Глава 11. Коты скорбят над задохнувшимся пепелищем.

⠀Феликс не думает ни о чëм, когда получает от Хëнджина его проклятое «приедь». Он садится в Рендж Ровер и выжимает газ до предела. Сколько всего он хочет ему сказать, как сильно он хочет вжаться в его грудь и покурить вместе с ним те сигареты, которые всё-таки купил и которыми балуется весь сегодняшний день, думая о чужих губах. Сколько всего он сказать не сможет... Он глупо улыбается и срывает с себя эту улыбку, когда видит её блеск в отражении на лобовом стекле. Слишком счастливая. Но Феликс правда счастлив. Он изнемогает без Хëнджина, хочет как можно скорее почувствовать его запах и коснуться извечно холодных ладоней, чтобы согреть своими. Его тоска переходит любые грани. И он понимает, что впервые влюбился по-настоящему. ⠀И его не волнует, что он влюбился в труп, сшитый из безвыходной пустоты. ⠀Ведь он соврал о том, что Хëнджин неисправим. Он сорвал о том, что Хëнджин слабый. Соврал о том, что Хëнджин не борется. Да, когда-то это было правдой. Но Феликс выдыхает, потому что теперь правда такова: Хëнджин исправляет свою слабость и борется с ней, не щадя себя. Феликс видит. Знает. Чувствует. Любит. ⠀Кем бы он был без Хëнджина? Без этого конченного ублюдка из нищего захолустья. Без этого высокомерного, жестокого и грубого дьявола. Без этого запутавшегося дурака, впервые столкнувшегося с чувствами. С теми, которые сильнее ненависти. Феликс без него остался бы таким же. Он бы окончил колледж и писал новостные сводки о жизни, зная, что у кого-то она яркая, интересная и вкусная. А у него всего лишь приемлемая, пусть в ней и есть всё то, чего нет у Хвана. Но это всё ему не нужно, если нет Хвана. ⠀Он выруливает за черту и опускает окно. Ветер приятно гладит щëки, проникает в салон тяжëлым смрадом чего-то химического, скоропортящегося и старого. Но Феликсу это нравится, если где-то рядом есть Хëнджин. Интересно, если бы Ханбëль встретила свою любовь не в Элизиуме, а в Скверне, она бы осталась здесь? Терпела бы бедность, вонь и грязь ради своего человека? Феликсу кажется, что его мать всё равно бы вырвалась отсюда с любимым. И Феликс жаждет также вырвать Хëнджина отсюда. Потому что самому Хëнджину здесь тяжело. Для него Ликс бы перетерпел, без сомнений. Но он сделает лучше. Он подарит ему настоящее звëздное небо, коктейли, мягкую постель и фонтан с лотосами. От этой мысли он снова лыбится в пустоту. ⠀Феликс проезжает голые стены с кривой шпаклëвкой. Огибает забитые мусорные баки. Сворачивает к скопищу пятиэтажек. И в нём надрывается нечто важное, когда он видит стену дыма, струящуюся, кажется, из дома Хëнджина. Выжав скорость, Ликс молится, чтобы это было не так. Но правда именно сейчас жестока, как никогда. Если Феликс рассчитывал резать катаной ненависти всё, что будет мешать ему идти к истине, то теперь он хочет вонзить остриë в саму эту истину. Огонь плавит рамы окон хвановой квартиры. ⠀Толпа крутится у подъезда. Окружает незнамо кого и вздыхает. Кто-то пьяный вусмерть, кто-то в бреду, кто-то дрожит. Дрожит Феликс. Он выскакивает из машины, хлопая дверью с размаха, и бежит к собравшимся скверным. Пытается протиснуться через их спины, терпит удивлëнные и неодобрительные взгляды и лишь надеется на то, что Хëнджин сейчас не в эпицентре пожара. Он не может его потерять. ⠀Может. ⠀Мысли комкаются и вышвыриваются из головы, как ненужные черновики. Феликс видит перед собой Бан Чана, того высокого и грозного парня с мускулистым телосложением, что пугал Джисона. Узнаëт его по широким рукам и замечает пятно на асфальте. Огромную лужу крови, в которую он сам наступает. Тут же начинает тошнить. Чан дышит по-собачьи от приступа шока. Держит на руках обмякшее тело. Тело в рваных джинсах и изумрудной ветровке. В горле скапливается клубок из колючек. Феликс проглатывает его и дëргает плечо Чана. — Что произошло?! — выкрикивает он и не узнаëт свой голос, в котором закаляется сталь. ⠀Как на широком кольце с веточкой, которое ему подарил Хëнджин, лежащий на руках у своего друга. Он ничего не видит, не слышит, не ощущает. Хëнджина просто нет. Есть только оболочка. — А я блять знаю?! — также утробно орëт Бан Чан в ответ. ⠀Значит, в тот самый миг, когда Хëнджину нужен был хоть кто-нибудь рядом, не оказалось никого. ⠀И у Феликса нет права допустить ошибку сейчас. Он пачкает ëбаные брюки от Prada в крови, разглядывает голову, грудь и живот Хëнджина. Ран нет, если забыть о тех, что он заработал во вчерашней драке. Ожогов тоже. И тогда Феликс опускает взгляд на стекающие реки артериальной жидкости с чужого бедра. Мелкая дырка на джинсах. Не от ножа. От пули. Феликс вспоминает, как Хëнджин писал ему не соваться в Скверну из-за какого-то парня с оружием. Но сейчас думать об этом времени нет. — В него стреляли, — едва выплëвывает Бан Чан, — я сорвался практически сразу, как он написал. Мне недалеко. Выстрел был в ту же секунду, что я во двор заехал, — он откашлевается и сопит носом, сдерживает слëзы, потому что ему «не по-пацански», — целились явно в грудак или голову, но ускакали, как только я появился. Я вызвал скорую и пожарных. — Какая у вас блять скорая?! Не неси чушь! — Феликс набирает чей-то номер, еле попадая по кнопкам. ⠀Он говорит в трубку совсем недолго и Чан удивляется тому, как чëтко этот мальчонка объясняет ситуацию. Как действительно хороший журналист. Без лишней воды и приукрашений. Только сухие факты. И сейчас они помогают Феликсу, как никогда. Факт: Хëнджин истекает кровью от выстрела в бедро. И помощь ему нужна немедленно. — Помоги поднять его, давай к моей машине, — Ликс резко снимает ремень и затягивает жгут выше раны, — поедем в частную больницу, я договорился на палату. ⠀Чан не спрашивает дважды. Он отдаëт контроль Феликсу и вместе они дотаскивают Хëнджина до Рендж Ровера. Нервы в мозгах лопаются, а сам мозг превращается в разжиженное бесформенное месево. Гул в ушах сменяется на звон. И оба надеются, что это не звон колоколов. — Пристегнись, будем нарушать. ⠀Заведя машину, Феликс покидает злосчастный двор и вырывается на кривую дорогу с визжащии скрипом шин. Адреналин подскакивает у обоих. Чан успевает