляет её одежду. — Я сама приехала из Скверны в Элизиум. У меня была мечта и я трудилась ради её исполнения. Подкопила денег на летней подработке, чтобы хотя бы глазком увидеть это место. И, гуляя по нашему центральному парку, я встретила твоего папу, — женщина ненадолго замолкает и окунается в то время с головой, — я до сих пор не представляю, как звëзды сложились так идеально, что он сразу принял моё происхождение. От чужих глаз мы его быстро скрыли, пришлось подсуетиться. И когда я поступила здесь в колледж, уже никто не знал о том, что пришла я сюда с самых низов. Потому что я была сильной и не боялась давать отпора судьбе. — Мама... — в Феликсе что-то коротит, он пытается настроить и себя на такие отпоры, и после откровений матери больше не сомневается, — ты крутая. ⠀Они запивают смех пряным напитком и оба о чём-то задумываются. Ханбëль видит, как Феликс метается, но терпеливо ждёт, когда он откроется сам, и этим она вновь и вновь заслуживает от него какое-то неземное восхищëнное уважение. — Как думаешь, если я тоже дам отпор судьбе, — томно проговаривает Ликс, пытаясь связать слова, — даже если не своей... я смогу поменять этот район и сломать стену между нами? — Судьбы всех её жителей ты по одной со дна не вытянешь. Забудешь про себя и сам будешь мучиться. Ну, а вот, пользуясь своими способностями в журналистике, ты можешь это сделать. ⠀Он кивает и тешится радостью, ведь Ханбëль видит такой же путь, что и сам Феликс. И лишь убеждается в его правильности, когда она шепчет: «и будь готов к тому, что порой придëтся быть жëстче, чтобы вынести правду со мглы под солнце».

***

⠀В Скверне вечно серо-чëрная даже ночь. В Элизиуме она иссиня-фиолетовая. Там видно звëзды. Они кажутся выдумкой из детских книжек, но до них хочется тянуться. Пока не поймëшь, что тянуться некуда. Потолок, низкий и крошащийся штукатуркой, мешает. Хëнджин это понял давным-давно, но теперь хочет проломить этот потолок своим лбом. И даже если он умрёт от сильного сотрясения, он увидит эти блестящие точки. Погибнет под их сверкающими лучами, под россыпью страз, вышитых на тëмном кружеве небосвода. ⠀У него есть только тучи и гололëд. Ночью по весне дубак, но пиво греет. Он стукается стеклянной бутылкой с такой же в руке Бан Чана и делает глоток. Кроме звëзд он хочет увидеть фруктовое пиво и попробовать его. Мысль об этом сама влетает в разум без стука. Но Хëнджин ей рад, потому что за эти два дня он наконец находит то, что не ненавидит. Поперëк всех остальных размышлений встаёт: «я люблю фруктовое пиво, которое никогда не пробовал». Больше Хëнджин не пытается забить себя омерзением к тому, чего не может получить. Он возвращается к словам Феликса о том, что сам не борется за совершенствование своей жизни. И сдаëтся, соглашаясь с ним сейчас. ⠀Чан всё ещё радуется, поглядывая на задумчивое лицо друга. Изменив то, что внутри, можно поменять всё, что их окружает. Сколько сам Бан Чан не твердил об этом, Хван начал верить хоть какой-то крохотной частью себя лишь тогда, когда случилось невозможное. Когда сам Элизиум снизошëл в их унылый безвкусный Ад. И Хëнджин всё ещё не хочет гнаться за надеждой, что сама волочется по его следам. Но хочет поменять то, что может. Он окончит колледж, сожжëт диплом и попытается сбежать. Не в ненавистный ему Элизиум. Но подальше отсюда. — Ты какой-то уж очень молчаливый, даже для самого себя, Хëн, — нарушает тишину Чан и отпивает пива, — если тебя опять так разъëбывает даже от этой легкотни, то я уж не знаю, чем тебя поить. Ты ж уже проблевался с того, что сам в «BLEEP» выхлестал. А