Глава 8. Зависимые.

⠀Хëнджину невтерпëж. Он обливает своё сердце обидой и агрессией, скармиливает гортани дразнящий привкус крови со своей прокушенной изнутри щеки и чешет кулаки. Ли Феликс, который дрался с ним, который целовал его, который провоцировал его, сейчас веселится в ночном клубе под красно-малиновой дымкой. А Хëнджин не находит себе места. Он в уже в десятый раз сгребает в ладонь бальзам с насмешливой запиской, швыряет его прямо на пики заноз ледяного пола и снова поднимает, возвращая на тумбу. Смеëтся над самим собой, как же это глупо. Его пластиковые пальцы пахнут нафталином, никотином и хлорогексидином. Они не созданы для того, чтобы кого-то гладить, ласкать и любить. Они только для жестоких схваток, удушений и сжиманий до жгучих синяков. Именно такие он и хочет оставить на Феликсе. Опять хохочет от всей своей нелепости. Безнадëжный Хëнджин истерит от того, что ненавистный ему парень ходит по клубам. ⠀Обмякнув на кровати, он по привычке берёт бальзам и крутит перед глазами. В Скверне нет и не будет таких сокровищ. Но Хëнджин бы никогда не мазал губы чем-то, что пахнет слащавой вишней без капли её природной кислинки. Всё это по-гейски. И Феликс на фотографиях в своей полупрозрачной блузке тоже выглядит по-гейски. И Хван ревнует его по-гейски. «Сгинь!» — орёт он и пытается задохнуться в собственной подушке. Усердно бежит от всего «гейского». Получалось даже весьма успешно. После той встречи на кладбище, которая и должна была расставить для него все точки над i и в конце фразы «я по девушкам». Но вместо i в его голове всё ещё палки, а «я по девушкам» заканчивается сомнительным многоточием. Хëнджин привычно бесился, убивал Феликса самыми изощрëнными пытками у себя в фантазиях, но и не чувствовал к нему явного притяжения. Преждевременно он решил, что это крошечная победа. Но её триумф разбился об инстаграм Феликса. И из-за него Хëнджин пропускает сон уже во вторую ночь подряд. — Нет. — красноречиво цедит Чан, не позволяя другу взять свою машину. — Чан, это вопрос моей чести и гордости! — Слушай, мотылëк, ты уже реально зачастил с приездами туда. Сам же свою честь и порочишь, кончай это всё. Чë он тебе уже опять сделал? ⠀«Засосал, ëб твою мать!» — немо рявкает Хëнджин. — Эта тупая блонда крысит на меня в своих желчных статейках! Я обязан ему ответить блять! — он уже всерьëз слетает с катушек, придумывая что-то крайне отдалëнное от укусов и поцелуя, — Это не по-пацански! — давит на главное. ⠀Чан устало вздыхает, глядя на бешеного монстра под своим окном. Для такого он бы не поскупился на какого-нибудь хорошего психотерапевта из Элизиума, чтобы тот лишь вяло поставил диагноз: «тяжëлый случай». Вместе со случаем у Хëнджина тяжелеет и голова. Бан Чан сам чувствует эту колкую пульсацию в собственных висках, передающуюся ему воздушно-капельным. Чувствует, как Хëнджина распирает изнутри так, что он сотрясается в судорогах, которые пытается скрыть. — Боже, Хëн, ты щас реально выглядишь так, будто целенаправленно едешь прострелить ему башку. Пацаны так не решают, тем более на чужой территории блять, — уводя взгляд, объясняет он и потирает переносицу. ⠀Головная боль Хвана и правда заразна. — Да не буду я его убивать, хочешь, на крови поклянусь?! — Хëнджин ныряет в карман изумрудной, как помойные мухи, олимпийки с потëртыми полосами Adidas, которую на днях выбил у одного из должников Чана. ⠀Сам Чан такие не носит, по его словам: «так стереотипно, что даже пóшло», а вот Хван греться в весенние ночи не брезгует. И ему глубоко похуй, в чём. — На! Забирай! — он всучивает ему пачку сигарет, из которой успел выкурить лишь пару штук, — Я ещё тебе наворую, если надо! Чан, ëбаный рот, ну пожалуйста! ⠀Всë-таки взяв пачку, Бан Чан тыкает ему пальцем в грудь из окна и грозно шипит: — Решай словами. Чтобы никаких драк там. И если подохнешь, пизда тебе. ⠀Во власти мигрени и раздражения, Хëнджин даже толком не благодарит, лишь кланяется и ловит брошенные ему ключи. Иногда, задумываясь, он сильно пугается того, что всю жизнь думал об Элизиуме, как о непостижимом Рае, а теперь срывается туда уже в третий раз. На него будут смотреть с оголëнным презрением, но пока он ещё останавливает себя в шаге от казни над Феликсом, никто не сможет ему воспрепятствовать. Так его убеждения и падают с крахом, с пеной у рта и трупной дерготнëй. Ему