защëлкнуть ремень вздрагивающими пальцами и глубоко выдохнуть. Собрать весь дух, что был при нëм. И осознать, что сейчас уже явно не время для обид. Осознать, что Феликс — спаситель. А он сам станет мстителем. — Спасибо, — тихо выговоривает Чан и чуть не вбивает висок в окно на повороте, — там можно срезать! Заезжай между домов! ⠀Доверившись, Ликс юркает в щель и позволяет Бан Чану стать навигатором. Своеобразное перчëное доверие, вспыхнувшее между ними, кружит разум только сильнее. Возможности богатого и знания бедного. В смешении они дают им кратчайший путь к границе, где Феликс вновь блещет решительностью и умело объезжает застои. А там, где пробок избежать не выходит, он настойчиво вбивает руку в клаксон и сигналит настолько упорно, что барабанные перепонки слышат гудок, когда он уже пропадает. Они превышают скорость в два раза, где-то и в три, не следят за общим потоком, играют со смертью, понимая, что сейчас она может прийти и за ними. Но Феликс в его зверстве намного быстрее. Он изредка поглядывает на зеркало, видит Хëнджина, его лимфу и сукровицу на матовой обивке сидений. И отворачивается, моргая от подступающих слëз. Не сейчас. Не здесь. Никакой слабости. — Если не успеем... — начинает Чан себе под нос, не желая, чтобы Ликс услышал его. ⠀В Чане растекается густое вязкое марево. Так ноет его совесть. Он не должен был гнать Хëнджина. Обязан был принять его. Как друг. Как брат. Как единственный, кому он смог довериться. «Если не успеем, я не смогу извиниться,» — про себя продолжает он и бьëт по подлокотнику до треска. — Успеем! Я ещё должен отпиздить его за штрафы и за то, что напугал! ⠀Автомобиль ревëт и распугивает прохожих. Ни один пешеходный переход не становится преградой для Феликса. Он не пропустит никого, кроме своего Хëнджина к свету. Под солнце. Звëзды можно заменить калейдоскопом. Но солнечный свет он покажет ему наяву. В следующий раз, когда они вместе окажутся в этой машине, Ликс увезëт его туда, где нет ни туч, ни облаков. В это он хочет верить. И верит. ⠀Они тормозят напротив огромного белоснежного здания с лазурными стеклянными панелями вдоль стен. И Феликс, не церемонясь с парковкой, бросает машину прямо возле входа. Его с Чаном сразу встречают суетливые медики. Они сами забирают Хëнджина, укладывают на каталку с мягкой светло-голубой подстилкой, на которую ещё покапывает алым. Феликса никогда не мутило от вида крови. Но сейчас его развозит так сильно, что он готов запихивать пальцы в рот и сам выскребать из себя рвоту. Это та кровь, которую может проливать только он. Ни один бродяга из Скверны не смеет этого делать. Феликс подлавливает себя на мысли о том, что так проявляется его ревность. ⠀С Чаном они провожают Хëнджина до самой операционной и останавливаются лишь тогда, когда двери перед ними закрываются. Феликса уводят для заполнения бланков и Чан остаëтся наедине с давящей на плечи неподъëмным крестом совестью. Он опускается на лавку, кривится от того, как на ней приятно сидеть, да и от всего вокруг: от чистых стен и просторных коридоров до любезных и горящих своим делом сотрудников. Ему даже предлагают кофе и он с трудом отказывает. Не хочет привыкать к хорошему. ⠀«Он мне нравится... сильно,» — Хëнджин сказал ему то, что держал внутри себя все те дни, не спал ночами. Это сказал Хëнджин, который ещё в начале их недо-дружбы кричал: «Да мне вообще никто не нужен, я не потяну никого в своё болото!». Чан чешет голову, сдирая кусочки кожи и пепла. Голос Хвана звучит эхом внутри него. Влюбиться в парня... Бан Чан бы наплевал, будь это кто-нибудь другой, в иной ситуации. Да и с Хëнджином бы не обратил внимания, если бы не вытянул из него такое признание после случившегося в «BLEEP». А сейчас он винит себя, грызëт ногти и хочет пооткусывать их с корнем, чтобы хоть немного ощутить боль своего лучшего друга. ⠀Бан Чан задумывается и полностью отрекается от всего, что окружает его, ныряет к себе же в голову и спрашивает: а нормальна ли однополая любовь? В их мире — точно нет. Но что вообще можно сделать с тем влечением, которое пересиливает любое хладнокровие? Не любить никого и никогда? Раньше Чану казалось, что выжить без любви, — просто, как выкурить сигарету. Сейчас он понимает, что никотин травит. А любовь лечит. Прежде он не сталкивался с влюблëнными друг в друга парнями. Но угроза Феликса за то, что Хëнджин заставил его переживать, как будто вынула из него какой-то блокатор. Их влюблëнность противоречивая и непозволительная. Но они продолжают тянуться друг к другу. И Чан, видя это, постепенно убеждается в их искренности, пусть и дурацкой и пока неполноценной. Он сам же находит им объяснения, оправдания, и не замечает, как начинает верить в них. Вернувшийся Феликс прерывает его немые рассуждения: — Когда он очнëтся, я ему точно в бедро и заеду, — грозится он и сжимает воротник чëрной рубашки. ⠀Чан подскакивает на лавочке и утыкается глазами в прислоняющегося к стене напротив юношу. Феликс выглядит не менее, чем роскошно: ослепительно белые волнистые волосы, спускающиеся по плечам, поблëскивающий шëлк овер-сайз рубашки, серые джинсы-клëш, сверкающие веснушки и какая-то природная грация. Даже бордовые пятна на ткани одежды его не портят. Влюбился бы Хëнджин в эту идеальность, которую когда-то ненавидел? Если противоположности и правда притягиваются, то да. Но что сам Феликс нашёл в Хëнджине, Чан не понимает. Бунтарство, хамство и депрессивность? За это разве можно полюбить? — Так это правда? У вас с Хëном? — с неподдельным любопытством вскидывает бровь Бан Чан. ⠀Окунув ладонь в карман косухи, он находит пачку сигарет от Хëнджина. Она уже пустая, но он её так и не выбросил. И теперь она стала его успокоительным, которое он импульсивно мнëт в руке. — О чём ты? — Феликс зажимается и переступает на другую ногу. — О вашей лав-стори в духе принц и нищий, — шепчет Бан Чан, пытаясь не перебарщивать с напором, но получается так себе. ⠀Феликс прикрывает глаза и садится рядом. Он сжимает лавку со всей силы так, что кожа обтягивает венки на костяшках. Мечется и сомневается. — Он говорил мне о своих чувствах, — Чан смотрит на него в упор и