Глава 9. Исправляемая неисправимость.

⠀Кажется, сейчас закат. Небо тëмно-серое. И все шаткие здания вокруг подчиняются этому оттенку, окрашиваясь в такой же. Или скорее выжимаясь. Чан топчется в единственном дворе всей Скверны, где есть качели, на которых его берцы не царапаются об землю. Курит отданные Хëнджином сигареты и машет рукой проходящей мимо троице парней. Тот, что с выкрашенной в едкий красный чëлкой, бешено улыбается тонкими губами и пучит глаза. Хонджун в их любимой затхлой шараге не появляется уже несколько дней, хотя раньше они с Чаном здоровались в коридорах. И больше не поздораваются, ведь рядом с ним Бан Чан замечает выгнанных собой почти месяц назад молодых вандалов, изрисовавших стену многоэтажки Элизиума, «покрывших хуями», буквально. — И чë это они с тобой крутятся? — ядовито спрашивает он, глядя то на Хонджуна, то на его приспешников, — Ты, значит, в мою компашку идти отказался, а сам вокруг себя шваль безмозглую собираешь? ⠀Хонджун просто так ни с кем не общается. И Чан понял это ещё тогда, когда его сигареты стали пропадать в чужих лëгких. — Айщ, не горячись, — посмеивается Хон и чешет щëку так, словно ему стыдно, но ему не стыдно, ни капли, — тебе явно понравится цель, для которой я эту шваль уже собрал. — Ебашь. ⠀Прикрыв глаза, Бан Чан затягивается, готовясь выслушать, возможно, выгодный рассказ. Ведь от Хонджуна только выгодой и попахивает. Пусть только для самого Хонджуна. Его выдавленные очи селят в Чане любопытство. — Журналистиков этих помнишь? Конечно, помнишь, — нагло выхватив сигарету Чана, он вдохнул почти четверть, но, встретившись с грозным взглядом, вернул обратно, — они ж тут постоянно тусуются, будто этим их мëдом дорогущим перемазано. Трижды тут их морды видел. И вон, опять машинка модная проезжала. — Чë за машинка? — Чан напрягается, чувствуя, к чему клонит, даже тащит за немеющие ноги Хонджун, — Лексус? Синий такой? — Не-а, Рендж Ровер, чëрный. Блестел, как пизда шлюхи, ей богу, — харкает Хонджун. ⠀Вникнув куда-то в свои мысли, Бан Чан топчет окурок и прячет ледяные ладони в карманах косухи. В Скверне на таких машинах не ездят. Значит, либо богачи из Элизиума перебарщивают со своим вниманиям к тем, кто этого «не достоин», либо все скверные себе надумывают. — И в следующий их приезд без мясца не обойдëтся, — заканчивает Хон. — Пальцем их тронешь — на электрический стул посадят и хуй забьют на то, что казни у нас запрещены, — Чан смотрит на него со скепсисом, хотя немного и согласен с его мыслями. — Пока без пальцев. Но я им дорогу сюда точно перекрою, как ты со своими ещё в самый первый раз. И если мусоров опять приведут, я не боюсь, всё равно сдохну тут. — самоуверенно для очередного безнадëжного чудовища, — Это наши улицы нахуй. И мы в ответе за них. — А за что мы отвечаем? Ты не думал, что если эти писаки и правда настрочат что-нибудь, то нам хотя бы нормальную больничку построят. Или школу, шарагу, детский сад? — все сомнения Бан Чана пропитывают эти слова, но Хонджун тут же их уничтожает: — Ты сам-то в это веришь? ⠀Не верит. Здесь никто в это не поверит. Потому что все жители Скверны обречены и безнадëжны. — Они только веру нам и дадут. А потом сами её же задушат, когда в газетах будут писать о том, как у нас хуëво, — дополняет психующий паренëк. — У нас правда хуëво. ⠀И каждый будет цепляться даже за это «хуëво», ведь это их единственная стабильность. ⠀Вспоминая Хëнджина, Чан думает рассказать ему о настрое знакомого. И он уверен в том, что тот только поддержит. Они с Хонджуном бы точно сдружились. Оба унылые в своей хандре и оба заводятся истерией, стоит только притронуться рукой к этой хандре, — откусят, не подавятся, выблюют и затопчут. Но Хëнджин сдружился с Бан Чаном. С тем, кто и в тоске находит радости. Хоть эти радости всего лишь выпивка и избиения. ⠀Старый Хëнджин бы поладил с таким же депрессивным, но чуднó поехавшим Хонджуном. А Хëнджин, который начал оживать, будет и дальше гоняться по дворам с Чаном. И Чан сам в это верит. Так у него появляется надежда. ⠀Он надеется, что рано или поздно они с Хваном перестанут разбивать кулаки, напиваться, чтобы забыться, и смотреть на серый мир, как на единственное богатство, которым