Глава 10. Металл, табак и звездопад в пластиковой трубке.

— Я так скоро сдохну, — клянëтся Феликс. ⠀Он не ощущает ни вкуса, ни запаха Хëнджина несколько дней, опять сбиваяясь со счëта времени. Зато его присутствие пробирает дрожью в глотке ежесекундно. Он пишет ему своё «доброе утро» и «спокойной ночи», спрашивает о самочувствии, о том, чем Хëнджин любит себя занимать, что Хëнджину нравится. Получает в ответ какие-то глупости о звëздах и пиве с фруктовыми ароматизаторами. И нарекает эти глупости своей новой целью. Феликс бы сорвался к нему в любую секунду и увëз бы далеко-далеко из города, к чистым ночным небесам, смотреть в космос. Но Хëнджин не зовëт его. Больше нет его истошно пронзительного «приедь». И Феликс сам придумывает себе беспокойства. Паранойя доконала бы его уже сегодняшней ночью. Но он опережает её и зовёт к себе Минхо с Джисоном. А те смотрят на него, как на поехавшего, и Феликс про себя стирает слово «как». — Что с тобой происходит, Ликс? — напрягается Минхо, сидя на кровати перед бродящим туда-сюда нервным другом. — Пиздец с ним происходит, — Джисон роняет голову к нему на плечо и дожидается начала речи. ⠀Раньше у Феликса с ней всё было в порядке. — Это не просто пиздец! Это полнейший пиздец! — а теперь не очень, — Я... блять! Я не могу! ⠀Закрыв лицо ладонями, Ликс протяжно воет в них и снова убеждается в том, что сошёл с ума ещё тогда, когда впервые подрался с Хëнджином. В тот день что-то внутри проржавело и отторглось. — Из-за Хëнджина? — догадывается Джисон. — Из-за Хëнджина?! Который тот уëбок из Скверны?! — Минхо крепче сжимает ханово плечо, — Что он тебе сделал? ⠀Получив лëгкий толчок в грудь от Джисона, он прикусывает губы в попытке успокоиться. И пока сам Джисон всё понимает, Минхо чувствует себя так, будто пропустил пару перед тестом. Будто это была его любимая пара. Смотреть на то, как Феликс мучается, — отвратно для них обоих, потому что он не признаëтся, какая помощь ему нужна. — Вам это не понравится, — Феликс тяжело вздыхает и скатывается по подоконнику на пол, сжимая колени. ⠀Со слабой улыбкой Хан дотягивается до его руки и по-дружески сжимает её. Он всё ещё рëбенок. Но сейчас лишь Феликс ощущает себя школьником, впервые столкнувшимся с сукой-любовью. Когда Джисон был таким же, Ликс был уверен, что его это обойдëт. Ничего подобного. Он всё также не понимает, что ему делать и как справляться с чувствами, порождающими и эйфорию, и страдания. — Вы потрахались с ним что ли? Объясните мне, что я пропускаю в зале, пока вы свои газетки сумасшедшего строчите? — заводится Минхо, — Один ходит, как призрак вторую неделю, другой мне тоже ничего не говорит, — ткнув в плечо Джисона, он переводит хищный взгляд на него, но не может заставить себя упрекнуть тех, кем дорожит, ни в чëм. ⠀Усмехнувшись, Джисон треплет его волосы, весело называет тигром и прижимается ближе. Тигр превращается в кота. — У нас всё... — продолжает Феликс, не отрываясь от влюблëнных, вроде слушающих, а вроде утопающих друг в друге, — не так, как у вас. ⠀Вскинув брови, Минхо так ничего и не понимает, и отвечает прокуренным мягким хрипом: — А должно быть? Мы — другое. ⠀Но Джисон понимает всё. Он видел Феликса и в бесконечном глупом хохоте, и в льющихся реках слëз, и прожигающей злобе, и рвущемся желудке от перепитого алкоголя. Видел его грусть из-за плохой оценки, из-за обиды на кого-то, на него самого, на всех и на себя. Джисон не видел его только влюблëнным. И всё, что он уже знает, перечëркивается. Это не то. — Не можешь проглотить вязкость в горле, когда он рядом? — спрашивает Хан, разглядывая нагую душу Ликса в его очах, — Хочешь рассказать ему про все свои мысли, но не можешь? Пугаешься, когда он спокойный? И придумываешь себе всякий бред, в который начинаешь верить? — улыбка Джисона сливается с чужими кивками. — Не можешь сохранять разум, когда он оказывается напротив, и понимаешь, каково это, когда голова полностью пуста, — вдруг шепчет Минхо. ⠀В их словах Феликс слышит всё то, что испытывает. «Мы — другое» от Минхо сменяется на «мы все — одно и то же». Они обмениваются улыбками и Ликс присаживается рядом, на край постели. На край своего истлевшего рассудка, который ему толком не нужен. Ведь рядом с Хëнджином он всë равно погибает в агонии. — Я хочу к нему, — Ликс переводит дыхание и говорит, словно сам с собой, но наконец его настигает облегчение, ведь друзья не ошпаривают его тишиной, они ей согревают, — хочу быть рядом с ним. И научится нормально разговаривать, потому что я заебался уже мямлить, фу. ⠀Спальня с ядовито-зелëной подсветкой, похожей на что-то наркотическое, заполняется смехом. Резким и немного истеричным. — Я думал ты никогда не расскажешь, — хихикает Джисон и, разваливаясь между ними, обнимает каждого до кашля. — Это вот так мы с тобой выглядели до того, как сошлись? — Минхо вжимается в его шею и сам без остановки трясëтся от смеха, — Ужас. Ликс, иди лечись, и нам врача посоветуй. — Хо! Его вылечит только любовь! ⠀Как когда-то она вылечила их. — Он знает о твоих... отклонениях? — ехидно подмигивает Минхо и щëлкает нос Ликса. ⠀У Хëнджина та же болезнь. Феликс ощущает это каждым капилляром, что рвëтся из него навстречу скверному, чтобы ворваться в его тело и сплестись сердцем к сердцу. И эта уверенность сама же бьëт его под дых, ведь, Феликс знает: как только они встретятся снова — оба проглотят языки и выблюют их, лишь разлучившись друг с другом. А их ведь тоже хочется сплести. Феликс краснеет и отмахивается. — Он просил меня приехать, четыре дня назад, — сомневается, — или пять, не помню. А сейчас мы только переписываемся. — Началось, — Джисон закатывает глаза и корчит лицо опытного мудреца, что любезно поделится своими знаниями, — вот сейчас вы