аккуратно кивает, словно говоря о том, что примет всё. ⠀Постарается. — И ты их не одобрил, да? — догадывается Феликс, поворачиваясь к Бан Чану; мутный карий и золотистый цвета пересекаются, — Я не жду, чтобы одобрил хоть кто-то. Я просто не хочу, чтобы он страдал. И я вытерплю любую боль сам, лишь бы хоть немного уменьшить его собственную. ⠀Этого заявления хватает. Чан кивает вновь и легонько похлопывает Ликса по плечу. — Благодаря тебе у него есть шанс либо дальше чувствовать эту боль, либо делить с тобой, — начинает он с большими паузами, подбирая слова, — если бы ты не приехал, всё было бы... намного хуже. ⠀Феликс неожиданно улыбается. Изгиб на его губах кажется очагом радости. Наивной и чистой. Да, он не ждёт, что кто-то одобрит его чувства, но, встретившись хотя бы с каплей этого мнимого одобрения, Ликс сверкает и в ответ стучит по руке Чана. — А если бы ты не приехал, его бы там и пристрели. Один-один. ⠀Усмехнувшись, Бан Чан прикладывается к стене и вспоминает, как они с Хëнджином и другими парнями гонялись по Скверне, трясли задолженные купюры, били и топтали, пили и курили. Ему становится немного легче, когда он приходит к выводу, что никакая мелочь не помешает их дружбе. Ни чувства, ни криво выпущенная пуля, которой помешал Бан Чан, сам того не понимая. Он поговорит с ним, извинится, назовëт себя долбоëбом, а Хëнджин со смехом скажет, что он и сам такой же. Хван справится. Выберется из мрачной пустоши. В этом Чан не сомневается. — Я оплатил ему место здесь. Но не трепитесь об этом у себя, мне пошли на уступку по старой дружбе. Все строки в бланках я не заполню, что с его семьëй, родственниками, документами? — спрашивает Феликс, напряжëнно хмурясь. ⠀А Чан вспоминает, как утром кассирши в супермаркете обсуждали инфаркт Хван Соджин, пробивая ему хлопья по скидке. — Его мать, — стыд Чана бьëт в грудину с новой силой, — она умерла вчера... Ещё и этот пиздец с пожаром, он же доки с собой не таскает, там уже всё сгорело к хуям, — ударив кулаком стену позади, он рычит что-то невнятное. ⠀Ещë бы немного и по мрамору расползлись паутинки трещин. Феликсу хочется добить эту никчëмную плитку. Он никогда не спрашивал Хëнджина о его семье. Теперь и спрашивать не о чем. — Я помогу ему с восстановлением документов. А ты помоги с бумажками здесь, — серьëзнеет Ликс, — мы всё решим. ⠀Бан Чан верит. С горем пополам тащится куда-то в никуда. И заполняет пустующие строки в больничном листе на стойке регистрации. В больнице Скверны такого нет. И ликсового «по-старой дружбе» тоже. Там только по ненависти, без справок и без помощи врачей, способных лишь приложить лëд, дать обезбол и вколоть что-то от вирусов, наверное, обычную воду. Больница и МОРГ там — одно и то же. Чан быстро возвращается под двери операционной больше его собственной комнаты, оглядывается на снующий туда-сюда персонал и щурится от света, который так и тянется к Феликсу, чтобы отразиться и резануть по зрению ещё раз. — Чем он тебя так цепанул? — спрашивает он, поглядывая на эту живую лампочку. — На такие вопросы не существует ответов, — Феликс вздыхает, но всё же продолжает: — сначала это было, как паразит, которого ты из себя выводишь, а он возвращается и лезет так глубоко, что аж выворачивает. А потом он срывается и в этом срыве становится настоящим. И ты видишь уже не червяка, который тебя выжирает, а бабочку, у которой нет цветов рядом. Тогда тебе самому хочется расцвести, чтобы дать ей хотя бы что-то. — Звучит стрëмно, — прыскает Бан Чан, — красноречиво. Но всё равно стрëмно. ⠀Он в шутку ударяет коленку Феликса и они оба сдержанно посмеиваются. Это трудно воспринимать. Даже ещё труднее после замудрëнного ответа, ведь хорошие оценки Чана по литературе в школе — симбиоз шпаргалок и краткосрочной зубрëжки. — Я не то чтобы за или против таких... — Чан запинается, притопывая подошвой по полу, — отношений, но этот твой «расцвет» моему другу жизнь спасает. Поэтому я-то ужиться с этим попробую. Но ты правда думаешь, что у вас что-то получится, если вы буквально палка о двух концах? — Если Хëнджин сам не переломит эту палку, — Феликс проводит пальцем по кольцу и цепляется ногтем за гравировку, — я сделаю всё, чтобы получилось. ⠀«Хëнджин не переломит,» — думает Чан и уже хочет это озвучить, как вдруг из операционной выходит доктор с уставшим видом. В Бан Чане всё сжимается, а Феликс почти подпрыгивает к мужчине в белом халате. Каждого защемляет. — Состояние стабильное, — выдыхает врач, а вместе с ним и все собравшиеся, — пуля не задела бедренную артерию, застряла у кости. Мы извлекли её без особого труда. Ваш юный господин потерял много крови, но о ране через пару месяцев даже не вспомнит, — улыбнувшись, он легко кланяется. — Господи, да это же ахуенно! — кличет Чан и мгновенно прокашлевается, заглушая свой крик, — спасибо вам. — Судя по всему, траектория выстрела была нарушена, он не выглядит, как прицельный. Я в ваше дело лезть не буду, раз вы так настойчиво попросили, господин Ли, но в следующий раз буду обязан вызвать полицию. ⠀Кивнув, Феликс сгибается в глубоком поклоне и о чëм-то перешëптывается с мужчиной. И Чан догадывается, что он заминает это дело. Чтобы не навлечь проблемы ни на Хëнджина, ни на и так втревоженный уклад Скверны. Но не догадывается о том, что Феликс сам его не просто встревожит, а рискнëт разрушить. — Его переведут в палату через час, сможете навестить, но совсем ненадолго, лишнее беспокойство ему не нужно, — объясняет врач. ⠀Каждое его слово разжëвывается и проигрывается по несколько раз и в Феликсе, и в Бан Чане. Они оба выдыхают и оседают на лавку, оставаясь вдвоём. — Когда его выпишут? — Чан снова впивается клыками в ноготь на большом пальце и пытает Ликса проницательным взглядом. — От трëх до пяти дней, в лучшем случае. Я могу организовать преждевременную выписку на третий, но под личную ответственность и с соблюдением всех условий для восстановления, — тараторит Феликс, поглядывая в несуществующую точку пространства перед собой. ⠀У Бан Чана начинает болеть голова от быстрой речи без матов. Он массирует лоб и вяло уточняет: — А если по-человечески? — Я заберу его к себе.