это наше любимое, пей через силу или я тебе по роже дам, — радушная улыбка говорит о том, что даст только по плечу, и то совсем слабо. — Пью, — Хван демонстративно вливает в себя пару глотков, — как думаешь, мы реально можем наебать судьбу и свалить отсюда? — Со своей огромнейшей манией к самореализации до этого, ты свалишь только в наш пролесок, — саркастисно прыскает Чан, но старается не погасить искру в друге. ⠀Хëнджин уже сам начинает считать его другом, а не просто знакомым. Но на его едкое замечание отвечает в той же манере: — А ты тут мафию соберëшь и будешь людьми торговать, да, бро? — он вымученно улыбается и ещё раз бьëт свою бутылку об горлышко бутылки Чана, и даже смеëтся, когда из неё начинает валиться пена, которую тот не может проглотить. ⠀И в те мгновения, когда Бан Чан от души материт его за шалость, Хëнджин ловит себя на мысли, что у его друга получилось бы и организовать мафию, и уйти из Скверны в какую-нибудь Бразилию. А в себе он не уверен. Но его путь всё же разбавляется новыми шаткими планами: драться, торговать алкоголем, постепенно привыкать к гопническим замашкам Чана и его чуднóй компашки и бросать вызовы тем, кто стоит на вершине, наивно считая, что в праве по-конски гоготать над их днищем. Дом на то и дом. Только его хозяева могут жаловаться на ежедневное отключение воды и ледяные батареи. В свой побег отсюда Хëнджин не верит. Боится смотреть так далеко. Соглашается с Феликсом ещё в одном: — Я им завидую, я им так ебануто завидую, блять! — а сам смеëтся и принимает сей порок, — Я ненавижу в этом мире практически всё, потому что у меня самого нет ничего. И ты прикинь, в каком я щас ахуе, что говорю это тебе? — Хван непонятно жестикулирует, приваливается на плечо Чана и тыкает ему в бедро. — Я в не меньшем, — кратко улыбается сам Чан. ⠀И вместе они вспыхивают гаркающим смехом над всем и ничем. ⠀В свою квартиру с ободранными обоями, перепачканным полом и кучей полок, служащих тайниками для самых бессмысленных вещей в этом мире, от банок энергетиков до пустых пачек жвачек, он возвращается только к трëм ночи. Соджин не ложилась. Её сын встречает как только заходит. Прихожая сразу ведёт в единую с гостиной кухню. Хëнджин прокрадывается к своей каморке, но мать его останавливает: — Есть, что покурить? ⠀Он лишь кивает и вместе они выходят на узкий балкон, из которого Хëнджин ежедневно смотрит и проклинает Рай. Привалившись к парапету, он делает то же самое и сейчас. Просто разглядывает небоскрëбы, виллы и особняки. Фонари там светят даже ночью. В Скверне пять сломанных фонарей на главную улицу. Там, за границей люди гуляют и смеются. В Скверне на улицах в такое время встретишь разве что старых алкашей и парней Бан Чана. — И как, теперь что-то изменилось от твоего взгляда? — скептически спрашивает Соджин. ⠀Да. Хëнджину хочется ответить, что да. По крайней мере, изменяется он сам. — Не особо... Спокойной ночи. ⠀Докурив сигарету, он бросает бычок не на котов, а прячет в жестяной банке-пепельнице в углу. Чувствует какой-то фиброй души, что мать хочет сказать ему что-то ещё, но отвечает только своё «спокойной ночи» и они расходятся. ⠀А в спальне Хëнджин вертится на жëстком матрасе, зарывается в облезший плед и что-то сам себе бормочет. В его комнате обои такие же никакущие, как и ночь за окнами. Раньше они вроде бы были бордовыми. Или это просто самообман, ведь в детстве всё кажется ярче. У Хëнджина в комнате вечный сквозняк, разбросанные по столу тетрадки и безжизненные кактусы на полочках. Сам Хван подозревает, что они искуственные, ведь пока всё ещё не