оба уже удавились. И теперь Чану становится ещё хуже от того, что он видит надрыв в друге, но продолжает молчать. Он спросит его. Проявит интерес. И вдвоём они пошлют Хонджуна с его бесполезными озлобленными амбициями к чëрту. — За меня уже человек десять. А будет только больше, — возбуждëнно скалится тот, — твоим тоже предлагаю не отмалчиваться. ⠀«Катись к чëрту. От меня и от Хëнджина заранее,» — в мыслях отвечает Бан Чан. Он себя знает. И он перед собой честен. Понимает свои слабости, осознаëт, где проиграет, даже если постарается, верит в то, во что хочет сам, и никого не принуждает верить в то же самое. А, если верят в другое, в то, что для него чуждо, — пусть верят и дальше. Хонджун может верить в свою власть над самой сущностью власти, может заставлять верить в это кого угодно, но Чан не прогнëтся ни под его нахальность, ни под самоуверенный сумасшедший приказной тон. — Потом перетрëм, — уже с явным отказом отвечает он и спрыгивает с качели. ⠀Сегодняшним вечером в нём щемит особенно сильно. Он проходит свой крохотный косой домик и идёт к рядам многоквартирных гробов. Жить здесь одиноко. Ещё больше, чем самому Бан Чану, одному в частной продуваемой коробке, сложенной из фанерок и рыхлых кирпичей. Просто глядя на приземистые этажи, на сырые захламлëнные балконы и в тëмные окна, в которых скурупулюзно экономят свет, ему самому становится одиноко. Но развлечение находится в смятой жестяной банке из-под газировки, которую Бан Чан с усмешкой пинает вплоть до нужного ему подъезда. В этом и весь Бан Чан — шакал в куче мусора, в которой развлекается либо с отходами, либо тем, что бегает за своим хвостом, зная, что не догонит. ⠀Ему тоже плохо, но пока Хëнджин вешает себя на петле, скрученной из всего их плохого, Чан умело распределяет эмоции на всё подряд: ненависть на битвы, печаль на алкогольные посиделки, а боль он использует, как топливо. Поэтому Чану вроде бы уже и не так плохо. Даже по-своему хорошо. Хëнджин учится у него не только вымеренным атакам, но и этому. Он хорошист, съехавший на тройки, и в колледже, и с Чаном. Пора бы сделать ему замечание, что его учитель и намеревается. ⠀Банка упирается в крыльцо. Но Чан останавливается за несколько метров и испепеляет взглядом то, что предстаëт перед ним не в старости и дешевизне, а в вызывающем свечении. Чëрный Рендж Ровер.

***

— ... А потом мы долго обнимались! — ярко полыхает Джисон, но Феликс почти его не слушает. ⠀Он специально расспрашивает их с Минхо друг о друге, и боится, что они начнут спрашивать о том, что так дико болит в нём. — А как у тебя со статьëй? — Хан падает на ликсову кровать и пытается растрясти его за коленку, — Скоро ж сдавать уже. — Я сдам то, что уже написал. А потом немного дополню и залью в общий доступ, — Феликс кивает с лëгкой улыбкой и даёт Джисону пять, чтобы тот перестал дëргать его ноющее тело. ⠀Изнывающее. Феликсу вообще не хочется, чтобы кто-то сейчас его трогал. Ему хочется запереться у себя в комнате, набрать ванну кипятка и задохнуться от жары, зная, что она не сравнится с той, что ему приносит Хëнджин. Хëнджин. Хван Хëнджин. Хëн. Джин. Невыносимо. От долгого прослушивания понравившейся песни, она становится тошнотворной. Но только не голос Хëнджина в голове Феликса. Он никак не может ему надоесть. И все те гневные слова, что он говорил ему при встречах, Ликс пробует на языке, терпит горечь и хочет ещё. Услышать что-то новое от него, но не потому, что старое надоело. — А как твой скверный? — вымученно спрашивает Джисон, пытаясь не слишком тревожить больной рассудок Феликса. ⠀Для него этот самый Феликс прямо сейчас и все дни напролëт задыхается. Погибает. Меркнет. И смотреть — не сильно приятнее, чем всё это ощущать. Долг Джисона — помочь, пока Феликс изо всех исчерпывающихся сил показывает, что не нужна ему никакая помощь. — Хëнджин... — тянет он и ложится на подушку. — Ты бы ещё простонал это, Ликси, — Джисон тихонько смеëтся и треплет белые волосы, случайно цепляя и каждый раз извиняясь за это себе под нос. ⠀А Хëнджин выдирал их без сожаления. И Феликса бесит, что насилие влечëт его сильнее, чем нежность. — О чём вы говорили там, в клубе? Что он тебе сделал? ⠀Ничего особенного, всё как обычно. И