***

⠀Ноги сводит так, словно их не существует. Что-то колючее протекает через сосуды, разрывает их. Рассудок уплывает крохотным островком и Хëнджин не может его догнать. Не может пошевелиться. Больно. Он открывает глаза и хочет сразу же закрыть их обратно, видя перед собой светящееся белëсое полотно. Это всë-таки конец? Хëнджин уверен, что да. Перед ним проносятся обветшалые домишки, безбашенная улыбка Бан Чана и поцелуи с Феликсом. Неужели этого больше не будет? Как же пульсирует в затылке. Озноб скручивает каждую конечность. Постепенно к нему возвращается чувствительность. Кажется, до адских ворот придëтся шнырять пешком. ⠀Он пытается дëрнуть хотя бы мизинцем. Режущее ощущение рассекает кости топором. Хëнджин напрягает зрение. И свет вдруг уходит. Рассеивается, смягчается. К белому пятну прибавляются очертания полос на потолке, длинных ламп и стен. Хëнджин не сразу соображает, что он может дышать. Он делает это рефлекторно. Остаточная привычка организма. Но воздух слишком вкусный, свежий, с послевкусием спирта. Не из пива и соджу в Скверне. Настоящего медицинского спирта. Так, наверное, демоны пируют после кары над грешниками. Только вот они не хохочут ему в уши. И госпожа Смерть не вздыхает над его окоченевшим телом. Хëнджин хочет пить. Странное желание для того, кто умер. Он присматривается упорнее, пытается повернуть голову. И к нему приходит движение, хоть и с трудом. Сбоку стоит какая-то штука с трубкой, подсоединëнной к его запястью иглой. Хëнджин внезапно чувствует еë внутри плоти и хочет выдернуть, но на это сил ему не хватает. Он в больнице. Но больница Скверны совсем не светлая. Там всё выкрашено зелëнкой, воняет чем-то трупным и заветрившимся. Значит, это всë-таки чистилище. Промежуточная точка перед полным забвением. И всё равно хочется воды. ⠀Когда входит Бан Чан, он только убеждается в своей гибели. Силится вспомнить, как это было. Находит в голове картинку со своей полыхающей однушкой и звук хлопка. Выстрел? Вроде бы. Интересно, куда попала эта блядская пуля, перепортившая ему все планы на метаморфозное бытие, в которое он только вцепился зубами от желания подчинить себе, а не подчиняться самому и уныло ждать, пока оно закончится. — Бро, — у Чана подозрительно живой голос. ⠀Хëнджин списывает это на глупый розыгрыш собственного сознания, что так и не может принять свою кончину. А Бан Чан задаëт ему самый дурацкий вопрос, от которого даже смешно, но смеяться тоже больно: — Ты живой? ⠀Что за бред. Гниющая психика издевается так искусно, что Хëнджин понуро прикрывает глаза. — А, ну судя по этой пиликающей штуке, вроде бы да, — Чан усмехается, тыкая в экран кардиомонитора. ⠀В Хëнджина будто стреляют снова. Он поворачивается к прибору и размеренные сигналы доносятся до него сквозь пелену. — Я живой? — спрашивает уже он сам, боясь, что и это выдумка искалеченного подсознания. — Прикинь! — Чан ослепляет радостным оскалом. ⠀Хван опять щурится от яркости вокруг и вспоминает, с какой надменностью друг прогонял его дважды. Отрекал от себя. Жестоко, но ожидаемо. А теперь он стоит рядом и еле сдерживается, чтобы не наброситься с объятиями. Нет, это всё точно нереально. — Ты типа галлюцинация? — похрипывает он и начинает шевелить пальцами уже без труда. ⠀Первыми пробуждаются руки и затëкшая шея. Ноги всё ещё жутко теребят незримые иголки. Одну. В бедре. — А галлюцинация так может? — Бан Чан ухмыляется и щëлкает по лбу Хëнджина. ⠀Вполне ощутимо и реально. Хван улавливает привычный чановский аромат из выжженного табака, сухой травы, пота и искусственной кожи. — Ау... — он трëт оставшийся от дружеского щелбана след, но всё равно не понимает: — А где я? И ты-то почему здесь?... Ты же злился. И что с моим домом? Где... — Хëнджин замирает, когда вспоминает Феликса. ⠀Он сам догадывается, что лежит в палате где-то в Элизиуме, но каким образом его сюда впустили и сколько ему нужно будет отработать на заводе, чтобы покрыть лечение, — загадки, которые даже разгадывать не хочется. Чан опускается на стул рядом и сжимает руку с подключëнным катетером. — Слишком много вопросов, Хëн. — А радужный крокодил там, в углу, это нормально? — недоумевает Хван и Бан Чан рвëтся приступом смеха от его посленаркозного бреда. — Ты в больнице, в Элизиуме, — подтверждает его мысли, — мы привезли тебя сюда с Феликсом, он договорился с врачами. Позлиться я ещё успею. А вот дом... вряд ли пожарные успели что-то сделать, — рассказывает он и похлопывает по хвановой ладони. — А крокодил? — Хëнджин трëт веки и, проморгавшись, уже не видит его, нервно ухмыляясь с самого себя, — Где Феликс? ⠀Единственный важный вопрос для него. Где тот, благодаря кому он ещё не сдох на металлическом столе в своих трущобах? — Ушëл куда-то, сказал вернëтся и скоро зайдëт к тебе, — Чан прикусывает губы и выдавливает на ни косую улыбку, — он не так уж и плох. — В смысле? — басит Хëнджин и смотрит на него в упор. — Я пиздец как на очко присел. Заезжаю к тебе во двор и тут же выстрел. К тебе подбегаю — ты без сознания. Я набираю всем службам, которым только можно блять, — он рассказывает импульсивно, жестикулируя так, что у Хëнджина двоится в глазах, но не успокаивается, — и буквально через минуты две пригоняет Феликс. Он там так раскомандовался, сразу же тебе ногу перевязал, ну и мы давай тебя в машину, вылетаем на дорогу. Этот монстр водит, как в Форсаже, я тебе клянусь. Мы доехали и тебя сразу в операционку повезли. ⠀Хван хихикает, вникая во все детали истории. Феликс приехал. Приехал ради него, просто из-за одного смс без каких-либо подробностей. В Хëнджине смешиваются гордость и умиление. — И вы типа... подружились? — в ответ обхватывая чужую руку, подкалывает он, как