померли. Но проверять ему лень. Акустическая чëрная гитара у шкафа с нарисованной замазкой звëздочкой давно расстроилась. Но он и играть уже не играет, что толку настраивать. Ещё у Хëнджина валятся вещи из шкафа. Но не из-за того, что их много, — они просто скомканы как попало. ⠀Терзая спальню зоркими глазами, он крутит в рассудке одни и те же слова: «меняй-меняй-меняй...». Но только от этого заговора ничего не меняется. И Хëнджин вынуждает себя встать. Он всё ещё прихрамывает и покачивается, но сгребает тетради в кучу и раскладывает в ровную стопку, переворачивает горшочки с кактусами: «хах, ненастоящие»; убирается в вещах и находит пару футболок, что потерял года три назад, берёт в руки гитару и пытается настроить, но на это его уже не хватает. Он засыпает с ней в обнимку и на утро бьëтся головой о гриф, подскакивая от будильника в колледж. — Еба-а-а, чë за царапина? Где ты уже башку-то пробил? — ахает Чан, глядя на свежую рану над бровью Хвана. — С гитарой не подружился... — У тя чë, гитара есть? — Бан Чан не перестаёт удивляться. — И искуственные кактусы, пять штук, — Хëнджин горделиво качает головой, а распахнутый рот Чана его даже не нервирует. ⠀Нервирует звонок. Громкий, резкий и писклявый. Но Хëнджин решает не швырять в него стулом и мирно садится за конспект. — Сегодня у нас деловой переговорчик с Сангхуном, который алкоголик законченный, ну батя Да Ын нашей. Он её вчера побил и из дома выгнал за то, что та алкашку ему не купила. Потом мы выдвигаемся на падики и там ловим Джунëна, он моему пацану двадцать косарей вон заторчал и слился. А дальше мы в лапшичную. Ты с нами? ⠀Хëнджин впервые запоминает все планы и имена, высказанные Чаном. Впервые слушает его. Усмехается, обнажая зубы, и кивает. Хоть пары и проходят в тоске, он цепляется за тему «Основы ювелирной работы» и с остервенением запечатляет её в тетради. Уже подумывает сделать на трудовой практике от колледжа какое-нибудь кольцо, кривое и совсем не драгоценное, но своими силами. Сам. Он представляет, какой кошмар у него мог бы получится, но попробовать воплотить свою фантазию в жизнь всё равно хочется. ⠀Эта идея теряется в его голове тогда же, когда Чан чуть ли не подпрыгивает со своего места и швыряет тетрадь с ручкой в рюкзак после конца занятий. Хëнджин следует за ним. А Бан Чан всегда следует только за самим собой. Верит своим парням и ведёт их по той дороге, что протаптывает методом «проб и проëбов». Понятия не имеет, куда она заведёт, но если к становлению простой уличной компашки хулиганов настоящей ОПГ или мафией, Чан будет в восторге. Тем не менее о таком ребрендинге он пытается не думать. Встретившись с парой крепких сокурсников, он хлопает каждого по ладони и разжëвывает им те же планы, что и Хëнджину. Вчетвером они наведываются к Сангхуну и Бан Чан здоровается с ним хуком левой. Из маленького дома сочится зловоние соджу и пота. Толстяк в похмелье пытается закрыться от пинков волчьей троицы Чана. И тот одобрительно хмыкает, видя, сколько синяков на туше оставляет Хëнджин. — Красава, — хвалит он, но Хван этого не слышит. ⠀Хван видит гематомы на лице бедной Да Ын и оставляет на теле её психа-отца такие же, но в два раза больше. Полиция по таким мелочам сюда не заявится. Она вообще сюда толком не суëтся. Оставляет и детей, и взрослых разгребать и маленькие, и гигантские беды своими силами. Большинство справляется с бутылкой спиртного и косяком в жëлтых зубах. А Чан — насилием, которое Хëнджину не претит. ⠀В паре поворотов их четвëрка собирается для засады у одного из вереницы одинаковых подъездов, различить