когда у Феликса нет этого «обычно», его перемалывает на стеклянную крошку. — Это я ему сделал, — грустно шепчет он и обнимает сам себя за плечи, но не может согреть, — я ему такую хуйню наговорил... — Метафоричную? — Джисон его понимает. ⠀Иногда даже лучше, чем он сам. — И обидную. ⠀Глядя в край потолока, на выключенную подсветку, Феликс лижет уголок губы, переходит языком на погрызанную щëку во рту и нервно сглатывает. У него нет никакого настроения. Рвения к правде тоже нет, это просто его работа. У Феликса есть только тоска по тому, на что он вовсе не должен обращать внимания. Внимание Элизиума для скверняков — неподъëмная честь, которой они не могут вынести и обижаются на самих себя, показывая клыки всему миру. — Он тоже тебе много хуйни говорил, чего ты сейчас-то раскис? — Джисон лежит с ним совсем рядом, пробираясь через тонкую мембрану молчания своим полушëпотом, наполненным страхами, — Ликси, что с тобой происходит? ⠀Тишина разъедает перепонки. Но Джисон и не ждëт ответов. Он знает, что Феликс справится, выкарабкается и снова будет перекидываться с ним и Минхо глупыми шутками. И когда он слышит болючий честный ответ, ему сдавливает трахею. — Я не знаю. ⠀Обычно Феликс знает всё. Сам толкает Хана к просветлению. Сейчас же он не может разгадать свои чувства, а потому не знает, не замечает и не слышит ничего. — Я не могу выкинуть его из головы. Наверное, мне просто стыдно. Но я думаю о нём постоянно, Хан, — честно изливается Ликс, всё ещё разглядывая выключенную светодиодную ленту, — я с ним чуть ли не разговариваю в мыслях! Доброе утро ему желаю! ⠀Вслушиваясь в яростно-жалобную исповедь, Джисон разглядывает в Феликсе самого себя. Ему тоже страшно. — Дай ты себе передохнуть. Потом полегчает. Это же просто трудный парнишка из неблагополучного района. — Но мне не легчает, — захлëбывается Ликс, — мне ни на минуту не становится лучше. Я могу отвлечься на что угодно, но потом эта буря опять хлынет на меня. Но я даже не хочу уходить от неё, в этом чëртова проблема! ⠀Этот клич полностью сливает Джисона и Феликса в одно и то же: терпеливо мучающееся нечто. Это похоже на самосожжение. Но пламя не обжигает. Оно не тëплое. Оно — трупный холод, от прикосновения к которому руки сводит в морозе и омерзении к самому себе. Джисону тяжело видеть Феликса таким обезличенным. — Ты справишься, — обещает он и сам пытается в это уверовать, — это будет чертовски тяжело, но у тебя получится. И уже скоро всё наладится. Не зацикливайся, — он не знает, что сказать ещё, и по-глупому гладит чужой локоть. ⠀А Ликс уже понял, что это тяжело. Прочувствовал каждой клеточкой своего тела, просящегося к Хëнджину. Его целиком и полностью стягивает страданиями, а сердце напарывается на колья рëбер. Оно — приютская собака, тщетно смотрящая на уходящего человека, который её так и не забрал. Хëнджин не примет его сердце. Зная это, Феликс и дальше испепеляет себя. Ему правда кажется, что он не справится. Если не думать о боли, она всё равно никуда не уйдёт. Будет терзать дальше, пока Феликс всё же не смирится и не отдастся ей без остатка. Его боль ненасытна. Она закусывает его разумом, высасывает душу. И каждый раз, когда Ликсу кажется, что его начинает отпускать, она находит новую кормëжку и продолжает его уничтожать. ⠀Под боком Джисон продолжает клясться в том, что всё будет хорошо, а Феликс не хочет говорить ему о том, что влюбился. Любовь Джисона примут, порадуются за него. А ненормальное больное помешательство Феликса попытаются достать из него скальпелем. Но он всё ещё не желает отказываться от своих чувств. Он не ляжет под нож. Проснëтся от любого наркоза, чтобы сбежать. Прежде у Феликса не было такой мании. Ещё и к парню. Родители бы приняли его, Джисон вообще бы пищал от счастья, бесконечно повторяя: «ты и правда мой лучший друг!». Но только, если бы у Феликса это было к парню из Элизиума, да вообще откуда угодно, но только не оттуда. Не из темницы зловония и грехов. Ликс перестаëт слепо думать о том, что сможет повернуть само время вспять и отрекнуться от всего этого с самого начала. Такие фантазии не станут реальностью, сколько ни думай. ⠀В отражающих золото веках нет слëз. Ни единой капли. Но Джисон про