когда-то сам Чан. — Не, ну это громко сказано, конечно, — пафосно вздохнув, Бан Чан кривится, — но не уважать его за то, что он тебе скопытиться не дал, я просто не могу. ⠀Прикрыв глаза, Хëнджин ненадолго притихает. Он пытается сформулировать ещё один вопрос, который гложет его не меньше Феликса. Но все варианты звучат нелепо. — Мы всё ещё друзья? — выдавливает он с мольбой и надеждой. — Ну. Я хотел перетереть с тобой, ещё когда ты пришёл, — признаëтся Бан Чан, — но просто не смог. И когда ты написал, я понял, что гордость пора послать нахуй, потому что ты по приколу мне такие «многословные» сообщения не кидаешь, — он тихо посмеивается и роняет лицо в пол, — и мне жаль твою маму, Хëн. ⠀Мелко кивнув, Хëнджин в отместку стукает его по лбу и с облегчением утопает в мягкой подушке. — Но ебаться с парнем — это полнейшее очко, — шутит Чан, легко ударяя его по плечу. — Не ебался я ни с кем. Он просто нравится мне и всё. Я даже не знаю, получится ли у нас что-то. И нравлюсь ли ему я вообще... ⠀«Нравишься, долбоëб!» — хочет ответить Чан, но его опять обрывает вошедшая медсестра. Она мягко говорит о том, что время посещения для него истекло, и ему приходится подняться, напоследок сказав лишь: «Поправляйся!». Хëнджин угукает и поглядывает, как медсестра копошится с капельницей. Она спрашивает у него о самочувствии, объясняет, что произошло на непонятном для Хвана медицинском языке и, поклонившись, уходит. ⠀В одиночестве он пытается уложить и осознать всё то, что разом свалилось на него лавиной. И ему страшно, что из этого сугроба он выбраться уже не сможет. А потом твердит сам себе, что он должен. Раз единожды Хëнджин уже избежал своего конца, то сможет и дважды. Умирать ему нельзя. Ещё нужно увидеть Феликса. Все мысли снова сводятся к этому белокурому красавчику. И Хëнджин тает в них, уже думает, как засосëт его при встрече, и плевать, как это будет выглядеть со стороны. Он изнывает во всём этом праздном великолепии больничной палаты. Слишком помпезно. Без Ликса сия великолепие его напрягает. Хëнджин невольно крутится в постели и тсыкает из-за того, что она чертовски удобная. А у него больше нет даже привычного твëрдого куска матраса и трещащей кровати, что вот-вот треснет под весом больше пылинки и расколется надвое. Треснула она от пожара. Куда ему теперь идти? Можно напроситься к Чану, но оставаться у него слишком долго явно не получится. Придëтся устроиться в какой-нибудь магазинчик и избивать наглых детишек, ворующих резиновое мясо и рис с жучками. Пожалуй, вполне правдоподобно. А потом Хëнджин выпустится из колледжа и пойдëт на металлокомбинат на окраине Скверны. Два пути: спиться и надышаться химикатами. Оба ведут к могиле в сорок лет, и то, если повезёт. Но Хëнджин больше так не хочет. ⠀Он хочет делать украшения. Наивное ребяческое желание, которое в его мире неисполнимо. Хван ещё сильнее склоняется к плану проработать на заводе лет пять, подкопить денег и уехать куда-нибудь подальше отсюда, в тихий уютный городок с ювелирным магазинчиком, в который он и устроится. И он унывает от того, что никак не может вписать во всë это Феликса. Богатого, амбициозного журналиста, который из своего райского уголка явно не уедет. Он пытается придумать себе иную развилку. Осесть где-нибудь в Элизиуме? Тогда на заводе придëтся загибаться все тридцать пять лет. Вдруг Хëнджин вспоминает про страховку, что этот поганый цех выплачивает семьям и детям по потере кормильца. Подсуетиться с бумагами и у него будет такая же. Единственное, на что их металлургия не скупится, — посмертные выплаты. И этих денег ему, возможно, хватит на что-то существенное. Поток раздумий прерывается распахнувшейся дверью. ⠀Феликс молчит. Не смотрит на него. Тихо заходит в палату и подселяет на столик у койки пышный букет из ромашек в резной вазе. У Хëнджина пустеет голова. Он смотрит на него и не может выжать из себя ни единого слова. Феликс теряется точно также. Подсаживается рядом и укрывает его руку дрожащими фалангами. Самое тëплое одеяльце из всех возможных. — Ты такой идиот, Хëнджин, — шепчет он и валится щекой к своим же трясущимся пальцам. ⠀Хван чувствует жар не от температуры. А от этого парнишки, вцепившегося в него обречëнной хваткой. — Ты тоже придурок, Феликс, — отвечает он и проводит по манящим волосам из снежинок и жемчуга. ⠀На этом их разговор и заканчивается. Хëнджин поглядывает на ромашки, гладит макушку Ликса и растягивает эту идиллию на подольше. Пышные мелкие цветки приятно пахнут сдержанной сладостью, а Феликс пахнет парфюмом и переживаниями. Кажется, он так и засыпает под его боком. И ничего больше Хвану не нужно. Он не решается ни позвать, ни прижать поближе. Боится нарушить тот краткий покой, что наконец окутывает его волшебной истомой. — Я заберу тебя отсюда, — тихо проговаривает Ликс. ⠀Но Хëнджин его не слышит. У него нет сил ни на что, кроме наслаждения этими минутами упоения. Он всё ещё толком не верит, что Феликс рядом. Надо же, как сильно этот мальчик похож на нечто фантастическое. Придуманное от безнадëжности. Приходится заставлять себя поверить. Потому что, если это всë-таки не по-настоящему, то Хëнджин вновь вернëтся к той тоске, коя его изрядно достала. Нет. Феликс настоящий. Феликс здесь, касается его, что-то говорит, светится и тихонько хнычет. А Хëнджин этого слушать не хочет. Он убеждается в том, что эти слëзы и есть Ад. И Хван сразится с Сатаной, перебьëт всех дьяволов и разрушит трон из крови и страданий. Чтобы видеть лишь искромëтную улыбку, которую можно только беречь и тщательно выцеловывать.