которые возможно только по цвету фасада: серый, тëмно-серый, светло-серый... Из одного выскакивает молодой паренёк Джунëн и Чан сразу подсекает его прямым ударом в кадык. Вытряхивает долг за своего парня и передаёт деньги ему. Хëнджин наблюдает и впитывает. А, уходя, плюëт в ноги Джунëну. ⠀Лапшичная встречает ламинированным прямо на столиках меню. Некоторые ценники вручную исправлены маркерами, а блюда не имеют ничего общего с картинкой, но на вкус всё же хороши. Хëнджин часто ходит сюда. Потому что дëшево. Пол из пыльной плитки, блëкло-терракотовые стены и висящие на них распечатки традиционных гравюр совершенно не сочетаются, но этот бардак, нагромождение и захламление пустоши — традиция любого скверняка. Скрыть болезнь бедности плацебо из вычурности. ⠀С ними здоровается старушка-официантка. Она тоже скрывает болезнь, и не только бедности. Её плацебо — это приветливая улыбка. Она учтиво принимает заказы парнишек и передаёт их повару, сын которого повесился в прошлом году. Тогда вкус лапши изменился. Стал пресным и приглушëнным. Но Хëнджин не показывает, что замечает это. Добавляет побольше соли с перцем и со зверским аппетитом бросается на своë блюдо. Голод выскабливает стенки желудка с самого утра. И скудная порция лапши, которой он по правде не наестся, — это уже его плацебо. ⠀Ветряные колокольчики на входе, в котором нет двери, то и дело лязгают, подпевая лëгкой музыке с раритетного радио. В Элизиуме эту вещь бы сочли винтажной реликвией, но здесь, в лапшичной тëтушки Морико, это всего лишь способ отвлечь внимание от жëлтого скотча, облепленного мухами, пустых салфетниц и общей суеты. И на собравшихся посетителей это действует. Чан даже подпевает какую-то древнюю песню пока поддувает на горячий чачджанмëн. Он впустую болтает с друзьями, спрашивает, чему вообще учат механиков, а громила Чанбин напротив него хвастается своим великим будущим. Хëнджин даже немного верит. — Сынмин, а на программировании вы ваще чë делаете? У нас же один компьютерный класс, в котором почти все компы не работают, — давится соусом Чан. — То на учительских тусуем, то по трое за одним сидим, — начинает этот самый Сынмин , но дальше Хван уже не слушает. ⠀Пальцы ныряют в карман джинс в поисках хотя бы тысячи вон на чаевые, но напарываются на острую бумагу. Он вынимает её и рассматривает мелкий свëрток под тëплым светом ламп лапшичной. Не помня, откуда она у него взялась, Хëнджин разворачивает её, ожидая увидеть давно забытую шпаргалку или чек. А его встречает номер телефона с подписью: «Ли Феликс» витиеватым узорным почерком. Хван кривится. «В каждой букве себя обсасывает, вот же блядота недоëбанная,» — морщится он и сжимает листок в кулаке, — «сожгу его вместе с этой бумажкой». ⠀Хëнджина нагоняет идея. А это обязательно закончится плохо потому что такие, как он, своих идей не придумывают. Они смиряются с чужими. — Сынмин, ты программист? — уточняет он. ⠀Роль покорного призрака, слоняющегося по кварталам, ему осточертела. — Ага. А ты кого-то в инсте взломать хочешь? — Сынмин хитро ухмыляется и встречается с такой же ухмылкой Хëнджина, — Или что-то посерьëзнее? — проникается ещё не озвученной идеей. — Ты можешь пробить номер мобильника и узнать адрес? — а Хëнджин, озвучив её, покрывается воодушевлëнными мурашками. — Вообще да, но если номер заграничный, то вряд ли. ⠀И Хëнджин благодарит судьбу за очередную удачу, ведь хотя бы сим-карта у Ли Феликса не из Франции или Англии. В его контактной книге появляется Сучья блондинка, а перед Сынмином вторая порция рамëна, как плата за будущую работу.