оба будете ломаться, отталкивать друг друга, говорить какую-то чушь, думая, что это наипрозрачнейший намëк, а на самом деле это окажется полнейшей хуйнëй... ⠀Его монолог затягивается на долгие минуты. Феликсу уже посередине между «смешно» и «не по себе», а Минхо щурится, вспоминая, как глупо они ломались друг перед другом. Дëрнув Джисона к себе, он затыкает его поцелуем. Глубоким, жадным. Феликс хочет таких же. Представляет себя и Хëнджина в такой же борьбе за воздух, который превращается во что-то ненужное, когда есть вкусные губы, раскрывающие иное дыхание. — Забудь, что он сказал, — отрезает Ли, подсаживаясь к Феликсу, — возьми и поговори со своим Хëнджином нормально. Хватит ждать, что он ещё раз попросит тебя сам. Ты в этой парочке, конечно, богатая сучка, но даже им унижаться приходится. ⠀Феликс готов не просто унижаться. Он без стыда рухнет Хëнджину в ноги и вылижет пол, по которому тот ходил, проглотит каждую пылинку с его волос и зацелует все ссадины на его кулаках. Но только в своих фантазиях, постепенно ломающих грань между романтикой и грязной похотливостью. — А если я не могу с ним поговорить? Я вот только увижу его, и сразу начну долбить ему в голову что-то напряжëнно-поэтическое. — Но ты же не напрягаешься, когда пишешь ему. Что ты пишешь? — Джисон снова открывает рот и вцепляется в руки Минхо, которые сначала его закрывают, а потом переходят на тело с детской наивной щекоткой, которой он всё ещё боится. — Ничего особенного. — Вот! — смеëтся Хан и целует щëку Минхо, выбираясь из его хватки, — Также с ним и говори! И не прерывайся на свои эти образы и аллегории. Говори с ним о чëм-то обычном, пока сам не поймëшь, что расслабился. — Но он не звал меня, чтобы я говорил с ним, — Ликс вздыхает, но Хан задирает его подбородок вверх. ⠀Ехидная ухмылка Джисона закаляет Феликса сталью. И он ей не давится. В Феликсе что-то разгорается и этот огонëк он сберегает внутри, позволяя ему покрывать волдырями расплавляющиеся мышцы. — Когда тебя такая хуйня остановит? Правильно, никогда! Потерпи ещё денька два, чтобы он сам помучился. И заявись к нему в своей самой крутой рубашке. Той, чëрненькой. ⠀То, как Джисон довольно растекается в оскале, ободряет Ликса с неистовой мощью. И он уже не может остановить собственный голод, который ноет по Хëнджину, сам же сгорает в кислоте, но не затихает. Эта горькая и несносная тяга всё разрастается где-то меж лëгких, пятная их мраком. Его карие глаза, некогда похожие на янтарные карамельки, становятся раскалëнной позолотой, цепями, что скрутят и сотрут в щепки его же недомогающее бессилие. Если он всё же осмелится. И пока он сомневается, Джисон в него верит. Верит так, что Феликс весь трясëтся. ⠀А потом Минхо вновь тянет его к себе. И Ликс не боится рухнуть на нежащихся парнишек сверху, чтобы помешать их ласкам и обсудить всë подряд под звуки смешков, вздохов и добрых рычаний. В их встречах нет места тоске и унынию. В них бывает испуг, откормленный предрассудкамм, и грусть, проходящая с первым же хохотом. Но боли не бывает никогда. Они делят её вместе и она отступает. Поэтому они и дружат. Плавятся в объятиях, улыбках и нескончаемых историях об ушедших днях. Эти дни рано или поздно забудутся после своего ухода. Но то, что Минхо умеет слушать, а Джисон умеет понимать, забыть нельзя.

***

Young.Lixx Спокойной ночи! ⠀Хëнджина греет не плед-газета, связанный из тонких и колючих сосулек. Ему тепло от того, кто пишет ему все эти ночи. И он знает, что проснëтся, и увидит от него «Доброе утро!» со всё тем же цыплëнком в скорлупе.

hynjinnn

А почему без смайлика с яйцом, типа цыплëнок обратно залез?

⠀Как же глупо. Хëнджин трогает лоб, в панике думая, что у него точно горячка. Но он всё ещё холодный, а Феликс кажется всё горячее и нужнее, чтобы наконец перестать вздрагивать от ветра, вторгающегося сквозь щели в окнах. Теперь Хëнджин думает о том, что это просто его сон затянулся на долгие дни. Проснуться и всë-таки не увидеть от Ликса ни слова будет самым страшным кошмаром. Но сейчас он отсиживается в чате и правда присылает стикер с яйцом. «Такая хуйня мне не приснится,» — мысленно дивится Хван и присылает яичницу на сковородке. А Феликс отвечает ему смайликом с бабочкой и ножом рядом с ней. Хëнджин сам отдаëт этот нож ему. И сам подставляет крылья. Но его пламя всё ещё сильнее. Он присылает жареную куриную ножку, хочет есть, хочет к Феликсу... Young.Lixx ♡ ⠀...и Феликс шлёт сердечко, будто протягивает ему своё со словами: «на, бери, только береги его, у меня больше нет». Хëнджина разрывает. Он правда скучает. Хочет опять написать ему с просьбой постучать дверь, влезть в его собственное сердце, повеселить гитару, позволить закусить блеск волос. Но не пишет. ⠀Хонджун со своим культом всё ещё на взводе. Только и ждёт, когда хоть один богач пересечëт границу. Феликс её не пересекает, не рубит шею, не отрывает голову. Он стирает её, сливая Скверну и Элизиум воедино. На Ликсе распускаются цветы надежды и Хëнджин подсаживается на их нектар. Недоверие в нём постепенно оттаивает. И он, как полный придурок, хочет поверить в то, что у них с Феликсом что-то будет. В то, что что-то между ними возможно. «Как же глупо...» — в который раз повторяет он и ищет на тумбе бальзам с приторным вишнëвым запахом. Он водит им по губам и расстраивается, видя, что половина стика уже истлела у него во рту. Хëнджин не ел сегодня даже пресной крохотной порции лапши. Но грызть подарок Феликса не станет, даже если придëтся голодать сутками. Для него верный способ унять желудок — заснуть. Но мозг всё равно не заснëт: начнëт по-дьявольски задорно нашëптывать ему о том, что всё нереально, что сейчас Хëнджин проснëтся окончательно. И Феликса не будет. ⠀Феликса. Не будет.