не нужно пялиться на стеклянно-хрустальные высотки и пентхаусы из окна, когда он может плеваться там хоть на кладбище, хоть на тротуарах, хоть в чëртовых клубах. ⠀Ещë в Скверне он превышает скорость в три раза, понимая, что никто об этом не узнает. А после границы приходится тормозить и торчать в мелких пробках. Так много жизни, что тошнит. Хëнджин всегда давил в себе желание быть здесь. Быть частью этой жизни. И у него прекрасно получалось, пока кое-кто не начал крутить перед ним ускользающим маятником надежды. А надежда — это блядь всем блядям. Из-за надежды людям вырывают крылья из лопаток, из-за надежды вяжутся войны, из-за неё же рождаются грехи, которые затягивает в Скверну. Блядство надежды таится в её лживости. Без шансов и возможностей она воистину пустое место, которое только муки и приносит. А если она ещё и идет рука об руку с желаниями, то это самое жестокое истязание судьбы. Хëнджину было проще утомлëнно таскаться из дома в колледж и из колледжа домой. Но когда он проявил желание, когда он решился его исполнить, на него разом свалились все прелести этого истязания. И бессоница с головной болью — самая лëгкая его часть. ⠀Труднее становится в тот момент, когда Хëнджин образно выблëвывает из себя свою неопределённость. Кто он? Там ли он? Что ему нужно делать? Как ему не умереть, самоуверенно желая выжить? Сейчас самое страшное для Хëнджина — это и правда задохнуться в скверном бардаке от случайного удара в затылок какого-нибудь торчка в неумолимом приходе. Таких, как Хëнджин, эта жизнь не щадит. Он принимает то, что может умереть быстро. Но это больше не манит. Это страшно и противно, ведь он ещё мог бы что-то сделать в своëм бытие. Какую-нибудь мелочь: набить тату, подобрать пса с улицы, напиться в хлам на выпускном. Но если он умрёт, то ничего уже не будет. А у него и так мало чего будет вообще. ⠀Хëнджин напарываться на это осознание в каждом внутренним монологе с собой. И раньше фраза «зачем думать, если всё равно помрëшь?» работала для него, как естественное обезболивающее. Но теперь она лишь сильнее скручивает рассудок в три, даже три сотни погибелей.

***

⠀Кто-то гибнет в Скверне или в ещё в каких-нибудь трущобах, кто-то убивается даже в Элизиуме, имея деньги, власть, авторитет и стабильность. У Феликса, пожалуй, есть всё, кроме последнего, но он и не гибнет. Он заставляет себя верить, что вкушает своё существование. После уже пяти коктейлей и поста в инстаграме, заставлять не нужно. Ликс забывается. Готовится принять любой удар и отбить его с двойной силой. Но, если бить будет Хëнджин, то он не сможет. — Да это лучший вечер в моей жизни! — резво верещит Джисон, закидывая ноги на бëдра Минхо, — Ахах, стой, Ликси, это, это у тебя что? — пьяно разглядывает лицо такого же пьяного друга. — Глаза? — в ответ лыбится Феликс. — А-ха-хах, смешно! — они откидываются на спинку бархатного дивана на балкончиках и Хан хохочет без остановки, когда смотрит на друзей, — Хо-о-о! — он не успевает сказать что-то ещё, хихикает во весь голос. — Вы придурки, — также смеётся Минхо, — но пиздец крутые придурки, — голос резко срывается на серьёзном тоне. ⠀И Джисон с Феликсом вспыхивают ещё сильнее. — Вы видите?! Видите?! — Ликс тычет пальцем в мраморные узоры на их столике, — Как будто гоблина расплющило! — Феликс, ты еблан! Это... это... да хуй его знает! — Минхо вжимает ноги Джисона в упругие бëдра и обмякает от веселья. — О-о-о!! Наша песня! To be a fire! — криво пропевает Хан. — To be a flame! — целует его в плечо Минхо. — I know you're lying, when you say you forgot my name, — тише мурчит Феликс и поднимает бокал за их влюблëнность. ⠀Они втроём давятся смехом, спиртом и странными шутками про труп Медузы Горгоны на туфлях Феликса, искупавшегося в кишках единорога блистающего Минхо и красноту на щеках Джисона, которая не сливается, а лишь ярче подсвечивается под алыми огнями. — А помнишь, как тебе выпала тема для статьи про микробов и ты пытался вырастить грибы на корке хлеба в банке?! — Да у меня почти получилось, просто мать выкинула моё дитя! — Хан пытается заткнуть себя ладонью, чтобы хоть немного притихнуть, — Ты вообще «кошмары» прочитал, как «шмары» и нахуячил статью про проституцию! — Когда такое было?! — Феликс пихается Джисону в бок. — Хо! Ну было же! — У Хо вставал на тебя, когда ты пытался перетанцевать