***

⠀Бан Чан возвращается в Скверну с тревогой и вместо привычной гробовой тишины она встречает его визгами и улюлюканиями. Но она никогда не блистала таким изобилием шума. Его можно было обрести разве что в «BLEEP», в который путь пока заказан. Пешая дорога по усеянным дыханием перекрëсткам Элизиума сменяется не на серость. А на черноту, янтарь и погромы. Здесь громко настолько, что уши иссыхают. Кто-то носится по дорогам, орëт во всю глотку и мерзко пищит. ⠀В апогее безрассудства Чан вылавливает фигуру Хонджуна с баллончиком бордовой краски. Тот сидит на корточках у самой черты и с высунутым языком вычерчивает что-то поверх асфальта. Наклонившись, Чан разглядывает косые буквы, сложенные в огромную надпись через всю дорогу: «ПАВЛИНАМ СЮДА ДОРОГИ НЕТ!». Каждый мазок словно источает огонь и подтекает мясистой жижей. Протест. Удача, желания, надежды и амбиции никогда не бывают на стороне здешних стервятников. Они грызут объедки, умываются ржавчиной и воруют сигареты с магазинов, чтобы перепродавать детишкам с крошечной уценкой и получить от этого хоть какие-то копейки. Шансы не машут им, зазывая к свету. Они сами толкают во мрак. И когда мрак принимает другой свет, свечение пожара, Чан ужасается. — О-о-о! Волчонок Чанни припëрся! — Хонджун поднимается и с широченной улыбкой обнимает его, — А мы уже думали, что эти петушары и тебе мозги промоют. Ну, подлатали там нашу мусорную мошку? ⠀Бан Чан вскидывает ладони, отталкивая поехавшего юнца подальше от себя. И тот падает на свой же каллиграфический шедевр, пачкая задницу отпечатком краски. — Вы совсем ебанулись?! Что здесь творится? — орëт он, впиваясь взглядом в тело напротив. ⠀Хонджун поднимается, нарочито медлительно. Пихает руки в карманы и не устаëт нализывать ободранные куски кожицы на губах. — Здесь творится отстаивание нашего порядка! ⠀Где-то вдалеке надрывается пожарная машина. Дым больше не устилает тучи над Скверной. И удивительно, что ничего больше Хонджун с его приспешниками не подпалили. Они просто носятся туда-сюда, протягивая вверх бутылки пива, кухонные и канцелярские ножи и огрызки деревяшек с гвоздями. К Чану они не подходят, значит, Хонджун, как вожак, ещё даёт ему возможность на «исправление». Но Бан Чан ничего исправлять не жаждет. — Ты приполз от этих высокомерных богачей и правильно сделал, что без Хвана, молодчина, — скалится Хон и зачëсывает контрастную чëлку назад, — если эта блоха тут появится, я его точно прирежу. А вот тебя терять не хочется, ты ж у нас такой мощный, банки что надо! ⠀Хмурясь от чужого пыла, Чан скрещивает руки на груди и оглядывается ещё раз. Тот, кто ищет выгоду для своих идеалов, способен подмять под себя многих загнанных ребят отсюда. И у этих ребят нет права открывать рот. Нет права думать и иметь мнение, отличное от того, что транслирует Хонджун. Он наверняка собирает молодняк у себя во дворе и, отсиживаясь на стальной скрипящей горке, как в башне, вбивает в каждого гиперболизированные лозунги: «Это наша земля! И мы будем драться за неё! Мы поставим на колени сам Рай!». Чана от такой фантазии выворачивает. Он точно знает, что Хонджун наживается на каждом своём районном брате и не оставляет никому свободы мысли. Мелкий диктатор, которого раздавят, как таракана, что полчищами заполняют тут каждую раковину. В отличие от него Чан способен слушать и принимать правду всех своих друзей. У Хонджуна друзей нет, есть только пустоголовые расходные пешки. — Сегодня мы скромно отмечаем подстрел своей добычи. Хочешь — присоединяйся, не грусти там сильно, — усмехается Хон и отпинывает баллончик под ногами, — всё равно этот пидорас твоей грусти не достоин. У нас кайфовее, Чанни. ⠀Слащавый тон отравляет. Горло прорезает до жгучих ран. И Чан забывает про те раны, что ещё не сошли с него после вчерашнего. Он делает резкий шаг вперёд, подсекая Хонджуна, и хватает его за шею, притягивая поближе к своему гневному лицу. — Пируйте, пока получается. Но, когда завтра вас всех посадят за поджëг и покушение, веселиться вы будете только от того, что вас такие же пидорасы в очко ебут! — выплëвывает он и буквально харкает под затасканные кроссовки Хонджуна. ⠀Нервы на пределе. Они оба ступают по тонкому лезвию клинка, чтобы не задушить друг друга. Чан — от злости. Хонджун — смеха ради. Но преимущество у второго. И даже если Бан Чан соберëт всех своих, перевес на его стороне не окажется. — Ты напрасно думаешь, что полиция будет этим заниматься, — хохочет Хон и хватается за воротник его кожаной куртки, — пускай отлëживается в какой-нибудь крутой клинике, пускай его там зашивают и кормят три раза на дню самым лучшим хавчиком. Но как только его вышвырнут после лечения, никто уже не вспомнит, что был какой-то там Хëнджин с подохшей мамашей, спалëнной квартирой и пулей уже в башке. ⠀Не выдерживая, Чан бьëт его в челюсть локтëм и, не ища себе лишних бед, уходит. По пëстрой надписи он топчется особенно громко. И вскоре исчезает среди ветхих крыш. А Хонджун вправляет себе подбородок и не чувствует ни капли боли из-за выброса гормонов. Теперь он хочет изводить Чана только сильнее. К себе он его не примет, да тот и не пойдёт, но вот издеваться и давить — это своеобразный вид фетиша для Хона. Он разобьëтся об свой же запал, помрëт в какой-нибудь канаве, но напоследок выкосит всё, что успеет. ⠀С этой идеей, Хонджун раскидывается по дороге и громко смеëтся. Останавливает одного из своих пареньков и забирает у него бутылку с алкоголем, хлещет до дна, давится и сблëвывает отвратную субстанцию. Он слизывает её с резцов, продолжая гоготать и сходить с ума. Юношеский максимализм, мания величия, синдром бога, — неважно, что играет внутри него. Важно то, что оно пульсирует столь же бешено, как сердце, и запирает здравый смысл в клетку из костей. Важно то, что Хонджуна в его безумии не остановит ничто.