hynjinnn

♡

⠀Хван глотает слезу и засыпает. А на утро Чан вгрызается в него с неприкрытым любопытством. Разглядывая его работу по практике, он искренне и как-то пугающе лыбится. Даже для Чана с его смехом над печалью вселенной это чересчур. Но Хëнджин отвечает ему, легонько дëргая краешком губы вверх, смотрит на его солдатика из железа и мнëт плечо друга. В нём подсвечивается лëгкая беззаботность. И плевать, что она скоро пропадëт, хоть через минуту, но Хëнджин еë испытал. И для него, ребëнка свирепой бесчеловечности и убожества, это в новинку. — Ты посчастливее стал, — приговаривает Чан, покручивая в руке свою игрушку, которая впервые появляется у него в девятнадцать, — странно для тебя, но мне нравится. ⠀Беззаботность уходит прямо сейчас. — Говоришь это так, будто что-то ужасное непременно должно произойти, как только мы на улицу выйдем, — Хван пытается выдавить из своей глотки непринуждëнную дугу, — ты-то чë такой напряжëнный? ⠀Бан Чан кидает солдатика в карман штанов со стëртыми коленками и отвечает коротко: — Да не выспался просто. ⠀Обменявшись кивками, которые говорят намного больше, чем их гортани, они выходят из аудитории. У Хëнджина впервые за месяц отличная оценка и он говорит кивком: «ты мне врëшь». У Чана отлично стабильно и он говорит: «ты мне тоже». Без слов прозвав друг друга «пиздоболами», они бредут по узким улочкам туда, где отметят окончание практики. ⠀Мелочное событие. Мелочь в их карманах. Праздник находит себя сам, когда он так необходим. ⠀Праздник для Хëнджина — «Доброе утро!» от Феликса, которое он таки получил. Для Чана праздник в том, что ему больше не придëтся нюхать плавленное железо и сварку, которая уже сожгла ему слизистую. ⠀Он плюëтся перед баром «BLEEP» и хочет поскорее залить в себя светлого нефильрованного. Живое, дешёвое и перебродившее уже сотню раз пиво, что усыпит рецепторы и расслабит плоть, — это уже повод для целой вечеринки. Чан задумывается о том, как бы мог отметить выпускной. Точно также, в «BLEEP» со стаканом, в который только подливают вплоть до самой отключки пьющего, ведь алкоголь здесь не заканчивается. Это местный анестетик. А как веселятся в Элизиуме? Пьют коктейли, которые чëрт закажешь, ведь от названий можно и зубы переломать. Хорошо, что Хëнджин так и не рассказал ему, как забегал в один из тех клубов, где подают что-то непроизносимое и непозволительное для них, ни по финансам, ни по вкусам. Им пить что-то вкусное не приходится. Сдохшие дрожжи — уже хорошо. ⠀Ввалившись в зал, Чан спотыкается об порог, запинается об чьи-то танцующие туши и падает на барный стул, который качается, если на него просто посмотреть. Хëнджин садится рядом и им наливают полные кружки. Пузырьки стремятся вверх сквозь оседающую муть и куски налëта. Чан видит в них себя и друга. Передумывает, когда пузыри лопаются, не добравшись до пенной кромки. Он поднимает напиток над головой заставляя Хвана тянутся к низко висящему потолку и пылко кричит: — За конец ëбаного БДСМа с железяками! — стекло трескается и Чан выпивает половину пива залпом прежде, чем то успевает просочиться через мелкую царапину. ⠀Хëнджин не обращает внимания на подбитые кружки. Проглатывает всё до последней медной капли и насмехается над Чаном, который сдирает драгоценный пластырь с царапины под пальцами и приклеивает его к сколу. В единственной аптеке Скверны иногда устраивают раздачу пластырей, бинтов, перекиси и невкусных бесполезных таблеток от кашля. Чан всегда успевает на каждую, но берёт только липкие полоски. Использует каждую неделями, клея то на руки, то на ноги, то на лицо. — Это ж не поможет нихуя. — Заткнись, Хëн, я верю, что поможет, — со взбудораженной улыбкой отвечает он и заканчивает исцеление посуды, — как новенькая, ещё и модная! ⠀Заказав добавки, Чан хвастается бармену своими хирургическими навыками без страха, что его заставят возмещать ущерб. Какой может быть ущерб в его же приюте? Он чокается с Хваном ещё раз, понимая, что они оба чокнулись уже давным-давно, примерно при рождении. Но сейчас их это не волнует. От второй порции мутит. Это тоже не волнует. Они чешут языки о болтовню про колледж, про то, как смешно выглядит их преподаватель, стирающий с доски маты, написанные ими на перемене, как глупо другой стучит карандашом по своему столу в надежде усмирить какофонию студенческих голосов. Про то, как получат диплом в следующем году и уедут на Мальдивы, зная, что такого не случится. Но помечтать им пока никто не запрещал. А зря, ведь мечты Чана сводятся к тому, что он расстреляет правительство, которое так подло забыло про них. Хëнджин знает, что это шутка, но сам о таком бы тоже помечтал. Громкий гул их бесед ни о чëм и обо всëм прерывает возникший за спинами лающий визгливый тон: — Опачки-попочки! Волчара и мотылëчек, — взмахнув осыпающейся красной чëлкой, словно искупавшейся в ржавой хлорированной воде, Хонджун влез между ними, — давненько не забегали. ⠀Праздник Чана на этом затихает. Жёлтые гирлянды на стенах и прожекторы, светящие кислотно-синим и красным, моргают и тускнеют. Чувствуют, как Бан Чана воротит от высокомерного лязга Хона. — Алмазы выкапывали, — дерзит Хëнджин. ⠀И Чан, не ожидая от него такой показной нервозности, сначала смотрит на него с замешательством. А после очередного глотка уже с гордостью. — Ого, наша шарага так продвинулась в обучении? — смеëтся Хонджун и перехватывает кружку Хëнджина, придвигаясь к нему поближе. ⠀На таком расстоянии откусить ему лицо довольно легко. Впиться клыками в лоб и подбородок, освежевать мясо и выплюнуть ему же в рот. Хван планирует именно это, когда в него ударяет противный запах крепкого соджу, самоуверенности и краденого табака. Он тоже ворует, но не из каждой лавки на пути по три раза за день, не из каждого кармана своих приятелей и не у каждого обколовшегося бродяги. — Вы ответа так и не дали, — Хонджун улыбается зубами и обнимает хваново плечо. ⠀Концентрированная злость выплëскивается наружу, когда он срывает чужую руку так, что Хон с трудом удерживается на хлипком стуле. — Не трожь меня, педрила! — орёт он на весь бар и музыка в шумящих колонках не может его перекричать. ⠀Хонджун смеëтся, и тоже тошнотворно. — Остынь-остынь, мы ж знаем, кто настоящие педрилы, — он лижет подбородок, почти капая слюной, — чë по павлинчикам решили? ⠀Надежда в хрупких подрагивающих крыльях Хëнджина, забитых