себя слышит, как Феликс рыдает. Так плачут только родители, узнавшие о бедах детей. Но о бедах Феликса он узнать никак не может. Тот не признаëтся, а раз не говорит сам, значит, больше наступать нельзя. Вход на строго ограждëнную территорию, где ему отсекут голову, стоит лишь спросить: «а он тебе нравится?». Джисон убеждает себя в том, что ошибается, но потом вспоминает: Ликс ненавидит смущаться. Он бы никогда не загнал себя в такое гниение, если б ему правда было всего лишь стыдно за свои обидные слова. ⠀Хан возвращается к себе до заката. ⠀Феликс смотрит на залитые оранжевым и багряным тучи и возвращается к своим мукам. ⠀И из них его без объяснений и церемоний нагло вырывает то, чего он хочет больше всего: «приедь» от контакта Бабочка Хëнджин, который он всë-таки записал. ⠀Просто короткое и холодное «приедь». Феликс перечитывает одно-единственное слово тысячу раз голосом Хëнджина и хочет написать ему в ответ своё ещё более короткое и разгорячëнное «еду». ⠀Но забывает и сразу срывается с места. Просит машину у отца и тот улыбчиво кивает с мыслями: «на день рождения точно подарю ему Ламборджини». Феликсу дорогие машины не нужны. Ему нужно только приехать к тому, кто об этом просит, к кому он сам хочет до подскакивающей температуры и мурашек, сливающихся с веснушками. Он с трудом успевает притормаживать, чтобы не превышать скорость, но хочет выжать газ до упора и проехаться по каждому автомобилю и пешеходу на пути. Хëнджин его одолевает. Уводит с дорожки праведности и подсаживает на свою собственную. И вот уже Ликс, как наркоман, мчится за новой дозой, даже не задумываясь о том, что Хëнджин зовëт его, чтобы поведать о том, как нашёл новую надежду и это не сам Феликс, или просто, чтобы задушить навсегда, утопить в луже крови, из которой он не выплывет. Пусть так, если он сможет увидеть в ней хваново отражение. Пусть так, если последнее, что он увидит, — это бледное лицо с выраженным режущими скулами и падающими на ресницы желтовато-русыми волосками из чëлки. Ничего другого, ничего большего Феликс не жаждет. Вполне достаточно быть убитым Хëнджином, как духом, так и телом. И если для кого-то другого это будет мерзко, то для Феликса — это благословение. Всё изменилось, когда они встретились. Если всë и закончится навечно с их встречей — это будет по-своему красиво. ⠀Въехав на главную улицу Скверны, где ровный асфальт, шум и самодовольное лицемерие заканчиваются, Феликс вновь тянется к телефону. Узнать чей-то адрес в его мире — два пальца на номер нужных людей. И он знает, где живëт Хëнджин ещё с того раза, как отправил ему свой маленький колкий подарок. От этой мысли он прыскает и прокладывает маршрут в навигаторе. Пять минут. Но он доезжает за две, паркуется, не находя ни одной другой машины во дворе, и пытается выдрать подъездную дверь. На его удивление она легко подаëтся от первого же толчка. Магниты сломаны уже лет десять. Феликс бежит по лестнице с каплями зелëной краски от шатающихся перил, что вот-вот отвалятся. И замирает перед заветной дверью с расцарапанной обивкой из чëрной кожи. Квартира 36 или 39, из-за перевернувшейся железной цифры, висящей на одном хлипком винте, так сразу и не угадать. Ликс глупо тычет в пыльный звонок, а потом замечает ободранные провода. Вздыхает с перевешивающей его трагичностью и стучит в дверь. ⠀Тук-тук-тук-тук. Он отсчитывает секунды, с каждой новой свершая то вдох, то выдох, и напрягает слух, надеясь различить хотя бы приглушëнные шорохи. Хëнджин не открывает. Тук-тук-тук. Уже громче, нетерпеливо и настойчиво. Феликсу вдруг слышится какой-то скрип. Может, он просто параноит. Сам не понимает. Тук. Щелчок в скважине ему уже не мерещится. И за то время, пока замок открывается, Феликс сбивается с той секунды, на которой остановился. Для него разом останавливается всё. И секунды, и звуки, но не чувства. Хëнджин открывает дверь под аккомпанемент чужого бешеного пульса. Хëнджин — пламя, а Феликс — угли. И в этом пожаре они сгорают вместе, как только их взгляды поглощаются друг другом. ⠀Хëнджин держит дверь, а Феликс незаметно выставляет ногу чуть вперёд, чтобы тот не смог её закрыть. Не нужно. Хëнджин и не закроет. Поугрожает этим всем своим видом. Но не