его хип-хоп на перемене, было! — Не было! — отмахивается Минхо и они продолжают гоготать. ⠀Феликсу хорошо. Он и сам весь покрывается насыщенным румянцем, потеет и пищит от безудержного озорного восторга. Глаза-стекляшки копят мелкие слезинки в уголках. Музыка то затихает, то становится громче, то замыливается ушами. Феликс рухнет, если попытается встать с дивана, но он и не собирается. Он знает, что если сейчас позволит Хëнджину вторгнуться в его разум, вышибая дверь с ноги, то это будет конец. Он глупо зарыдает, разобьëт стакан и вонзит «розочку» в своё горло от непонимания самого себя. Порой избегание — лекарство получше времени. Феликс кодируется от Хвана в надежде выйти в ремиссию. Но что будет, если эта ремиссия вновь окажется его самообманом? — А вы типа тоже видите этого еблана? — икает Джисон, крепче сжимая спину Минхо и едва удерживая стакан в качающейся руке. — Того вон? Ну того, который вон тот? — Феликс сидит напротив и показывает пальцем на какого-то парня позади Джисона. — Да ну нет, этого! — Жертву мне для подката ищешь? — Ликс делает последний глоток коктейля на сегодня. — Обернись! — Минхо вжимает Джисона в себя и напрягает заволочëнные опьянением глаза. ⠀Вместо оборота, Феликс откидывает голову назад. И встречается с ним. С его наркотиком, который нагонит сам, если посмеешь от него исцеляться. С омутами цвета беспропудной ночи. — Он реально тут или у меня галлюцинации? — утопая в чужом взоре, что в самом деле кажется ему обманом зрения и злой шутейкой судьбы, спрашивает Феликс. — Чë ты припëрся сюда, бедолага? — исчерпывающий ответ Минхо. ⠀Теперь Хëнджин кажется ему и настоящим, и придуманным одновременно. Ликс прикусывает губу, не отрываясь от перевëнутого для него лица. Так оно выглядит забавно, но всё ещё угрожающе и маняще. Да, Феликс проваливает свой план о забвении. И вместе с ним под землю к костям мертвяков валится и барьер между ними. В который раз. Стирается так, словно не существовал никогда. Феликсу колит в сердце от наглости Хëнджина и желания, чтобы тот продолжал наглеть. — I know you're lying, when you say you forgot my name... — Ликс пропевает эти строки прямо в перекорëженную гримасу и с последним припевом песня подходит к концу. ⠀Минхо постепенно кипятится, встречаясь с игнорированием скверного. Спрашивает о визите Хëнджина сюда снова, несколько раз подряд, но каждый его вопрос улетает в пустоту. Терпеть такое по отношению к себе от проклятого выродка бедности и, скорее всего, абсурдной случайности, для него унизительно. Хребет скрипит, плечи напрягаются, а дыхание надрывается. Джисон успокаивает одним лишь плавным поглаживанием где-то за ухом. И видит, как Феликс пропадает в этом ублюдке, не в силах оторваться ни на что иное. Хан потихоньку догадывается, с кем его друг поцеловался. Но молчит и не кривится от мерзости. За это Ликс обязан ему самое искреннее «спасибо» во всей вселенной. — Выйдем поговорить? — коротко спрашивает Хëнджин, делая вид, что не растерялся от пения парнишки под натиском своего взгляда. ⠀Музыка совершенно не вовремя становится громче. Оглушает до звона в барабанных перепонках. Феликсу приходится напрячься, чтобы услышать ровный и размеренный голос Хëнджина. Голос, который сейчас, под влиянием аффекта, чудится ему чрезмерно обворожительным. ⠀Пытаясь встать, Феликс правда чуть не падает на пол, упираясь кулаком в обивку. Неожиданно смеëтся над собой и пытается сравнять шаг с Хëнджином. После клуба, шумного и ослепляющего, ночная улица заползает в его душу со своей тишью и тьмой. Но рядом с Хваном темнота ощущается нестрашной. Потому что страшен сам Хван. Только вот Феликс не может этого осознать после выпитых коктейлей. Его настигают уже в переулке за клубом, вдавливая горло в стену локтем. — Ржëшь надо мной, а потом съëбываешь в этот блядушник?! — орёт Хëнджин, но не давит на приторную шею слишком сильно. ⠀Как бы ни старался, Феликс всë-таки смеëтся снова. Без презрения или лицемерия. Сейчас для него смешно всё, от неба до асфальта. Главное, чтобы это от и до не превратилось в его падение. — А-хах, прости-прости, — вертит головой Ликс, глотая смешки, но всё также лучезарно улыбаясь, — так ты здесь, потому что взбесился? — А тебе только это и надо. — Хëнджин пытается нарыть свободной ладонью курево в кармане, но вспоминает, что добровольно отдал всё