под костями позвоночника, приказывает ему посмотреть на Чана. И он радуется, когда видит в его лице такое же недовольство и отказ. Разница лишь в том, что Хëнджин взрывается, а Бан Чану попросту наплевать на любительскую революцию. Ему тоже легче поверить в надежду. — Да, может, они и не приедут больше. Чë ты прицепился? — вздыхает Чан, поглаживая фаланги. — О нет, приедут, — Хонджун вновь тянется к пиву Хëнджина и хитро лыбится, когда его руку снова отшвыривают, — ты ведь, как никто другой, должен об этом знать, да, Хван? ⠀Он не слушает, растворяется в музыке и притворяется, что его никак не трогает этот бубнëж. Ещё как трогает. Хëнджин видит лицо Феликса, как галлюцинацию. Ныряет в неё. Пристально изучает. Воображает, как сжимает его бëдра, как слизывает солнце с родинок и окунает язык в его рот. Он обрывает эти фантазии вынужденно. Хонджун тыкает пальцем ему грудь. Сердце там не бьëтся. Оно было выслано Феликсу через инстаграм. — Он ведь именно к тебе приезжал, да? Ты ему так понравился? — шепчет Хон, выводя бешенство в абсолют. ⠀Дно стакана яростно встречается со столешницей. Хëнджин стукает по ней, вгрызаясь в щëку изнутри. Хотел бы он правда нравится Феликсу. — Ебальник завали. — Да разумеется, — Хонджун отшагивает назад, не отрываясь от ночных презирающих глаз, — только сначала скажи, что ты ненавидишь этого белобрысого. ⠀Хëнджин ненавидит всё, что угодно. Хоть из этого списка и пропадает множество вещей и он уже даже не сыплет на дворовых котов пепел сигарет из пачки, которую забрал вчера у их с друзьями Чана жертвы, как и олимпийку. Но Феликс... Хëнджин молчит. А его взгляд предательски падает в размытые пятна на баре. В них отражается лицо Чана. Спокойное и проницательное, как всегда. Хëнджину перед ним стыдно. Но не за свои чувства. — А-а-а... — тянет Хонджун и по-животному смеëтся, — так ты подстилка его? ⠀Оторвавшись от подкашивающегося стула, Хëнджин подлетает к нему и сжимает ладонью дëргающуюся глотку. Посягать на его честь — подписывать себе смертный приговор. «Подстилка?» — бьëтся на зацикленном проигрывании в голове, — «Я?! Подстилка?!». Дыхание становится свирепым, громовым, в Хване скачут молнии и черти. Бляди. — Ну же, — Хонджун продолжает издеваться и щëлкает пальцами; его сектанты, забивающие «BLEEP» мгновенно окружают их толпой, — скажи, что ты его ненавидишь. Или вы реально...? ⠀Хон бьëт ладонью по кулаку и притворно закатывает склеры. Мерзость и отврат. Этот выблядок — их олицетворение. Хëнджин мечтает избить самого себя за то, что завис на его словах и представил, как закатываются золотые глаза Феликса. — Я тебя ненавижу, ебланище, — поправляет Хван и расслабляет пальцы. ⠀Он отворачивается и слышит, как Хонджун начинает харкать что-то ещё. Но что именно, он уже не узнает, потому что отвечает ему кулаком, ломая передний зуб в крошку. Электронные басы останавливаются. Время следует их примеру. Хëнджин разглядывает червонное месево на своей руке и с каждым выдохом гортанно шипит на развалившегося перед ним паренька, плюющего на плитку пола густые ошмëтки крови, хлынувшей из дëсен. ⠀Если они не уйдут сейчас, то Хëнджин будет плеваться своими. — Так, всё, пацаны, отбой! — командует Чан и оставляет мелочь с перебором на стойке, — Мы уходим. ⠀Он хватается за локоть Хëнджина и оттаскивает его от центра смыкающегося кольца. Но по искажëнным гримасам понимает, что так просто выйти отсюда они уже не смогут. Глухо наводит порчу на вспыльчивость друга и скрещивает руки на груди. — Или вы нас отсюда выпинывать будете? Чë за кривые хлеборезки? — голос звучит твëрдо и решительно, Чан тоже слишком гордый, чтобы признать, что они вдвоём не выстоят против десятка недругов, — Забыли, кто тут ваших бухих матерей домой притаскивает и отцов-наркоманов пиздит, а потом ещё и деньги их вам отдаëт? Кто вам сиги почти даром поставляет? Вы уже борзеть начали. — Нахуя нам твои кулаки и сиги, если ты со шлюхой павлиньих хуëв тусишь?! — в ответ рявкает Хонджун. ⠀Чан реагирует поздно и Хван успевает придавить ублюдка подошвой между ног. От полноценного пинка уберегает волчья хватка на боках, откликнувшихся истошным нытьëм. — Мы уходим, — повторяет он, но его толкают в спину, — да чтоб вас. Разошлись! ⠀Здесь власть Бан Чана теряет свою силу. Обиженных и угнетённых оказывается намного больше, чем грезящих. Каждый прогнивший отброс доказывает свою верность Хонджуну, не позволяя прорваться через свой потный круг. Их проповедник лишь гогочет, поднимаясь и отдирая висящий кусок кости от зуба. Жаль, что Хëнджин не выбил его полностью со всеми остальными резцами и молярами. — Никуда вы отсюда уже не денетесь, Чанни. Так что тереть щас будем на вашем же языке, — разминая шею, хмурится он и взмахивает головой в сторону зажатых друзей. ⠀По команде главаря толпа зверей срывается на добычу. Бан Чан откидывает одного, выпинывает желудок второму, а разбить нос третьему не успевает из-за повалившего его на ледяной запотевший пол четвëртого. Его бьют в лицо и заплывшим глазом он пытается рассмотреть Хëнджина в куче чужих фигур. Острая боль пронзает переносицу и скулу. Хочется прижечь йодом. Чана тошнит и штормит, но он выбирается из-под грозного качка. Заскакивает ему за спину и разбивает его морду вместе со столешницей, от которой слетает кусок колючей деревяшки. Вновь жжение, где-то в почках. Чан, свалившись на плитку, бьëт наобум и умудряется сместить кому-то коленную чашечку. Он находит Хëнджина глазами и опять поражается. ⠀Мальчонка, целенаправленно идущий в объятия к смерти ещё в прошлом месяце, знающий лишь несколько приëмов, крошит кому-то щëки без всякой пощады. Хëнджин бьёт не потому, что умеет, а потому что в нём накапливается чудовищная жуть мрака. Насилие для Хëнджина — это выгул внутреннего хищника на диете из чужого мяса. Бездушно хватаясь за конечности и выворачивая их, удушая и откусывая, он не видит, как на него прыгают сзади и валят на живот. Извращëнно расквашивают горб. Чан несëтся к нему. Спотыкается об сучью подножку и падает в метре от Хвана. Но его бьют уже в грудную клетку, пока он не начинает задыхаться. ⠀Где-то рядом растекается зловонная лужица от Хонджуна. И Чан с Хëнджином разбавляют её своими брызгами винного. Первый на грани обморока. Второй думает о вишнëвом бальзаме. Оба сопротивляются. Но их давят ещё больше рук и ног. Бан Чан перестаëт драться и