сделает. ⠀Он вцепляется ногтями в шëлкувую пудровую рубашку и затягивает в потрëпанную квартиру, запирая дверь, отрезая все пути к выходу, потому что сам боится, что Феликс оставит его. А Феликс не оставляет, наоборот, ныряет только глубже. Проходит в кухню-гостиную, рассматривает выцветшую скатерть, горчичное кресло, забрызганную жиром плиту с одной рабочей конфоркой, металлический чайник на ней и целую кучу грязных кружек с остатками кофе в раковине. Здесь холодно, дует с балкона, из которого видно дом Феликса. «Дом...» — с жалостью смакует он, но не заканчивает. Продолжает вглядываться в полинявшие ковры и застеленный мышиным пледом диван, шагает в сторону закрытой двери с нарисованным ручкой котëнком внизу. Умиляется, представляя маленького Хëнджина, выводящего зверька на древесном полотне, ещё тогда, когда тот не был безнадëжным магнитом для ненависти ко всему. — Это твоя комната? — осторожно указывает пальцем он, оглядываясь на Хëнджина, старается разбавить ту тишину, что съедает их обоих напряжением. ⠀Но они оба слишком гордые и израненные, чтобы сказать о чëм-то правда важном первыми. Хëнджин кивает, а Феликс плавно охватывает ручку, всё ещё глядя ему в самую душу, ища сопротивление. Открывает, не встречая его, и заходит в пристанище врага воочию. Он так и представлял его комнату: маленький уединëнный уголок с тусклыми бордовыми обоями, узкой кроватью с твëрдым матрасом, с бардаком на полках и столе, который Хëнджин опять перестал разбирать. — Тут уютненько, — неожиданно выносит свой вердикт Феликс и не пытается выпрыгнуть в окно от вида на этот захламлëнный ужас. ⠀«Миленько?» — повторяет Хëнджин в пелене мыслей и не перестаëт поражатся этому странному беловолосому юноше. Продолжает молчать и наблюдать за ним. За своей жертвой, попавшейся в ловушку, которую он не хочет захлопывать. Феликс стоит в паре шагов. Подойди, схвати, надави — и всё закончится. Но нет, Хëнджин стоит на пороге и смотрит, как добыча кружит по его спальне и цепляется за гитару: — Ты играешь? — Она расстроена, — хрипит он в ответ. — Развеселится, — усмехается Феликс и берёт гитару в руки. ⠀Он плавно усаживается прямо на грязный пол с застывшими пятнами всего возможного: от алкоголя до рвоты им же. Но Ликсу наплевать, он удобнее обхватывает инструмент и касается струн, слушая душевную боль каждой и спасая от суицида, «веселя›. Хëнджин хочет, чтобы он сделал также с ним. Хочет до чесотки и ломоты, но не говорит. Отмалчивается. Наблюдает. Слушает. Феликс заканчивает с настройкой весьма быстро. Он проигрывает парочку аккордов и с улыбкой приставляет гитару к тумбе у постели. Находит на ней вишнëвый бальзам. — Ты им пользуешься? ⠀Хëнджин вертит головой, а Феликс по царапинкам на стике понимает, что это ложь. Либо же бальзам ежедневно летает по всей комнате, ударяясь об каждый угол. И то, и то правда. Но когда он заглядывается на губы Хвана, который сразу же слизывает с них лëгкое сверкание, правда о пользовании его подарком становится главенствующей. — Почему позвал меня сюда? — оторвавшись к комнате снова, спрашивает Феликс, делая вид, что искуственные кактусы на полке ему интереснее. — Я думал, ты не приедешь, — Хëнджин не врëт и где-то внутри радуется тому, что его «думал» не сбывается. — Как я мог не приехать, если ты попросил? ⠀С приглушëнным смехом и саднящей грустью Ликс смотрит на скованного Хëнджина с пола. Пытаясь создать себе иммунитет к его настроению, он и не понимает, когда именно Хван подсаживается к нему. — И если я попрошу тебя уехать и больше никогда не попадаться мне на глаза, ты тоже послушаешь? — в голосе Хëнджина наконец-то слышится надежда. ⠀На то, что такого не случится. ⠀Придвинувшись к нему чуть поближе, Феликс застывает. Если он вытянет руку, то упрëтся ей в грудь Хëнджина и найдëт его штормящее сердцебиение. Но и так его чувствует. Оно стучит на всю комнату, если не на весь двор. У самого Феликса обрывает дыхание и Хëнджин дышит за них двоих. Глубоко и конвульсивно. Каждый его вдох проходится по лëгким рваными ползущими ранами. И Ликсу становится ещё хуже, когда он видит, что изводит себя не в одиночку. — А ты разве хочешь, чтобы так было? — шепчет он, немея, — Что там прячется под