Бан Чану ради... Феликса, — Я здесь, чтобы должок тебе вернуть. И как ты портишь мою жизнь, я испорчу тебе еблю с подцепленными тут ебланами. — М-м-м, не переживай, Хëнджин, ты всё ещё можешь стать первым, — Ликс вскидывает подбородок и нахально проводит кончиком языка по верхней губе и ровным зубам. ⠀Хван не может оторваться. Отворачивается насильно. — Ненавижу тебя, сука. — Какая честь, — хмыкает Феликс и упирается в дебри зрачков Хëнджина своими, — до сих пор не гей? ⠀В Хëнджине что-то переворачивается. Вроде бы это лëгкие сжирают сердцебиение и меняются местами с кишечником, подавая кислород уже совсем другой моли. — Замолчи! Я никогда им не был и никогда не стану! Это отвратительно! — у него скрипят зубы, потеет рука, которой он всё же нажимает на шею Феликса. ⠀Пугается, чувствуя пульс и ослабляет хватку. Себе на зло. Ведь Ликс сразу тянется к нему. Льнëт к его губам, а Хëнджин, опять забыв обо всём, не даёт отпора. Феликс так и замирает в одном несчастном миллиметре от того, чтобы вытянуть из него ещё один поцелуй, который мог бы быть вкуснее без крови. — Не отталкиваешь? — наигранно удивляется Феликс и тут же бьëтся затылком о бетонную стену. — Не делай так! — Хëнджин бьётся о свою безнадëгу. ⠀Безвыходность, безысходность, безумие. — Как «так»? — Ликс опускает тембр до хриплого полушëпота. ⠀А Хëнджин пытается не сломаться. Не принять в самом себе то, насколько этот голос пленяет его сознание, выветривая всё остальное, как ненужный пепел, который уже не поджечь снова. Феликс в сравнении с этим пеплом — крошка угля, что воспылает пожаром, стоит лишь немного согреть её. — Не навязывай мне надежду! — молит Хëнджин и в его роговицах что-то трескается. — Хëнджин, ты сам её навязываешь. Ты как бабочка в спячке, которая внезапно зимой пробудилась и теперь вообще не понимает, куда ей лететь. Потому что везде сугробы, — Феликс сравнивает его не с лохматым и бледным мотыльком с заточенными зубьями на лапах, а с растерянной кружащей бабочкой, и от этого Хëнджин трескается уже везде, где только можно, — ты сам себе ищешь веточку, на которой можно просто отдохнуть и осознать, что это не ты чужак в своём мире, а мир отчуждает тебя. ⠀Пьяная метафоричная чушь Феликса, неожиданно для них обоих, оказывается самым правдивым фактом. — И что мне блять делать, если я всë-таки найду эту сраную ветку?! — крик лишается ненависти, — Что мне делать с миром, который меня не принимает? Ты знаешь? Нет! — толкнув Ликса в плечо, Хëнджин отстраняется от него сам, — Потому что ты вообще ничего о моей жизни не знаешь! ⠀И это тоже один из фактов, которые таки воссоединяются в Феликсе: они все из него исходят и все на нём же обрываются. Вот всё то, что он знает о Хëнджине. То, что связано с ним, но не с самим бедным юнцом, выживающим во льдах. В вечных и пугающих. ⠀Но Феликс просто не понимает, что о Хëнджине толком и знать нечего. — Сначала хотя бы найди её. А потом ты сам поймëшь, что делать дальше. ⠀В эхе гремящих мелодий и в окружении чистого кислорода Хëнджин забитый и нервный. Только сейчас он не может скрыть, как в нём что-то меркнет. Или наоборот, разгорается. Он молчит, не обращает внимания на Феликса, но полностью отдаëтся мыслям о нём, о себе и каких-то там ветках. — Ты заражаешь унынием, — отрезает Феликс. ⠀Хëнджину кажется, что это кусок его плоти падает в ладонь врага. Чан ведь тоже думал о том, что живущая внутри него бездна, — вирус, летящий по воздуху. Но тот хотя бы не озвучивал этого. Хвана резко и без колебаний столкнули лицом к лицу с его страхами, его пороками и его же эпитафией. На могильной табличке не напишут «Хван Хëнджин». Там будет: «Зараза! Не подходить! Убьëт!». — Даже не лезь ко мне, пока не найдëшь своей веточки, — вымученно режет Феликс, который ещё пару недель назад кричал ему пускай и гневное, но «молодец!» на рвение меняться. ⠀Доменялся Хëнджин так, что, пытаясь открыться жизни, закрылся от самого себя. У Ликса светлое будущее в журналистике, раз он столь умело прочитывает это. Или Хëнджин просто настолько очевиден. ⠀Отклеившись от стены, Феликс ещё недолго смотрит на него, такого вялого и поникшего. И уходит, оставляя наедине с тем, что Хëнджин должен ещё раз пересилить сам. Хочется верить, что это последний рывок. Хочется рвать и так ломкие безжизненные волосы из-за того, что он опять не самостоятельно