***

— Как это, будет жить с тобой? — недопонимает Минхо в трубку телефона и прижимает к своей груди щëку Хана. ⠀Феликс звонит ему утром спустя три дня после случившегося с Хëнджином. О произошедшем и Минхо, и Джисон узнают лишь мельком. Смиряются с тем, что у них по-прежнему всё чудесно и замечательно, а вот у друга с его объектом помешательства — страшно и запутанно. — Ну, привет ему что ли, — цедит Минхо и вздыхает прямо в динамик, когда Джисон прикусывает его шею. ⠀Коварный мальчонка. Лезет в самую душу и окрашивает её в мятно-розовый. Он оставляет на коже след от слабого укуса и сразу же целует его, заглаживая вину. А Минхо от этого расплавляется, жмëт только ближе и стискивает руку на чужой талии. — А ты уверен, что он согласится после какой-нибудь своей зассанной комнатки, жить в твоём дворце? Мх... — он не может сдержаться, чувствуя всё новые и новые поцелуи у ключицы, кружащие голову. — У него выбора толком нет, — отвечает Феликс и напрягается, — у тебя всё в порядке? ⠀Всë просто превосходно, но этого Минхо не говорит. Он откидывает голову назад, одним телом моля о продолжении хановых ласк. И Хан продолжает: водит влажными губами по плечу, оставляет блëклые метки на шее и проплывает рукой под футболку. Это сводит с ума. Вздохи Минхо становятся всё громче. — Хо? Джисон с тобой? — смущëнно предполагает Феликс. ⠀И Минхо чувствует, как тот краснеет на другом конце провода, но ответить всё ещё ничего не может. Это делает сам Джисон: — С ним, Ликси, а теперь извини... — он перехватывает телефон и сбрасывает звонок, плавно наклоняясь к лицу Минхо, — есть дела поважнее. ⠀Его игривую улыбку стирает Минхо. Утягивает его в тягучий поцелуй. Мажет губами и проникает в чужие языком. Но в этом жесте нет принуждения или грубости. Только услада, которую они делят на двоих и вгоняют всё глубже и глубже в себя внутривенно. Слабо прикусив Джисона чуть ли не в дëсны, он отстраняется, чтобы теперь одарить вниманием уже его шею и оставить на ней такие же пионовые пятна, прокрасться ниже, к яремной впадине, вылизать её с усердием и спуститься к груди, оттягивая воротник свитера. Он запоминает каждый судорожный стон Хана и заполучает новые, цепляясь зубами за брусничные щëки. Каждое его касание отзывается снизу дрожью. ⠀Джисон тянет ближе, выгибаясь в дугу, и оставляет мокрый мелкий чмок в уголке рта Минхо. Жар одолевает. Примыкая к своему и только своему парню как можно ближе, он утопает в ласках и заползает ладонью на его спину. Оставляет на ней символы принадлежности — тонкие розоватые царапины. И Минхо рычит, терпит то, как влюблëнно его раздирают, и сам же этим упивается. Они оба играют с пламенем, которое то обдаëт приятным холодком, то пятнает ожогами. Джисон сводит немеющие бëдра, обнимая ими Минхо, и оглушает его томными мычаниями. Царапается лишь сильнее. ⠀И, изнемогая в желании большего, Минхо теряет голову. Он позволяет себе самое запретное и грязное, ведёт дорожку слюны по уху Джисона и плавно оседает за его спиной. Опадает рядом одновременно цветущими яблоневыми лепестками и огромной каменной стеной, что раньше была преградой из страхов, но теперь становится опорой и защитой. Минхо впивается в верхние позвонки, оставляя на них багровеющие засосы, и не может насытиться тем вкусом, что течёт прямо в его трахею. Он похож на фруктовый нектар и ароматные душистые травы. В общем на нечто, что Минхо сокрушительно любит. Мягкость и страсть перемешиваются внутри него и он прикасается к Джисону то едва ощутимо и невесомо, то жëстко и до распаляющей боли. Её можно терпеть, в ней можно находить удовольствие. Ли тянет его за бока, плотно удерживая рядом, руки теряются где-то под рёбрами, а зубы прикусывают всё, до чего дотягиваются, от мочки до лопаток. Слыша приглушëнные постанывания, он не хочет останавливаться. Это его зелëный свет. ⠀Минхо тянется к хлопковым тëмным брюкам и Джисон растворяется в неутолимой жажде, стоит ему ощутить, как тонкие приятные пальцы цепляются за их пояс. Настойчиво, но без давления. Минхо и сам трясëтся. Капли их пота смешиваются и из пугающе большой спальни исчезает воздух. Его заменяют их вздохи в унисон. Сердце стучится глубоко в груди, так быстро и громко, что Джисон его слышит. И это сердце Минхо. Его волнение, его тяга, его вожделение. А сердце Хана отвечает взаимностью. Полной и явной. Он сам льнëт к нему и протирается бëдрами о пах. — Ты знал, что ты восхитительный? — спрашивает Минхо бархатистым голосом где-то у щеки, залитой румянцем, — Такой невозможно потрясающий... ⠀Повернув шею, Джисон находит его губы и долго целует их с проникновенной глубиной, пока руки Минхо текут то по скручивающемуся низу живота, то по брюками и резинке боксеров, которые он тянет всё ниже и ниже. И Хана заводит то, как к нему подступаются. Бережно и сдержанно, хотя сам Минхо от этого мучается в готовности когтями разорвать всю его одежду. Он прикусывает его язык внутри своего рта, обводит его своим и зарывается ладонью в волосы Ли, выворачивая руку. Поясницу сводит в судороге. Но он не отстраняется, лишь сильнее давит спиной в тяжело вздымающуюся грудь Минхо, отвечающего и на поцелуй, и на все прихоти Джисона, которые считывает по реакции его тела. ⠀Он стаскивает брюки и бельë, вылизывает его рот, опускается к твердеющему возбуждению. В Минхо разгорается что-то животное. И он повинуется этим инстинктам, сильно сжимая руку у основания плоти Хана. Слышит протяжный стон сквозь поцелуй. Не может и не хочет сдерживаться. Его джинсы и боксеры летят туда же, к низу постели, к вещам Джисона. — Джи, сведи бëдра, — просит он, задыхаясь. ⠀И когда Джисон подчиняется, он плавно ныряет меж них истекающим членом, пачкая предэякулятом и грызя щëку внутри от удовольствия. Он обжигается об Хана всё сильнее, но упорно продолжает двигаться меж упругих ляжек, царапая их также, как тот его спину в самом начале. Рыча ему в шею сзади, Минхо проводит ладонью снизу вверх вдоль всего органа Джисона. И, получая в ответ нарастающие мелодичные стоны, повторяет это раз за разом, ускоряясь и сжимая сильнее. Хан упирается в его пах, извиваясь подобно змее. Минхо — еë заклинатель. ⠀Толчки обретают скорость и резкость. Большой палец потирает чувствительную головку, размазывая капли природной смазки. И в их слиянии нет ничего грязного. Джисон ахает, заглушая звуки об подушку, но Минхо кусает его лопатки. Запрещает лишать себя самого прекрасного звучания на свете. Он вновь скользит по всей его длине, дополняя стоны тихим хлюпанием. Постепенно срывается и уже не может медлить ни с чем. Сам Минхо поднывает вместе с Джисоном, млеет от того, как его ноги сжимаются, и проникает между них яростнее. Скорость увеличивается вместе с пульсом. — Я схожу с ума по тебе, Хо, — растягивает Джисон, взвизгивая и трепеща в его руках. ⠀Льстит так, что Минхо и сам краснеет, но ни на мгновение не замедляется. — Правда, Джи? — игриво спрашивает он и намеренно ускоряет ладонь, обводящую чужой ствол, — Тогда покажи мне самый пик своего безумия. ⠀Это безумие пробивает их двоих током и сшивает воедино колкими разрядами. Джисон держится за ласкующую его руку, как за последнюю связь с этим миром. Но она сама отправляет его в совершенно другой: слащавый, пылкий и похотливый. И в нём ему непомерно хорошо. Он закатывает глаза, гортанно выкрикивая его имя, сильнее напрягает бëдра, сводя Минхо с ума пылающей узостью, и укладывается затылком ему на шею, пропадая в собственном бланженстве. Как же он сохнет по этому танцору, как же растекается от его улыбки, сбивчивого рыка и настроя. Джисон готов кончать уже от того, что Минхо принадлежит ему. Принадлежит и не жалуется, сам цепляется за любую возможность сделать Хану хорошо. Чего ещё можно желать в этой головокружительной и сердцедробительной эйфории? ⠀Разве что ещё парочку пятен от поцелуев, которые Минхо учтиво ему дарит и зализывает, тут же поддувая на них разгорячëнным дыханием. Это ставит точку, играет финальный аккорд в нормальности Джисона. Он выкрикивает будоражащее «Хо!» в последний раз и дико сотрясается в его объятиях. На пальцы Ли стекают белые сгустки спермы, когда Хан кончает с его именем на губам. И Минхо истекает от этого в следующий же миг. Ускоряется до самого предела и замирает, пачкая светлую простынь и бëдра Джисона следами своего оргазма, сошедшего на него богоподобной вспышкой. — Ты удивительный, — пытается отдышаться Минхо, поглаживая его ягодицы, — и я так это люблю, ты не представляешь. ⠀Джисон наконец поворачивается к нему и оба видят, как сильно поалели. Они всматриваются в испарины на лицах друг друга и не могут отвести взгляда. Минхо уже мысленно жалеет о том, что не смог отследить, как именно на хановых щеках появились эти пунцовые следы. — Представляю, потому что люблю точно также, — отвечает Джисон и треплет чужую чëлку с радостной улыбкой. ⠀В этих словах Минхо и находит излечение от всех проблем. А у него и из проблем разве что усталость после хореографии. Джисон — это отдых. Лучше каникул где-нибудь на пляжах, куда родители увозят его каждое лето. Теперь Минхо будет проситься и за Джисона, ведь без него никакие моря ему не нужны. А Джисон будет врать строгой матери о том, что едет отдыхать с самой желанной красоткой из колледжа. Для него эта желанная красотка и есть Ли Минхо. — Как думаешь, Ликс и его ненаглядный до такого уже дошли? — любопытствует Минхо, усыпая поцелуями кончик носа Хана. — Хо! — Джисон играюче стукает его по голове и посмеивается, — Этому ненаглядному на днях ногу прострелили, хоть бы посочувствовал. ⠀По правде Минхо пытается сочувствовать. Просто не хочет задевать Феликса, как друга. Терпимость к Хëнджину вызвана в нём внутренними угрызениями, не больше, не меньше. Сдержанный и спокойный Минхо со своим скептическим настроением коротко кивает. Джисон с его эмпатией и яркими переживаниями кивает в ответ. И оба желают Феликсу лучшего, того же, что есть у них обоих.