уходит в защиту. Бережëт голову и кости от переломов. А Хëнджин продолжает брыкаться, раздирая себе сжатые ладони. Задевает каждого, но не одолевает никого. Не одолевает себя. И думает о том, нужен ли Феликсу такой, как он. Неуравновешенный и ненормальный. Он сердится на любое укалывающее словечко и метает в того, кто его произносит, всë своё остервенелое отчаяние. И для него это уже стало привычкой. ⠀Хëнджин не видит Феликса рядом. Какого-нибудь такого же психа, как он сам, — возможно. Но Феликс... его поцелуи не огладят гематомы. Феликс сам изобьëт его от безысходности и вернëтся в свой идеальный мир, где найдëт своего идеального человека. Хвана добивает не край кроссовка в висок. А то, что его счастье непостижимо. Он обмякает, опуская ресницы. ⠀«Чëрт возьми, как же я хочу тебя увидеть...» — последнее, в чëм он успевает признаться. ⠀Чан волочет его из «BLEEP», забывая о том, что сам едва ли может дышать без спазмов в солнечном сплетении. Они уходят подальше от затравленного бара. Теряют выпивку, музыку и уважение навсегда. И если Чан перед своими ещё объяснится, то Хëнджина точно пошлют. Голова раскалывается. Приходится опустить пока что друга, но уже не самого близкого, на ватные ноги. Они останавливаются у кривой проезжей части с непрокрашенными полосами и жадно хватают кислород разбитыми губами. Хëнджин садится на бордюр и трëт рану на скуле. Он поглядывает на Чана и видит его опухшее лицо с синяками у глаз, щëк и подбородка. Ему всё ещё стыдно. — Объясни мне, — выплëвывает Бан Чан, — какого хера ты на него поскакал?! ⠀В ушах стреляет. Вид перед Хваном ещё двоится. Он даже не слышит собственный голос, когда начинает говорить. Откашливается так, словно проглотил горящую спичку. В какой-то момент ему правда кажется, что он выплëвывает из себя серу и окислитель, которые только что горели внутри него. — Не мог по-другому, — шепчет он и сжимает шею. ⠀Задушил бы себя прямо здесь и сейчас, но до сих пор хочет жить. — Почему?! Хëн, у тебя реально что-то с этим Феликсом?! ⠀А будет ли толк от лжи сейчас? Когда всё уже закончилось, когда всё уже очевидно? Хëнджин боится потерять Чана, который продолжает кричать на него, кружить вокруг коршуном и надрывать связки, пытаясь понять, что это за дерьмо. Хëнджин молчит. Глотает и слова, и раздумья, и своё мясо. Что он вообще должен сказать? Как ответить, чтобы Чан не размазал его по этому же тротуару и не плюнул в остывающий труп? Он не знает. Ребёнок, которого стыдит мать. ⠀А Соджин давно перестала на него кричать. ⠀Вцепившись в хваново плечо, Бан Чан трясëт его, не успокаиваясь. Хëнджин уже не слышит его. Он опускает расцарапанный лоб и упирается в колени. Ещё чуть-чуть и начнëт истерично гоготать. Но этого не случается. Чан затихает и падает перед ним на дорогу. Смотрит в чернеющее небо и уже догадывается, почему слышит тишину в ответ на свой зов. Тянуть правду из того, кто сам её страшится, — неблагодарное дело. Но Чан должен знать. Чан достоин знать. Кто, если не он? — Он мне нравится, — заявляет во всеуслышание Хëнджин, — сильно. ⠀Так сильно, что он бы прислал ему ещё тех глупых сердечек. Так сильно, что с этой фразой ломота и покалывания от вытерпленной драки сходят на нет. Так, что Хëнджин сам об этом говорит, больше не в состоянии вынашивать в себе. ⠀Бан Чан шумно выдыхает всё, что накопилось внутри него за один раз. Он пытается понять друга, ведь и сам не хочет терять его. Он же может понять. «Ты же можешь, правда можешь,» — одновременно говорят они в мыслях. Бетон под Чаном раскалывается и он вспоминает всё то, что они разделили с Хëнджином: конспекты, сигареты, пиво, дворовые схватки. Вспоминает их разговоры, как Хван примкнул к его долбаной «ОПГ», как бился с ним напару. И напару они пришли к тому, что один влюбился, а другой не может порадоваться. Хëнджин и сам за себя не рад. — И давно это у вас? — подаëт голос Чан, прокручивая себя на фарш в мясорубке воспоминаний. — Нет. — А надолго ли? — он бьёт в самое слабое и хрупкое. — Я не знаю, — Хëнджин готов выплюнуть каждую артерию, что вздрагивает внутри него от тревоги. ⠀Холод проникает в поры. Теперь вздрагивает всё, от ран, до хрящей. Чан давит тишину ещё одним обречëнным выдохом и возвышается напротив. Мнëт руки в карманах и похрамывает с одной ступни на другую, нервно хмурясь. Сейчас он вынесет Хëнджину смертный приговор и всё закончится. Ему что-нибудь сломают и никто не приютит его в этой вечной зиме. Но Чан пребывает в относительном равновесии. В покое. И Хван опять хватается за рвущуюся леску надежды. — Уходи, — шепчет ему Бан Чан, — поговорим об этом потом. Но сейчас я тебя видеть не могу. ⠀Кажется, вот-вот добавит: «меня тошнит». Но этого не случается. В нутре Хвана смешивается всё разом: мука, позор, сожаление и сердитость на то, что он допустил всё это. Если бы сказал раньше, то Чан хотя бы не терпел последствия их побоища. Он не может даже поднять на него глаза, не хочет сталкиваться с пятнами и разочарованной мглой на чужом теле. Опирается на поскрипывающие колени и послушно покидает друга на куске пустынной дороги. ⠀Хëнджин сутулится, прячется под зелëный капюшон и надеется, что пойдёт дождь. Он бы хоть как-то охладил ожоги после драки в баре. В сердце среди колючек и лезвий клинков прячется пустота. Наружу она не выбирается, домоседка. Её отчаяние, её ребяческий плач в истерике пугают Хëнджина и он ускоряет шаг, но от того, что внутри, убежать не получается. Ему хочется кричать на всю улицу. Просто открыть рот и вопить из него одичалый визг. Он знал, что столкнëтся с этим. Останется один, каким был всю свою жизнь. А стоило хотя бы мимолëтно поверить в то, что этого не случится, как всё опрокинулось. Полегло, как дорожка из домино, придавившая Хвана огромной глыбой. И теперь, вместо принятия, он заявляет себе, что так быть не должно. Всё не может оборваться вот так. ⠀Он уже планирует завалиться в свою конуру, облиться холодным душем, если воду, как обычно, не отключат и забиться на кровати. Написать Феликсу. А что он напишет? «Поговори со мной», «Я скучаю», «Помоги». Варианты перебираются один за другим и каждый из них становится всё более немощным. Хëнджин — тряпка, которой уборщицы намывают лестничные клетки в подъездах от силы раз в год. Из него выжимается что-то чëрное и мутное, что-то сдохшее. Он собирает это в ведро и изливает агрессией под