нашёл для себя новый путь, а Феликс подтолкнул его к нему. ⠀Глядя в спину шатко уплывающего Ли, он хочет вцепиться в шифон его блузки и притянуть обратно к себе. Сам не знает, зачем, просто хочет. И его накрывает ломка, когда Феликс всë-таки возвращается в клуб. А он уже начал надеяться, что это всего лишь глупый розыгрыш. Надеяться — чертовски больно. «Вернëтся... сейчас вернëтся...» — надежда — это такой же наркотик, как и они вдвоём друг для друга. Его никогда не хватит, но, заполучив хотя бы долю, они оба будут оправдываться, что «чисты», а про себя думать о том, что запятнаны повсюду. Хëнджин ощущает его пальцы на коже, его удары в лицо, его сгустки бордового, сочащиеся из ссадин. Если его цель — уцепиться за ветку, которая не разобьёт его надежду, не проломится под гнëтом ненависти и сама станет для него верой в лучшее, то он это сделает. От части, потому что хочет сам, от части — хочет влезть Феликсу под артерии ещё раз. ⠀Он возвращается к себе. Туда, где ненаглядная ветвь даже не сможет пробиться из-под вытоптанной земли. Идёт от Чана пешком по закоулкам, мрачным, перепачканным сырыми трупами воронят и истошными воями побитых детей. Слышит чей-то лающий гогот в подворотнях, видит чиркающие огоньки зажигалок и заляпанные вспыльчивой надменностью лица. Не обращает внимания. Ни на что. Он не заметит, если прямо сейчас его подкараулят у подъезда пятиэтажки и там же зарежут. Мерзкое склизкое предчувствие именно так ему и навязывает. Хëнджин игнорирует. Добирается до своей квартирки живым и вздыхает, видя уснувшую на кресле Соджин. Когда-нибудь она сломает себе шею во сне после напряжëнного рабочего дня прачкой на заводе. Когда-нибудь Хëнджин пойдёт туда же, но сейчас об этом не думает. ⠀Он ведь решил выжимать соки из своего настоящего. А какие они, эти соки? Прокисшие и химозные, но хотя бы отдают чем-то фруктовым. Или он надумывает. В любом случае, нужно подумать о другом. ⠀Подумать о будущем на досуге от прошлого. ⠀Подумать о бабочке, сугробах и чистом дереве. ⠀Хëнджин разжëвывает это в мозгах и засыпает. Буквально отрубается от усталости. И ему снится Феликс. Просто Феликс с его клубничной улыбкой, бисерно-марлевыми прядями и золотыми бликами в глазах. И Хëнджин уже не понимает, благодарен ли будильнику за то, что тот так быстро прервал его грëзы. Он просыпается в страхе и недоумении. Может быть, его ветка — снотворное, которое поможет перестать бояться видеть сны? ⠀Хëнджин ужасно понимает намëки. ⠀Ввалившись в аудиторию, он опускается за парту к Чану и натягивает ухмылку. Карикатурную даже для него самого. И когда друг пытается расспросить его о чëм-то, он увиливает на свои темы. Такие же притворные, впрочем. Кого сегодня им нужно поучить дворовому этикету? Сколько конспектов Чан написал по предмету? Что ел утром? Последнее от Хëнджина слышать как-то чересчур странно. Но Бан Чан, боже, храни его уличную душонку, не наседает. В Хване вспыхивает ещё одна боязнь: потерять друга, с которым они только-только начали дружить, но словно уже знают друг друга кучу лет. Хëнджин доверял ему ещё до всех своих метаморфоз. Чан видит его состояние и, несмотря на то, что ни о чём не спрашиват, легонько стукает по плечу. Он та ветка для замерзающей бабочки? Нет, она должна его согреть, а не втянуть в опаливающее пекло. Хотя Хëнджин уже не знает другого способа согреться, кроме как обжечься. ⠀Преподаватель поздравляет их с началом двухнедельной учебной практики. Меж строк язвительно говорит о том, что теперь они ещё на шаг ближе к комбинату, на котором обязательно загнëтся каждый, кто переступил через его порог. Хëнджин отвлекается на резьбу по металлу, учится давать ему форму. «Вдыхать жизнь в будущее изделие» — если красивыми сказками из учебников. Его даже ненадолго отпускает рефлексия. Она терпеливо отсиживается где-то на задних рядах за станками и точит мечи, чтобы потрошить Хëнджина дальше. ⠀После занятий они подсекают очередного зависимого, избивающего своих детей. Топчут его за каждый синяк на их телах и заплаканных мордашках. Хëнджин чутка сочувствует ему, ведь зависеть от чего и кого угодно — это мука хуже избиения. Но на силу в ударах он не скупится и запинывает мычащего мужика в расщелины у бордюра. В этих похождениях он тоже находит временное отвлечение. Но ни они, ни металлургия не дают ему надежд. Это не то.