твоими грубыми словечками? Тебе плохо, Хëнджин. — Я не хочу вообще всего этого, — он делает акцент на «всего» и роняет голову, сжимая кулаки. ⠀Познав друг друга единожды, они не перестают хотеть узнавать ещё и ещë. Феликс понимает, что эту зависимость они делят напару. Видит, как тот утопает и задыхается пузырями, тянется к нему, чтобы всплыть и выжить. — Тогда, чего ты хочешь? — Чтобы всё просто закончилось. Чтобы ты закончился в моей голове! — прикрикивает он уже без всякой злости, — Чтобы всё было, как... — и проглатывает свои же слова, передумав, — нет, я не хочу так. ⠀Хëнджин затаптывает себя без жалости и пощады. Делает это прямо перед Феликсом, о котором начинает мечтать. — И эта твоя ветка тупорылая, — продолжает он, зачëсывая волосы назад, — бред. ⠀Феликс оказывается ещё ближе и наконец вдыхает. Опаляет ему щëку, которая опухает от горячего дуновения. И она плавится, когда Феликс касается её лишь кончиками пальцев, царапаясь о впалый контур. — Ты нашёл её? — водя по его лицу, он теряется в каждом едва заметном мелком шраме, хочет поцеловать родинку под глазом и ещё одну у носа, которую только что заприметил, и тает, когда смотрит на пухлые губы. ⠀Он не дожидается ответа. Хëнджин с усилием приподнимается и падает в кровать. Сталкивается с ещё одной побочкой своей зависимости — страхом высказать всё и сразу. Он подчиняется этому страху и закрывает глаза. Чувствует, как Феликс прикладывается к нему, но не трогает. Непонятно, как не валится с мелкого краешка. — Так нашёл или нет? — повторяет он, подпирая подбородок ладонью. ⠀По крайней мере Хëнджин так думает, но не решается посмотреть. Лишь представляет, как веснушки расползаются по чужом лицу, а яркие губы легонько надуваются. И Хван орёт на себя громче, когда хочет впиться в эти губы. А это желание кроет его сейчас ещё сильнее, чем когда он подыхал в одиночестве. — Не корми меня этим дерьмом, я не хочу! Я сказал тебе, что я не хочу, придурок! — рвëтся он, смыкая веки до судорог. — Посмотри на меня и ответь. Я же знаю, что ты врëшь, — Феликс сводит брови от надрывного рычания, что забивает в него отравленные гвозди, но всё равно остаëтся рядом. ⠀И больше он не уйдёт. Не прикажет ему не лезть. Не бросит одного против заснеженного мира. Он сам встанет против его дубака. И обморожение его не пугает. И огонь Хëнджина тоже. ⠀Всë-таки повернувшись к Феликсу, тот топится в золоте его радужек. В каждом радужном блике, венчающем тëмные бриллианты. Он тянется к его волосам, к изящным длинным волнам из белой морской пены, но убирает руку, так и не притронувшись. Боится разорвать. Но Феликс сам подставляется к его ладони, льнëт к ней ухом и будто тоже чувствует океан. Хëнджин позволяет себе провести по этим волосам лишь единожды. И запоминает, насколько они мягкие, гладкие и идеальные. Старая лампочка над головой не светит также, как волосы Феликса, да и не засветит ни одна другая. — Нашёл, — почти не слышно смиряется Хван, — и что дальше? ⠀В этот момент Феликс пытается притвориться, что знает. Но сразу прекращает. Хëнджин подмечает для себя, как мило дрогает кончик его носа, как соблазнительно он смыкает и заново приоткрывает рот, как красиво космос нежится в его глазах. Он признаёт, что звëзды существуют. И они в глазах Феликса. — А что ты сам думаешь? ⠀«Что я долбоëб, раз влюбился в тебя». — Что не хочу, чтобы было так... — запнувшись на том слове, что выставит его слабым и беспомощным, он задумывается, не оттолкнëт ли это Феликса, ведь его ухода сейчас он точно не переживëт, — так больно. — Так давай разделим эту боль? — предлагает тот, кто не уйдёт, сколько бы слабости Хëнджин перед ним не проявил. ⠀Потому что слабость перед Феликсом приятно льстит самому Феликсу. — Фу, звучит по-гейски. — отшатывается Хëнджин и протеворечиво заглядывается на его губы дальше. ⠀На них рождается ехидная ухмылка и он хочет тут же сцеловать и её. Фантазирует о том, как бы это было: он бы вцепился ему в рот, опорочил бы своей слюной, содрал бы с него рубашку из блядского шëлка... Хëнджин импульсивно сглатывает. — А ты нашёл надежду в мысли о том, что ты не гей? — язвит ему Феликс и дразнится, пóшло толкаясь языком в щëку. ⠀И Хëнджин вновь отворачивается, лишь