ноги, протаптываясь по собственной грусти. В «BLEEP» ему больше не рады, под окном Бан Чана тоже, в Элизиуме, поближе к Феликсу, ему даже нет места. А Хëнджину и много места-то не надо. Он согласился бы ночевать под его воротами и есть траву с газона. Только бы с ним, только бы рядом. Только бы с кем-то. «Только бы не прогнали...». ⠀Желание Хëнджина обгоняет его. ⠀Феликс возникает перед ним в одном несчастном полуметре. И Хëнджин, считая это очередным приступом шизофрении, не останавливается. Осознаёт лишь тогда, когда оказывается в тëплых объятиях. — Кто тебя так? — Феликс проводит пальцами по содранной коже, пытаясь отцепить от себя. ⠀Но Хëнджин прячется в капюшон и отходит сам. Он правда здесь? Правда пришёл в эту дыру к нему? Или тоже прогонит? На Ликсе чëрная рубашка из сияющего в сумраке шëлка. Хëнджин её уже обожает. — Почему... — басит он и отшатывается, — почему ты тут? Я же сказал, что не надо приезжать! — он срывает на него и так переломанный голос не из гнева, всего лишь вспоминает психованного Хонджуна, но, глядя на Феликса, сразу забывает. — Я не настолько часто тебя слушаю, — а он улыбается. ⠀И Хëнджину становится ещё теплее. Его пальцы прожигает хваткой юноши и через крохотный переулок они выходят к брошенным гаражам. Сворачивают за один из них, туда, где только они вдвоём, их страдания и их жажда. — Что произошло? — спрашивает Феликс и сводит брови. ⠀Даже здесь, в зловещей темноте, блики под его веками не угасают. — Как обычно, — Хëнджин прислоняется к ржавой стенке, не уворачивается от чужого взгляда и не отпускает руки, приятно удивляясь тому, что и Феликс не вырывается, — а с тобой что произошло? Зачем ты приехал? — Соскучился. ⠀«Соскучился...» ⠀Феликс сгребает его в новые объятия с пряным послевкусием их общей тоски и чего-то ягодного. — Придурок, — Хван не обнимает его в ответ, но укладывает болящую щëку на его волосы и залечивает её. ⠀Хотелось бы казаться грозным, но выходит заурядно. Сейчас вообще не получается казаться. Они оба обнажены друг перед другом и это важнее притворств. Феликс шутливо бьëт Хëнджина по рëбрам. А Хëнджин влюбляется в него по-новому. — Придурок, который принëс тебе подарок, — улыбается Ликс. ⠀Влюбляться в него — удивительно. Хëнджин не говорит об этом, но по нему видно, как он теряет пульс, услышав о подарке. Отпрянув, Феликс достаëт из сумки какую-то пластиковую трубку небесно-голубого цвета. И хихикает от чужого замешательства. — Ты говорил, что у вас совсем не видно звëзд, поэтому я покажу их тебе сам, — его шëпот отскакивает эхом от полотна гаража. ⠀Чтобы вновь вернуться в уши Хëнджина и обласкать его слух. ⠀Ликс приподнимается на носочки и тянет ближе к себе. Проводит подушечками пальцев по шее под олимпийкой, снимает капюшон и роется в волосах. И его прикосновения ощущаются, как нечто правильное. Нечто, что там и должно быть. Он прислоняет трубку к хвановому глазу и прокручивает её. ⠀Хëнджин теряет дар речи. Он видит звëзды. Ненастоящие, всего лишь разбитые кусочки цветастых стекляшек в калейдоскопе. Но зрелище танцующих бликов света, радужных блëсток и сплетающихся лучей так его ослепляет, что он сам перехватывает простую детскую игрушку и крутит донышко. Потрясающе. У Хëнджина наконец-то получается втянуть воздух без мучений. Он смотрит на каждую искорку, разглядывает её и улыбается, сам того не осознавая. Теперь он точно верит в звëзды. ⠀Теперь он знает, что звëзды в глазах Феликса, — самые красивые. — Что это за штука? — тихо спрашивает он, глядя на сиренево-розоватую иллюзию космоса с вкраплениями синего и серебристого. — Калейдоскоп, чтобы ты смотрел на звëзды, когда тебе захочется. ⠀Сжав его ладонь крепче, Феликс укладывается куда-то на шею и терпеливо ждëт, когда воодушевлëнный ребëнок, прежде не видевший подобного чуда, насмотрится. И, когда это случается, Хëнджин вспоминает про ту бессмысленную вещицу, что дремлет в его кармане. Для Ликса и калейдоскоп бессмысленный, ведь смысл там, где его создают сами. ⠀Выпутавшись из чужой руки, Хëнджин достаëт из ветровки маленькое кольцо. Кривое, широкое, с мелкой волной на простом железе, что обязательно почернеет и будет оставлять на пальцах зелëный отпечаток. — У меня тоже есть подарок, — прокашлевается он и протягивает кольцо Феликсу. ⠀Эту бессмыслицу он и вырезал на учëбе. И именно ему он хотел отдать её с самого начала. — Паршивый, но я сам делал, по-другому быть не могло, — нервно смеëтся Хван. ⠀В Ликсе всё замирает. Он осторожно берёт кольцо в руки, рассматривает его, как самое прекрасное произведение искусства на свете. И ни одно драгоценное кольцо, усыпанное тяжëлыми бриллиантами, не будет стоить для него хотя бы половину от этого. — А что это? — указывает он на вьющуюся полоску, пущенную по центру кольца лозой. — Это... моя веточка. ⠀Феликс надевает кольцо. И делает ему ещё один сюрприз: самую счастливую улыбку в мире, каких Хëнджин тоже не видел. Он видел истеричные, маниакальные, обречëнные. Видел чутка радостные. Но не такие, как та, что дарит Феликс. — А это, — Ликс укладывает ноготки на грудь Хвана и не царапается, — моя бабочка. — Ты меня ножом в чате заколол, помнишь? ⠀Хëнджина вновь отпускает от всего плохого, когда появляется Феликс. Он должен благодарить его просто за то, что тот существует. Но вместо благодарностей он хочет поцеловать его. Хочет ощутить вкус сахара и нежных бутонов на кувшинках. Сжать его глотку, впиться так, чтобы кружило голову. Так, чтобы задохнуться до комы. И остаться в ней навечно. — Никогда не заколю, — клянëтся Ликс и целует его сам. ⠀Устать от его внезапности невозможно. Хëнджину чудится, что Феликс читает его мысли. Заранее угадывает каждую и воплощает её в реальность. Ту, в которой они не должны были встречаться, но всё равно нашлись. В которой они могут целоваться за гаражами, прячась от всех тягот, что никогда не пробьются к ним, пока они вдвоём. Феликс мажет по его губам, охватывает шею до пульсирующих мурашек. И прикусывает через поцелуй, напоминая о своей всё равно сучьей природе, против которой не пойти. Но против всего остального они пойти могут. Хëнджин проскальзывает по его спине, цепляется за неё, как за единственный якорь, удерживающий от острых скал. И в то же время сам на них напарывается, позволяя Феликсу себя любить. Позволяя себе тонуть в нём. ⠀Им не хватает. Они не отстраняются, когда хочется вдохнуть, а