***

⠀Когда Минхо крадёт Джисона из-под носа его матери Снежной королевы, дышать становится намного легче. Он уходит из дома, в котором пахнет какой-то больничной чистотой, стерильностью и ничем. Садится в Лексус, провонявший смехом, нежностью и ягодным табаком, и уезжает в свой настоящий дом — к нему. Смотрит на Минхо, вспоминая вчерашние прикосновения в клубе. Тогда Феликс вернулся к ним с какой-то еле-еле уловимой досадой и Джисон сам предложил разойтись. На время, чтобы всем обдумать то, что уже давно пора выдавить из себя. И Джисон обдумывает первым. — Хо, — тихо, будто чтобы не спугнуть, зовёт он и царапает ладони. — Джи, — откликается Минхо и перехватывает его пальцы, вжимая их в свои. ⠀Они сидят в той же комнате Ли, какой она была всегда: минималистичной, огромной и с кричащей картиной. Здесь Джисон ощущает себя каким-то крошечным, но знает, что может влезть на грудь к Минхо за объятиями. И они будут крошечными вместе. Сейчас происходит также. Джисон теплится у шеи, оставляет на ней призрачный ребяческий чмок, как школьники целуются в щëки. — Я уже не могу, не выдерживаю, — признаёт он и зарывается носом в яремную впадину. ⠀Укол в самое чрево гордости Минхо. Он оглаживает лопатки Хана и не перебивает. Не потому, что ему нечего сказать. Он просто всё ещё любит слушать. И пьяный бред, и признания в слабости. Готов слушать и клятвы о любви, и истерики по мелочам. Для него у Джисона убаюкивающий голос, даже когда тот кричит. Но он никогда не сможет уснуть под него, пока не дослушает до конца. — Я хочу быть к тебе ближе, — Джисон задыхается от волнения, — мне хорошо рядом с тобой, когда мы не тупим, — легонько посмеивается, зная, что его дикий пульс бьëт Минхо прямо в грудь. Бьëт с его в унисон, — и, когда тупим, тоже. И я не хочу, чтобы это заканчивалось. ⠀С подрагивающей улыбкой Ли падает в постель вместе с Джисоном. Обнимает его, вжимая в себя почти до скрипа. На бесконечном потолке прямо перед глазами пересекаются лучи ламп, направленные в центр, где висит люстра с кристальными каплями. Единственная вычурность, разбавляющая общий покой спальни, кроме полотна Мунка. На блики в висячих кусочках хрусталя можно смотреть долго и без отрыва. Но Минхо смотрит так только на Джисона у него на плече. — Хочу быть твоим, — неуверенно шепчет Хан и добавляет заветное: — ты мне нравишься. Ну, то есть, я люблю тебя... ⠀Неловкость их больше не пугает. Минхо лыбится, как последний дурак, но жмëт Джисона ещё ближе, уточняя: — Так нравлюсь или любишь? — И то, и то, — в ответ сверкает Джисон и накрывает его губы своими. ⠀Тянет в эфемерный поцелуй, который тут же заканчивается, но Минхо переворачивается и сам инициирует новый. Внутри него всё трепещет и бурлит. Он мажет по мягким губам, не в силах оторваться надолго. Только, чтобы вдохнуть побольше воздуха, протягивая поблëскивающую нить слюны между ними, и приникнуть обратно, лишь углубляя поцелуй. Минхо целуется слишком хорошо и он знает об этом. Знает, что нужно гладить Джисона по рëбрам, заползая под футболку, знает, что нужно водить языком по его дëснам, знает всё, но не знает откуда. Начинает верить в то, что они созданы друг для друга. — Ты тоже мне нравишься, — отвечает он через поцелуй, — и я тоже тебя люблю, Джи. ⠀Минхо не передать словами, с каким восхищением он смотрит на в миг загоревшегося Джисона. Он отстраняется и виснет сверху, запечатляя в памяти прищуренные глаза, надутые щëки и по-настоящему счастливую дугу на губах, которые он целует вновь и вновь, снова и снова, опять и опять. Распыляет себя в этих поцелуях, оседая на Джисона шлейфом яблочного сока и духов с апельсином и ирисом. — Мы можем быть, — Джисон облизывается, теряя голову от приятного кисловатого привкуса Минхо, — вместе? ⠀Что-то надрывается. В них обоих. Из материи выкачивает весь воздух и всё внутри начинает неметь. Само время тоже