***

⠀Время спутывается в колтун. Хëнджин теряется в днях и не считает их. Но по его ощущениям неделя проносится мимо него также, как и день в лапшичной Морико. Чан всё также зовёт его на «чисто пацанские решения грязно мужских дел», знакомит со своими друзьями, делит с ним сигареты и выпивку. А ещё запоминает каждый его искренний смешок. Хëнджин не замечает в себе никаких изменений. Бан Чан радуется этому больше всего: не видя их, Хван не прекращает стремиться. И сейчас, в компьютерном классе на пару с рыжеволосым Сынмином, он стремится своей сути — к ненависти. Наблюдает за тем, как новый приятель стучит по клавишам, давится запахом монтажной пены и обгоревших проводов. Тут переплавлены почти все розетки, парты расцарапаны надписями: «кому похуй, тот не уязвим», «лох», строчками из рок-хитов и телефонными номерами. Хвана интересует только один. И его на этих партах нет. Надо бы вырезать канцелярским ножом и добавить: «халявный анал тут». — Раунд! — хлопает ладонями Сынмин и откидывается на стуле. ⠀Клич перетягивает внимание Хëнджина с мелкого вандализма студентов к тому, из-за чего он сюда пришёл. Перед ним на экране монитора горит файл с адресом, страницами в соцсетях и именем. — А что ты делать вообще будешь с этим его адресом? Киллера закажешь? — посмеивается Сынмин, прекрасно помнящий приезды золотой молодëжи в их железную клетку на прошлой неделе. ⠀«Как вариант,» — Хëнджин роняет эту фразу себе под нос и фотографирует страницу на телефон. Постукивает по плечам Сынмина с благорностями и скрывается за дверью. Минута в минуту со звонком он заходит в свою аудиторию и плюхается рядом с Бан Чаном. Всë-таки киллер и правда заманчиво. Но Хëнджин настойчиво выжимает токсичные соки из собственной задумки. Все осознанные годы он прозябал в скуке и бездельи. Феликс сам поспособствовал ему задуматься и пересмотреть своë отношение к будущему, в которое он всё ещё не уверовал. Как и в звëзды с фруктовым пивом. Но любить для него становится приятнее, чем ненавидеть. Теперь Хëнджин не дряхлый сорняк в палисаднике из сотен таких же. Он станет ростком цветка с металлическими иглами шипов. Может, не успеет распуститься, но его корень уже прорастает где-то внутри. ⠀Феликс сам поспособствовал его цветению. И он сам напорется на шипы. Он пожалеет об этом. — Чан, можно будет твой пикап на вечер, погонять? — спрашивает Хëнджин, стараясь отдышаться. ⠀Он ошеломляет Бан Чана и входит во вкус, наблюдая, какие изумлëнные гримасы тот выдаёт в ответ. — Ты его водил два раза и в каждый из них мы чуть мой дом не протаранили, а ты орал тогда чë-то по типу: «я ебал весь автопром по самые яйца, нахуй рули, нахуй педали, никогда не сяду за эти ебаные корыта!», — пародирует Чан и трясëтся, как в эпилептическом припадке. — Но не протаранили же, — Хëнджин тсыкает языком и скрещивает руки на груди. — Хëн, если мне потом из-за тебя придëтся в сервис ехать, я твоё лицо шинами размажу. Всеми. И запаской тоже. ⠀Звенящий ключ падает на хванову ладонь. Он приобнимает Чана за спину и его внутренний мотылёк сотрясается в судорогах от ожидания вечера. — Так, а куда ты там покатишься? Девчонку подцепил или просто проветриться? ⠀Вместо осмысленных предложений Хëнджин начинает выводить на полях беспорядочные