продолжают мучить друг друга, углубляя поцелуй. Хëнджин ныряет языком в его рот и обводит нëбо, сплетается с языком Феликса и резко кусает его. Сильно, с первородным голодом. Он вонзается когтями в шёлк и разворачивается. Теперь уже он вжимает Ликса в грязный лист металла. И их это не смущает. Только бы это не сон. Шипя в его горло, Хëнджин впивает клыки уже ему в губы, слизывает с них влагу и смешивает их слюну, стараясь насытиться. Этого они не смогут. Их поцелуй остаëтся в памяти чем-то грубым и нежным одновременно. Они оба отталкивают друг друга в одну и ту же секунду. Дышат громко и часто. Но глазами больше не пересекаются. ⠀Бряцкает в душах. В тех, которые принимают истину: они не могут друг без друга. Им нужно переплетаться, нужно подпитываться, насыщаться светом, распустившимся в их ненависти. Хëнджин сходит с ума, когда ему мерещится калейдоскопное сияние перед глазами и губы Феликса на его собственных. Лечиться он больше не собирается. Намного приятнее смотреть на Ликса, у которого тоже слетает крыша от прохлады кольца на среднем пальце и послевкусия их слияния. — Тебе пора, не задерживайся, — Хëнджин отступает, хотя всё его тело противится, он хочет надышаться им так, чтобы навсегда. ⠀После поцелуя Феликсу взаправду хочется глотать табак и он определëнно так и сделает, ведь, вернувшись в свой район, купит пачку самых недорогих сигарет с мятой и как следует распробует их. Жаль, он не помнит, какие курит сам Хëнджин, — нашёл бы именно их. — Прогоняешь меня? — он теребит пальцами кольцо и грустно улыбается; как его можно прогонять? ⠀Вспоминая, как Феликс чëтко бьëт в бочину, Хëнджин усмехается. — Посылаю, блондиночка, проваливай давай с моих дворов, — он смеëтся, тихо и зажато. — Бегу и падаю с каблучков, мотылëчек, — играюче отвечает Феликс и от него уличное прозвище Хëнджина звучит совершенно по-иному. ⠀Но «бабочка» нравится ему сильнее. ⠀Феликс оставляет этой бабочке карманный звездопад и покидает её. А Хëнджин провожает его глазами и вскоре сам оставляет грохочущие гаражи за спиной. Он проползает вереницы панельных домов, разграбленные магазинчики. Всё, что окружает его, безобразно, как ни крути. Среди этого хауса и разрухи из хорошего только калейдоскоп, остатки вишни в гигиеничке и ещё Бан Чан, по которому Хван уже изнемогает. Дубак селится под суставы, иней расцветает на бровинках. Отражается в радужках и они будто становятся не такими тëмными, но это всего лишь игра воображения. Ими Хëнджин обводит бардак вокруг. ⠀На секунду кажется, что кто-то наблюдает за ним. Пристально выслеживает из-за углов и хилых деревьев с изогнутыми лапами, которые так и норовят схватить и утащить, распять под стволом старого орешника и засыпать сухой землëй. Кто-то выслеживает, хочет сожрать, пугающе лижет пасть. Но это тоже просто воображение. Кому Хëнджин сдался? ⠀Разве что Феликсу. ⠀Он заворачивает к себе во двор, с придыханием волочится по ступенькам, которые словно возрастают на метр и тихо ныряет в квартирку, усеянную крупицами кофе у плинтусов. Раньше здесь пахло ещё и лавандовым маслом, которым Соджин натирала воротнички своих кофт, как духами. Теперь несëт лишь прогорклым порошком, смолой и чем-то травянистым. А ещё тухлым сероводородом. Хëнджин вяло фыркает. ⠀Крадясь до спальни, он понимает, что не нужен даже матери. ⠀Не слыша её сопения и усталого похрапывания, он подходит к креслу, на котором она крючится, как выброшенная марионетка. И никто не тянет за ниточки. — Мам? — Хëнджин подталкивает её в плечо. ⠀Впервые ему хочется разбудить еë, чтобы она перелегла на диван и не ломала шею. Но позвоночник хотя бы цел. — Мама! — сын трясëт её целую минуту, пока не опадает осенним остролистом на пол в её ступни. ⠀Нецелым оказывается сердце, остановившееся из-за переутомления, стресса и истощения. В больнице Хëнджину скажут, что Хван Соджин была хорошей женщиной и матерью, скажут, что им жаль. Но Хëнджин не поверит ни в то, ни в другое. Как женщина она была той, что себя не берегла. Плохо. Как мать — той, что дала только низкую осыпающуюся крышу над головой и забыла о ребëнке, когда ему стукнуло десять, — возраст взросления в Скверне. Плохо. А умерших здесь никому и никогда не жаль, это сухая обыденность. Хëнджин благодарен ей лишь за то, что она умерла от того, что трудилась, а не от ЗППП или цирроза. ⠀Слëз не будет. Так он думал. Но на похоронах матери в тряпичном мешке среди пары коллег с завода ему внезапно стало жаль. Что она такого сделала, чтобы вдруг взять и умереть, вернувшись домой после смены? Что она могла бы сделать, если бы они поговорили и отпустили обиды? Какие у Хëнджина вообще были обиды? Здесь ни матери, ни отцы не покупают детям игрушек, не нянчатся с ними в детстве, не читают сказок и не готовят вкусные блинчики с джемом на завтрак. У него нет на неё обид. Она была такой же, как все остальные. Молчаливой, замкнутой, дающей гроши на перекус в школе до того, как Хëнджин поступил и начал получать такие же гроши стипендии. Соджин не делала ему еды, он учился сам, глядя на её потуги. Она не била его всем, что попадалось под руку. Она порой кричала, но совсем недолго. Она не давала ему советов и не объясняла, что хорошо, а что плохо. Но она называла его «Джинни» и смотрела с ним в окно, не ругаясь на то, что сын закурил в средних классах. ⠀Хëнджин не хотел её расстраивать. Даже хотел сесть с ней за стол, намешать кофе и рассказать ей, как он изменился. Как он захотел жить. Поздно. И Хëнджин знает, что, если бы он вернулся домой раньше, то этого поздно бы не случилось. — Прости, — роняет он себе под нос и слизывает кристальную слезинку с разбитой щеки. ⠀Натягивает капюшон почти до носа, лишь бы не показаться остальным. Соджин. Мама. Сердце покалывает. Он не успел. Не рассказал ей о том, что Элизиум подсвечивается изящными вывесками и витиеватыми фонарями, что там таскают этих чëртовых мелких собачек в сумочках, что там есть кофейни с огромными меню. Он так и не сказал ей о том, что Элизиум красивый не только с их балкона, что он был там и видел собственными глазами, в которых отражались яркие огни белого, голубого и мятного. ⠀Когда Хëнджин остаëтся среди табличек в одиночестве, он присаживается у кучки земли и касается её ладонью. Почему так тяжело? Он не знает. Сыпит кофе из стеклянной банки на рыхлую почву. Молчит и удерживает капли, что всё равно