замирает. Вокруг них не остаëтся больше никого. Мира не существует. В Минхо замыкает электрический ток: пробивает жгучим разрядом в его любящее выносливое сердце. Оно может осилить любой танец, но не то, как Джисон на него смотрит. Преданно, пристально и попросту красиво. Красота для Минхо — это нежный вальс, который они с Ханом танцуют в его воображении каждую встречу. Если бы в их колледже проводили балы, он бы без сомнений позвал Джисона. Эта фантазия находит в нëм отдельный громкий отклик. Пускай не на балу, но он с ним точно повальсирует. И будет ласково смеяться, когда Джисон передавит ему ноги до синяков. — Быть парочкой и гулять за ручки? — усмехается Минхо, и вправду сжимая ладонь Хана в своей. ⠀Тот лишь кивает. Уже не боится отказа потому что знает: те, кто не любят в ответ, так не целуют. — Можем. ⠀Те, кто любят, сливаются в единое целое нечто. Обнимают друг друга: один сжимает талию, другой обхватывают спину. Терзают губы до онемения, но не останавливаются.

***

⠀Феликс выцветает быстро и стремительно. Он ходит на учëбу, дополняет статью, болтает с Джисоном и Минхо, смотрит, как они переплетают мизинцы, но не влезает в их путь. Они поделились — Феликс порадовался. Он знает, что успеет расспросить их обо всём. Также, как они успеют расспросить его о Хëнджине, который захватывает власть над его мыслями в последние дни. Ликс видит, что Минхо хмурится, требуя подробностей, а Джисон мягко кивает, убеждая в том, что они могут поговорить позже. Минхо явно не понимает так много, как Джисон, хоть со стороны и кажется наоборот. Но Феликса не слишком заботит, кто из них что понимает. Его не заботит вообще ничего. Кроме чëртовых глаз Хëнджина с упакованными в них частичками глухих сумерек. ⠀Он не видится с ним неделю. Целую. Проклятую. Неделю. И в это время он разрушает вокруг и внутри себя всё. Спотыкается на ровном месте, забывает обо всех делах, роняет из рук самые лёгкие вещи и слабеет. «Даже не лезь ко мне...» — он сам его оттолкнул, сам от этого и гробится, — «...пока не найдëшь своей веточки,» — и это Феликс хочет быть его веточкой. Каждые новые сутки даются ему тяжелее предыдущих. Если это хвалебное влияние ночных клубов, о котором говорил Джисон, то ему больше не хочется туда приходить. В тот миг опьянëнный мозг Ликса решил, что раздробить самую сильную рану Хëнджина и оставить его заживлять её в одиночку, — единственное правильное решение, чтобы поставить его на место, а заодно и понять, что между ними. Теперь же он хочет вернуться обратно в ту ночь и ни за что не отпускать его. Сказать, что он поможет, что они справятся вместе, выслушать порцию ненависти, может, заработать новый синяк. Но не бросить. ⠀Словно в горячке, он вспоминает все их встречи: первый взгляд, наполненный бесчеловечным чудовищным гневом Хëнджина и подпаленной гордостью Феликса, первые гематомы, очарованное хваново лицо перед фонтаном в его саду, укусы в глотки, поцелуй под ливнем, порваную ленту на кладбище... всё это прокручивается кассетной плëнкой внутри него и он останавливает кадры с Хëнджином, разглядывая его до одури прекрасное очерченное лицо. Он скучает по нему. Безумно сильно, как небеса скучают по солнцу перед самым восходом. Каждая их встреча, каждое притяжение было переполнено тем, что Ликс называл вкусом. Без Хëнджина всё стало пресным и сухим. Феликсу стыдно за каждое своё слово. Он и до этого поддевал его шрамы, оставлял на них свежие порезы и уходил. Но сейчас всё иначе. Он наконец-то признаëт сам себе единственную важную истину: он совсем не знает Хëнджина, но жаждет узнать о нём всё. ⠀Хëнджин вспыльчивый, гордый даже сильнее, чем Феликс, грубый и обречëнный. На этом его познания о том, кто вторгается в сердце все последние дни, заканчиваются. А ему так не хочется. ⠀Феликс хочет разгадывать правду Хëнджина. ⠀Он устаëт от своего увядания до ломоты по всему телу. И