бы не видеть этого безумства. Лишь бы не обнажать перед Феликсом своё. Пытается не показывать, как его возбуждает каждая колкость. И как пленяет каждая попытка помочь. — Феликс, прекрати, — просит он под заводные смешки. ⠀От этого Ликса выбивает окончательно. Дыхание порхает, как что-то дрожащее в животе. И его в миг окутывает приятная нега, соскребая все пятна колебаний и мучений с сердца. — Ты впервые назвал меня по имени... ⠀Знал бы он, сколько раз Хëнджин прокручивает его имя в своих мыслях, — задохнулся бы блаженством. — Всё вспомнить не мог, думал у тебя в паспорте «Блондиночка», — он замечает, как постепенно его накрывает лëгкость, беззаботная и такая нужная, и она появляется только тогда, когда Феликс оказывается рядом, — перекрасься, это ужасно. — Ты неисправим, — признаëтся Ликс и теперь наступает его очередь коснуться его волос. ⠀Ломких пушащихся прядок с кривым непонятным цветом. Теперь это новый любимый цвет Феликса. Он гладит их, заводя чëлку за уши, ловит и отпечатывает в памяти каждое подрагивание Хëнджина. Выжженные дешëвой краской, лимонной кислотой и аскорбинками завитки нравятся ему настолько, что он готов покрыть поцелуями каждый. А Хëнджин всё ещё хочет вылизывать волосы Феликса. Так он и делает, когда тот чуть приподнимается над ним: ловит языком перламутровую прядку и запирает у себя во рту, пробуя вкус лилий. Сладкий и опьяняющий. — Тебя это устраивает? — спрашивает он, с неохотой выплëвывая его волосы, — Моя неисправимость. — Мне нравится то, как ты исправляешь её. ⠀Наклонившись, Феликс тоже закусывает небольшой хвостик. Таков на вкус пепел. И отныне пепел ему тоже нравится. Как и темнота, которую он раньше боялся, но влюбился в ту, что таится во взоре Хëнджина. Как и серый цвет, который для Хëнджина родной. Как и эта комната, в которой Хëнджин надышал и безнадëгой, и презрением, и болью. И наконец-то задышал верой во что-то, что не отвергнет его. Феликсу нравится Хëнджин. Но Хëнджину не нравится Феликс за его непреступность. — И что будет теперь? — спрашивает Хван, у которого в горле снова чудится привкус того дождливого поцелуя с кровью. ⠀Теперь всё будет по-другому. Он жаждет, чтобы их противоположности стали одним целым, понимая, что это неосуществимо. Проще сдаться в этом желании, но сейчас Хëнджин уже не хочет опускать руки, слишком поздно. Он всё ещё бесится на Феликса, частью себя всё ещё проклинает его, напрягается и замыкается от того, что не может выдавить из себя всё то, о чëм осмеливается мыслить. Хëнджин не может переступить через себя. И теперь будет либо тупик, либо его реинкарнация. ⠀Ухмыляясь, Феликс ведёт по его шее, проплывая каждый миллиметр, но его резко останавливают, вонзаясь ногтями в вены. Эта непокорность Ликса не смущает. Он и сам видит, как Хëнджину тяжело подниматься и отряхивать мясо с локтей после того, как об него разбилось всё то, что было привычным. Когда это начнëт бесить и Феликса — вопрос времени. Недолгого времени, ведь его терпения больше не хватит на то, чтобы из раза в раз послушно убирать руку от того, кого он так хочет потрогать везде. Он не может в полной мере коснуться его тела, но доставать до сердца у него получается даже тогда, когда его нет рядом. Хëнджина от этого немного подташнивает. Он не просто теряет власть над собой, он отдаëт её Феликсу в своëм сознании. И Феликс истерично переворачивает там всё, как ему вздумается, хотя сам об этом не знает. Не представляет, как сильно влияет на Хëнджина, вынуждая того сбегать и от него, и к нему одновременно. ⠀На «что будет теперь?» Феликс отвечает, что всë будет не так, как должно быть, а так, как они сотворят сами. И, помолчав с Хëнджином ещё недолго, уходит. Хëнджин не хочет отпускать и вместе с тем хочет пнуть его в спину, чтобы уходил быстрее. ⠀Садясь в Рендж отца, Феликс ощущается сам себе, как окрылëнное и подстреленное в эти же крылья создание. Но боль уходит. И он не может этому не радоваться. Хëнджин ни разу не кинулся на него, не втянул в ожесточëнную драку. Это дарит Ликсу новое дыхание. Странное, с послевкусием недосказанности, но всë-таки заветное. И, выезжая со двора, он не видит, как чьи-то хищние зеницы преследуют его до первого поворота.