проливаются по свежим царапинам и пухлым синякам. Он хочет надеяться, что сейчас мама окажется за его спиной, прохладно позовëт домой, а он подорвëтся и обнимет её. Но этого не случается. И домой Хëнджин уходит один. ⠀А есть ли у него дом? ⠀Это же просто газобетоновая коробка с картонными стенами, через каждую из которых слышатся крики, ругань и рыдания. Не в такой дом Хëнджин хочет возвращаться. ⠀Зайдя в крошечный магазинчик с полупустыми холодильниками, он отдаëт горсть монеток на бутылку соджу и слоняется по улицам. Знает каждую наизусть. Пьëт с горла и морщится. Гадко. Хëнджин отпинывает осколки и крышки из алюминия под ногами. Он пытается найти хоть одну живую ромашку, хотя бы росток, но они все тоже скончались. С каждым глотком косые граффити на стенах расплываются и он видит уже не надписи и рожицы, а угрозы и монстров, какие водятся под детскими кроватями. Они нашëптывают Хвану, что он тоже скоро умрëт. И тот начинает верить. Но вертит лбом и опять видит корявые рисунки из баллончиковой краски. ⠀Слева показывается домик Чана. Хëнджин заворачивает к нему, скребëтся в окно и сплëвывает под него кислящий привкус брожения. Темнеет. И Хëнджин удивляется тому, что носится по району с полудня. Дни весной удлиняются. Где угодно, но только не здесь. — Что тебе надо? — хрипло спрашивает Бан Чан из-за запертого стеклопакета. ⠀Хëнджин хочет рассказать ему всё. И про Феликса, и про свою мать, и про то, как ему жаль. По-настоящему, а не по-врачебному. Он роняет бутылку, отскакивает от неё, как испугавшаяся кошка от брошенного ей мусорного пакета. А потом стонет из-за того, что ему отдаëт болью в израненное туловище. — Поболтать хочу, — отвечает он, но не смотрит на друга. ⠀Опасно. И стыдно. И всегда будет опасно и стыдно. — А я не хочу. ⠀В грудь Хëнджина попадает заряд молнии. Он дëргается и видит, как Чан зашторивает комнату дырявым прожжëнным тюлем. И сейчас, оставшись в одиночестве, он признаëт, что всегда был тварью, к которой никогда не потянутся. Парадокс Хван Хëнджина. Девушки могут засматриваться на него и считать симпатичным, парни могут признавать, что он хорош в драках. Люди, наверное, могут любить его, неимоверно. Но тянуться к нему они никогда не станут. Потому что Хëнджин отторгнет сам и потонет в своём штормящем океане. С ним всё понятно, потому что себя он понимает слишком поздно. И объясняет это другим тоже. ⠀И в свой дом, который не дом, а просто нора, вырытая в катакомбах тоски, он уходит именно с этой мыслью. Он хочет всё исправить. Хëнджин сделает это, попытается, вложит всего себя. Отдохнëт ещё немного. Совсем чуть-чуть. Примет реальность. И опять постучится в форточку Чана, опять встретится с Феликсом, изобьëт Хонджуна, который видится ему в каждом окне. Он ототрëт пепел с джинсов, сорвëт корки крови с кожи. И всё сделает. Он больше не станет смотреть на то, как его существование обращается в руины. ⠀Хëнджин достаëт калейдоскоп из еловой олимпийки и подносит его к тучам. «...у вас совсем не видно звëзд...» — повторяет мальчик из Рая в его голове и Хван готов разреветься от его голоса, который слышится ему так, словно он всё ещё перед ним, — «поэтому я покажу их тебе сам». Спасение для Хëнджина находится в маленьких осколках призмы. Феликс, когда он нежный, кажется ему чем-то несуществующим. За что он получил от него такой подарок? За что он почувствовал эту бережную заботу? Лучше бы Ликс и дальше хлестал его кулаками. Такое Хëнджин запросто представит. А вот ласка заводит его в тупик. Долго ли она продлится? Когда они в следующий раз сойдутся в колотящей ссоре? Такие вопросы Хëнджин игнорирует. Просто вглядывается в радужные фигурки калейдоскопа и идёт дальше. Но всё равно пугается того, что снисходительность Феликса к нему закончится. И того, что на него опять пялятся из-под кирпичей, из-за столбов, из-за лысых кустов. Но, глядя в ответ, убеждается, что это такой же обман зрения, как и созвездия в трубке. ⠀Ноздри жжëт. Теперь фантазия подкидывает вонь чего-то прогорающего, как жëлтый цветок, что Хван когда-то сжëг у ворот Ликса. Роговицы слезятся. Может, это всë-таки по-настоящему? Шальные подростки опять балуются с петардами или жгут траву, которая уже давно убита пасмурным небом и духотой. Дождь её не спасает. А ведь когда-то здесь росли ирисы и нарциссы. Хëнджин не видел, но ему хочется так думать. Аромат цветов приятнее гари. Он старается придумать его себе, невольно вспоминая локоны Феликса, но всё равно чует лишь пепел и расплавляющиеся обои. ⠀Дым. ⠀Ядрëный стойкий дым, который въестся в воздух ещё на долгие недели. ⠀Про него быстро забудут, потому что просто привыкнут. ⠀Хëнджин не привыкнет. ⠀Он видит клубы чëрного чада, сливающиеся с полотном ночи, и срывается бежать. К небу тянутся столбы из его дома. Хван влетает во двор. Столбы из его окна. ⠀Багровое пламя вырывается с балкона, пожирает скрипучую мебель, книги с тетрадями, затасканную одежду и наконец-то настроенную гитару. Паника окатывает Хëнджина метелью, стягивает его стальными звеньями. Он тянется к телефону и вызывает пожарных, от которых нет толку. Они приедут тогда, когда будет поздно. Уже поздно. Опять. Уже нечего ни тушить, ни возрождать из копоти. Хëнджин опаздывает дважды. И теряет всё. Он не может дышать и чувствует, как из-под ног злорадно убегает вся опора. Хохочет в его спину, когда он падает на колени. «Приедь» он пишет уже двум людям. Один он с этим не справится. ⠀Хëнджин уже никогда не привыкнет жить в одиночку. ⠀Это тяжело. Это рубит его на куски и плюëтся в них ядовитыми харчками. Хëнджин смотрит на то, как пылает его юность. Такой себе дом, честно. Но он вырос здесь. Он ненавидел сюда приходить, боялся здесь засыпать. Но он сука задышал здесь. А первый истинный вдох он совершил не один. Лицо сводит от того, как широко раскрыты две дыры, наблюдающие за становлением такой же на месте его комнаты. Ему больше негде спать, нечего есть, не во что одеваться. В глубине души он, может, и мечтал, чтобы всё это сгорело синим пожаром вместе с ним самим. Только эту мечту он похоронил ещё давно. А его новая прямо сейчас задыхается внутри него. ⠀Хëнджин больше не сомневается в том, что на него смотрят с той же ненавистью, с которой он таскался прежде. Он оглядывается, но мир перед ним заливается чернотой. ⠀Последнее, что он слышит, — выстрел, что отправляет его в Ад, где ему и место.