представляет поцелуй с Хëнджином, — его наркотик, которым он и лечится, и убивается. Какими могли бы быть их поцелуи? Феликс никогда не узнает. Могли бы они быть вместе? Феликс не узнает. Могли бы сжимать друг друга в сладострастных объятиях и в кайфе рычать от царапин на спинах? Феликс блëкло рдеет, но хочет всё это узнать. А у него не получится. И не получилось бы ни в одной из реальностей, где они живут не так уж далеко друг от друга, но всё равно разлучены гадким статусом. А реальность, в которой они друг другу равны, всё ещё невообразимо скучная для самого Феликса. ⠀Если бы Хëнджин был таким же, как сам Ликс, он бы вообще его заметил? Или прошёл бы мимо, как сам Ликс проходит мимо одноликих парней Элизиума? В последнее время он думает об этом слишком часто. Запретно. И это только укрепляет его аддикцию. ⠀Раз она — всё, что осталось с Феликсом после Хëнджина, так недолго, но так сильно кружившего ему всë существование, то он будет возвращаться к ней и дальше. Потому что Хëнджин ни с губ, ни с головы не уходит. «Слабые тянутся к сильным» — очередная ложь Ликса для Хвана, но не для себя. Слабым оказался он. Ему интересно, как Хëнджин проводит будни, чем занимается в выходные, что ему нравится, чем он дышит, помимо сигарет. Феликсу, чëрт побери, хочется скупить ему все сигареты мира. И все только самые лучшие, настолько он подсаживается. Принимает свою тягу, как влюблëнность. Первую и настоящую. И клянëтся сам себе, что душой будет рядом, пока его бабочка ищет свою ветвь. Пусть даже она об этом никогда не узнает. Пусть и сам Феликс не поймëт и не увидит, как Хëнджин примет надежду. Но мысленно он будет желать ему доброго утра и спокойной ночи каждый день.

***

⠀Утро Хëнджина точно не доброе. Он вгрызается в своё запястье до ярких отметин, больше не проклинает всё, что окружает его, ведь знает, что это он виноват в том, что его жизнь — унылая ничтожная пустошь. И без надежды он из неё не выберется. Он стирает капли пота с лица, забивается в плед и температурит от ломки по препарату, который сам себе придумал и в который сам же со временем и поверил. Сам привык. И теперь ему плохо от каждого движения. Он моргает — ему перерезает грудь, он вздыхает — у него распарывается живот, он думает о Феликсе — и ему становится одновременно и лучше, и намного хуже. Он не может забыть его имя. Представляет его напротив и орёт ему о том, что забыл, правда забыл. Но это ложь, с которой он потихоньку слезает, в отличие от своего самого сильнодействующего вещества, сотканного из солнечного света, который он видит раз в году, летом, и то, если повезёт, из цветов и красок, которых он не видит нигде. ⠀Ненависть когда-то превратилась в обиду и зависть. А теперь обида и зависть пытаются переродиться в надежду, но Хëнджин не может разглядеть её нигде в Скверне. Вся его надежда — это Ли Феликс. ⠀Хëнджин сдаëтся. ⠀Он шепчет себе же в голове, что никогда не сможет забыть имя Феликса и его облик, полностью поглотивший разум за эту неделю. Рисует картинки на окраине нескончаемых дум: они с Феликсом прикасаются друг к другу без неприязни, без брезгливости, трогают и изучают всё то, что недозволено им вне фантазий Хëнджина. И ему это нравится. Ему нравится парень. Также, как нравится всё, что он пытается ненавидеть и отрицать. Нравится даже то, как до сих пор болят места, избитые Феликсом, если надавить на них посильнее. Нравится вишнëвый ароматизатор в бальзаме, которым он всë-таки пользуется. ⠀Там, где обречëнный встречается с бесстыдным, правит невыносимая боль и запретная истома. ⠀У них всё просто паршиво. Но, может быть, это «паршиво» они могли бы перетерпеть, даря друг другу чарующее «любвеобильно». ⠀Если Хëнджин всë-таки начнëт надеяться, станет ли это возможным? «Приди... приди ко мне...» — ноет он мантру сквозь сжатые клыки, которыми теперь хочет кусать не из ненависти или мести.