***

⠀А Феликс лучшего желать боится. Пытается наполнить себя тем, что у него есть. Он смотрит на Хëнджина, поглядывающего на цветы ромашек каждый день, как на нечто магическое. Тот касается лепестков, проводит по ним с точëной бережностью и даже не дышит на них. Убеждая себя в том, что этот букет настоящий, он проворачивает то же самое и с Феликсом, только его он не трогает. Просто увековечивает в памяти каждую из его веснушек. Хочет попробовать их на вкус, но не решается порочить. Ромашки могут запросто засохнуть от его взгляда. И ему страшно, что такое случится и с Феликсом. Завянет, разложится, погибнет. — Как ты себя чувствуешь? — всё же Ликс не спешит погибать. ⠀Хëнджин думает над вопросом, теряясь в прострации. Когда он смотрит на цветы или на Феликса, ему становится легче. Но, отвлекаясь, он снова ощущает тернистый венок, сковавший швы на ране. — Лучше, — коротко отвечает он, переводя глаза на ту же чëрную блузку Ликса, струящуюся вниз по груди. ⠀До чего же она красива на этом фарфоровом теле. Как и его волосы, она отражает свет от ламп и покрывается бликами-зайчиками. Нет, мелкими кобрами, опутывающими ткань. Хëнджин ухмыляется своим бредням. — Тогда поехали домой? — спрашивает Феликс и перехватывает его пальцы у чарующих ромашек. — У меня больше нет дома, — Хван подрагивает от ощущения его ладони, вечно тëплой. ⠀Дома у него не было никогда. ⠀А сейчас он в тепле Феликса. — Значит, кто-то должен приютить тебя, — Ликс наклоняется ближе и всё также переплетает свои пальцы с хвановыми, ледяными, — и я даже знаю, кто согласится, — подмигивает он. — Я к тебе ни за что не вернусь, дурак, — разомкнув руки, Хëнджин хмурится от своей же лжи. ⠀И Феликса это расстраивает. С ним он перестаëт различать обман от правды. И Хëнджин замечает мелькающую в нём грусть. Винит себя за такое злодеяние и резко цепляется за край чужой рубашки. — Я не то имел ввиду... — заикается он и кривится, представляя своё жалкое лицо в этот миг. — Я знаю, — Феликс кивает и снова начинает поблëскивать, — и это, кстати, не обсуждается. ⠀Хëнджин не отпускает ткань. Почти рвëт её, как когда-то ленту. Почему ему не хочется возразить снова? Он не знает и молчит. Умереть всë-таки проще, чем внушить что-то этому упëртому блондинчику. И Хëнджин умирает каждый раз, когда не видит его рядом. В одиночестве он жаждет его поцелуев, прикосновений, его тела и души полностью, без остатка. А, оказавшись вместе с ним, забывает обо всëм. Ослабевает и эта слабость ему не по вкусу, но одолеть её не получается. Да и бороться с упрямостью Феликса бесполезно. И вот Хëнджин уже едет в такси и обижается на него за то, что бросил и сел на переднее сидение, оставив его, вообще-то раненого и изнывающего, на заднем. Хван показывает эту обиду каждый раз, когда перехватывает взгляд Ликса в зеркале, а тот одними губами шепчет: «не дуйся». Хëнджин дуется ещё больше, пускай это и по-детски. Тогда Феликс тихо хихикает. ⠀Прихрамывая, Хван вылезает из большой чистой машины, которую по его мнению явно обливали дорогущим парфюмом. Но воздух на улице не расслабляет, потому что тоже благоухает чем-то вкусным. И Хëнджин намеренно вспоминает всю палитру отвратительных запахов Скверны, что уже размылись в его сознании. К хорошему нельзя привыкать. Непростительно. — Ты родителям хоть сказал? Или они у тебя в отдельном пентхаусе где-нибудь на Бали живут? — закатывает глаза Хëнджин, пропихивая руки в карманы джинс, выделяющихся на фоне раскинувшейся перед ним виллы дырами и пятнами. — Не драматизируй, Хëнджин, я предупреждал их и, поверь, они будут рады с тобой познакомиться, — Феликс подбирается ближе и стряхивает пылинки с его плеч. — Ты чë им там наплëл? Что я твой богатенький дружок, который неудачно на куст с розочками упал? — закатив глаза, Хëнджин прислоняется к воротам. ⠀В нём толстым плющом сплетаются волнения, душат его. Он сомневается во всём подряд, от откровенно поганого впечатления, что может оставить совсем не похожим на него людям, до последствий, которые могут обвалиться и на него, и на Феликса. Паранойя вытягивает из него силы и ему хочется отойти от забора и вжаться в парнишку перед собой. Феликс опять это предугадывает и сам приближается. Но не обнимает, на что Хëнджин опять готов обидеться. — Я ничего им о тебе не говорил, кроме того, что тебе нужно временное место передержки, — Феликс поднимается на носочки и сдувает со лба Хëнджина прядку разноцветной чëлки. — Я тебе пëс что ли? — щурит веки Хëнджин. ⠀Открывая массивную дверь с узорными лозами и тиграми, Феликс умело игнорирует вопрос: — Расскажешь им то, что захочешь. Пошли. ⠀Хëнджин ничего не хочет рассказывать. Он на ходу придумывает всякие легенды о том, что живëт где-нибудь неподалëку, ходит с Феликсом в один колледж и каждое утро пьëт этот проклятый раф на банановом с кокосовой стружкой. Какой же сюр. Проходя мимо ровного ряда кустов и мерцающего бассейна, он ломается о свои же фантазии. Нет, такое точно не для Хëнджина. Что он может рассказать о себе, кроме того, что носится по заплëванным переулкам, бьëт таких же скверных тварей, как он сам, и давится живым пивом, больше похожим на газированное мыло с хвоей. ⠀Они подходят к двери из чëрного стекла и Хëнджин считает секунды до своего позора. Слышит, как Феликс отпирает замок, а сам застывает от вида на панорамные окна, угловатые белые плиты, обводящие контуры дома, и изящные панели с высеченными узорами японских гравюр. Внутрь его приходится затаскивать. И внутри всё ещё хуже: светлая мебель из натуральной кожи без зацепок, мягкие ковры, картины, вьющиеся растения и природный декор, совмещающий лоск с жизнью. А на выделяющемся диване глубокого сливового оттенка о чëм-то переговариваются улыбчивые родители. Феликс подходит к ним и горячо обхватывает запястьями. Семейная идиллия, которой у Хëнджина не было. Он топчется в прихожей, стараясь не тревожить их, но мать и отец Ли сами подходят к нему с приветливым радушным видом. — Здравствуй, — ухоженный мужчина с глазами Феликса кланяется ему, — добро пожаловать, я Хаджун. ⠀Хëнджин сгибается в ответном поклоне и сдавленно шипит от боли, но к нему тут же подходит женщина, от которой Феликс перенял пухлые оформленные губы, и прерывает его поклон. — Не стоит, милый, мы наслышаны о твоей травме, давай без официозов, — посмеивается она и поправляет пышные локоны, — я Ханбëль, чувствуй себя, как дома. ⠀«Где-где?» — хочется спросить Хëнджину, но он сглатывает этот вопрос. Они проводят его к дивану, протягивают чашку чая, а Хвану стыдно его пробовать. — Так ты друг Ликси? — спрашивает Хаджун, поглаживая спину жены, — Или нечто большее? ⠀Хëнджин давится так и не попробованным чаем. Нечто большее? Эти люди настолько лояльны? Или это угроза? Хван теряется, но к нему подсаживается Феликс. Смотрит так, что вены хочется вскрыть к чертям. Хëнджин видит в этом взоре ни то мольбу, ни то успокоение, и чувствует себя ребëнком, натворившим что-то безумно плохое. И за это плохое ему придëтся платить. — А откуда ты? — интересуется чуткая Ханбëль. ⠀Так и наступает час расплаты Хван Хëнджина. ⠀Он долго мнëтся перед ответом, напарывается на утешающего улыбкой Феликса и избивает себя в мыслях до рваных рубцов. Эта недолгая доброта, что к нему проявили, закончится прямо сейчас. И чай ему выльют на голову. Хотя нет, жаль тратить элитный напиток на какого-то оборванца. Врать бесполезно, ни одной своей сказкой он не убедит семью Ли в собственном достоинстве, коего у него не осталось вовсе. Наполнив лëгкие, он выпустил весь кислород разом в одном-единственном признании: — Я из Скверны. ⠀Хëнджин отворачивается от осуждений. Но они его не догоняют. Ни одного смешка, ни одного крика. — О, и как там сейчас? — вежливо проговаривает Ханбëль и всё также элегантно отпивает чай. — Что значит «сейчас»? — Хëнджин поглядывает то на неё, то на Феликса, на всё, куда мечется его зрение. ⠀Эллизиум, приют надменности и принижения бедняков, загоняет его в угол. Издевается и в то же время гладит по голове. Ни Ханбëль, ни Хаджун не мрачнеют, не смеются над ним. А Феликс незаметно вырисовывает причудливые узоры у него на боку. Никто не напоминает ему о законном месте на днище этого мира. Ожидание пытки — часть пытки. Сейчас они точно сорвутся с платиновых цепей и придушат Хëнджина такой же. Ханбëль отставляет чашку с красочным орнаментом и продвигает по стеклянному столику такую же, для него. Он к напитку так и не притрагивается. И его напряжение полностью обнажено перед всеми присутствующими. Они ждут, когда оно достигнет пика, чтобы спустить на Хвана свору доберманов? Ханбëль вновь разбивает его ожидания вдребезги: — Я ведь сама оттуда.