***

— Ну чë там? Получается? — спрашивает Чан, наклоняясь к станку Хëнджина, за которым тот выпиливает что-то из металла с ярым сосредоточением. ⠀Лëгкий кивок и Чан осторожно похлопывает его по лопаткам. Со своей братской гордостью. Он присаживается рядом, отвлекаясь от собственного станка, и наклоняется поближе, чтобы не быть услышанным чужими. Хëнджин сразу понимает: дело смердит кровоточащей плотью. — Есть темка. Хонджуна с экономического помнишь? — получив кивок, продолжает: — Он себе походу революцию какую-то надумал. Собирает пацанов, говорит, что парни с Элизиума зачастили сюда, — Чан рассказывает что-то привычное, но Хëнджин напрягается, стоит лишь услышать про «сбор пацанов» в таком ключе, — говорит, если увидит их снова, пригрозит сюда больше не соваться. Но, зная его алчность и отбитость, что-то не верится, что угрозами всё обойдëтся. ⠀Хëнджин осекается, чуть не прирезав свой проект, а сам чувствует, будто прирезали его: не смертельно, но безумно неприятно. Бегло полоснули по животу. Он трясëт рукой, делая вид, что она просто онемела, оттого и соскочила. — Ты же с Ликсом ëкшаешься? — выпаливает Бан Чан и запястье Хвана каменеет по-настоящему, — Что он от тебя хотел? — О чëм ты? — Я видел, как он уезжал из твоего двора вчера вечером, — в тоне Чана и неприкрытое недовольство, и спокойная кроткость, — чë делали? ⠀Хëнджин не скажет правду. Никогда. Признаться лучшему другу из трущоб, что он сохнет по богатенькому мальчику «из столицы» в их мире недопустимо. — Интервью брал. У тебя побоялся — бицухи устрашающие, — отмахивается он и прыскает лëгким смешком, возвращаясь к обточке железа. — И о чëм спрашивал? — Да про всё подряд спрашивал, как обычно, — Хëнджин сводит челюсти почти до хруста. ⠀Чан верит лишь наполовину. Прищуривается, считая костяшки большим пальцем. — Тс, мотылёк, если вы общаетесь, то посоветуй ему правда сюда больше не лезть. Человека убить легко, особенно если от гнева, а его у Хонджуна предостаточно. У нас тут все недовольны на самом деле. — А ты доволен? — осекает Хван, — Ты типа предостерегаешь или готовишь к тому, что мы с этим ебланом бок о бок пиздить кого-то пойдëм? — Он пиздить хочет только павлинчиков, — Чан вздыхает и убеждается в том, что сам этого точно не хочет, — и нет, мы с ним бок о бок не встанем. Я, может, наоборот рад тому, что на нас обращают внимание, хотя бы эти студенты? ⠀Они обмениваются рычащим смехом, чутка волнуясь от своего настроя. Почти одобрительного. — Ты чë-то явно недоговариваешь. Или это я чë-то не догоняю, — сомневается Чан. — Мы просто поговорили о Скверне и всё. Не надумывай. ⠀Не надумывай того, что заставит разочароваться настолько, что проглотить это не выйдет. — Как скажешь, — неуверенно качает подбородком Бан Чан; он бы, возможно, и не разочаровался, хотя сам и представить не может, в чëм именно, — в любом случае, дед у Хонджуна охотник и ружьë без лицензии ему тут таскать влëгкую, про холодняк вообще молчу. И он говорил, что даже на ментов попрëт. Так что начеку будь. ⠀Как быть начеку, когда Хëнджин не сохраняет бдительность даже к своему состоянию, — вопрос. Но, услышав об оружии, которое никогда не приводит к чему-то доброму и приятному, первое, что делает Хëнджин после практики, — пишет Феликсу смс. Передаёт эстафету настороженности, чтобы его цветущую веточку не пробили картечью. И, получив сухое «понял», Хëнджин вспыхивает раздражением от подобной немногословности. Забывает про своё настолько же никакущее «приедь» и пинает стену колледжа, пачкая следом ботинка. «Как это так ты просто понял и всё?! А ещё чего-нибудь написать не хочешь?!» — ругается он с Феликсом в мыслях и окончательно принимает решение сесть на психотропные вещества и лечить сумасшествие. ⠀Эта тяга пропадает, когда на следующее утро он видит уведомление из инстаграма со страницы Young.Lixx с сообщением: «доброе утро» и дурацким смайликом с вылупившимся цыплëнком. «Похож...» — также по-дурацки лыбится Хëнджин, но отвечает лишь такой же фразой без всяких излишних безделушек. Он изо всех сил пытается примириться с самим собой. Но когда мысли о губах Феликса лезут в голову, это становится невозможным. Потому что вместе с жаждой ими завладеть в нём всё ещё колышутся сомнения. Две части Хвана борются друг с другом до последней капли воздуха. Но его перекрывает каждой из них, стоит лишь подумать о веснушках, лилиевых волосах и персиковых поцелуях. ⠀Которые могут не достаться ему никогда. ⠀«Он бы поцеловал, если бы я потянулся сам?» — спрашивает у себя Хëнджин и раздавленно отвечает: — «Ни за что! Ты жалок!». Немощность. Феликс примет её? Этот всепоглощающий вихрь, дубаком замораживающий в самых недрах Хвана все его силы. Он будет огрызаться, будет бить по Ликсу этими же заморозками, а внутри желать его так, что пульс сам зарыдает: «Я хочу тебя себе!».