завитки, раздумывая над своей отмазкой. Чан ведь узнает. Ох, да, он в любом случае узнает о выходке друга. Возможно, сам изобьëт его, накормит могильной землëй и закопает у себя на заднем дворе с пустой пачкой из-под рамëна вместо креста. Про девчонку точно не поверит. В это и Хëнджин не верит, но отмахивается: — Подышать на скорости. Сделаю несколько кругов по району и запаркую у тебя. ⠀Чан кивает, а Хëнджин аж хочет, чтобы тот усомнился и не позволил ему садиться за руль. Но это наваждение быстро отпускает. Хëнджин до сих пор выводит переплетающиеся извилистые линии в тетради и думает о том, что он ещё не успел сделать в этой жизни. Ищет то, ради чего захочет остаться в ней. У других психика блокирует плохие воспоминания, чтобы не задыхаться в стрессе. У Хëнджина есть только хуëвые. И вроде бы какие-то мелочи начинают наполнять его дни эмоциями. Сильными, настоящими. Именно с ними он не хочет расставаться. Он бы продолжил водиться с Бан Чаном, набил бы партачную татуировку по пьяне, докрасил бы волосы в блонд, светлый и ровный. Но какая теперь разница, если он рвëтся туда, откуда его погонят прицельными выстрелами из револьверов? Без причины, зато не бродит, как труп, по немым переулкам. ⠀Причина придумалась сама собой, как только он сел за руль: доказать заносчивому уëбку Феликсу, что Хëнджин может сопротивляться. «Ты здесь лишь потому, что не противишься!» — вспоминает он те самые крики и сжимает руль крепче. Подъезжает к границе между Скверной и Элизиумом. Ни один закон не запрещает ему пересекать её. Лишь чужие предрассудки, до которых Хëнджину сейчас нет дела. Он не тормозит ни на секунду. Чувствует подскакивающий адреналин. И заезжает в тот Рай, на который всю жизнь смотрел через призму собственного Ада. Его встречают людные площади, бутики, кофейни и светлые здания с идеально ровными стенами, в которые он тоже не верил до сегодняшнего дня. Он проезжает журчащие фонтаны, вазы с пëстрыми цветами у обочин, витражные стëкла, моргает от ослепляющих фонарей, подсветок, гирлянд. Как же он всё это ненавидит. ⠀Точка в навигаторе помечает адрес Феликса. Вдыхая полной грудной клеткой чистый и по-своему вкусный воздух, Хëнджин старается запереть его там и оставить навсегда. Он бросает позади самую шумную часть Элизиума и выезжает на тихую дорогу в гору. К линии громоздких особняков, в одном из которых, не переживая ни о чëм, проводит каждый свой тихий день Феликс. Хëнджин, даже пропахав всю жизнь на заводе, не заработает ни на одну ночь в таком дворце. Он тормозит перед воротами из бетонных арок и деревянных перегородок, видит краем глаза панорамные окна, ровные геометричные углы стен, балконы, на которых и засыпать не стыдно, и окончательно убеждается, что он такого никогда не добьëтся. Феликс тоже не добивался. Просто ему повезло жить в доме с двумя бассейнами, садом под окнами и кучей комнат, в каждой из которых он может организовать личную гардеробную. И Хëнджин завидует ему без всяких прикрас. ⠀Хлопнув дверью пикапа, который уже обсмеяли все павлинистые богачи, он крутит в пальцах зажигалку, но не спешит поджигать сигарету. Пульс бешено стучит, отскакивая от лëгких. Хëнджин находит в телефоне контакт Сучья блондинка и, не сомневаясь ни на мгновение, нажимает кнопку вызова.