Глава 12. Райский сад.

⠀Хëнджина прошибает. Каждая мышца немеет. «Я ведь сама из Скверны,» — бесчисленно повторяет он в голове и два мира вновь сталкиваются. В их точке соприкосновения остаëтся овраг ядерного взрыва. Мать Феликса, гордая и статная женщина в опрятной одежде и без единого следа отчаянной усталости в мешках под веками, родилась в Скверне. Как она оттуда выбралась, как смогла по крупицам выстроить хрустальный замок жизни в Элизиуме, как отреклась от прошлого, но умудряется вспоминать его так расслабленно? Хëнджин потирает разбухшие жëлто-пурпурные пятна на костяшках. А у него может получиться также? — Мы, конечно, не распространяемся об этом в обществе, но вся моя юность прошла там. И когда я сорвалась сюда летом и встретила Хаджуна, я поняла, что так продолжаться не может, — буднично рассказывает Ханбëль, по-настоящему радостно глядя на супруга, — я поступила сюда после выпуска и усердно трудилась для своего будущего здесь. Ради семьи. ⠀Она озаряет лицо улыбкой, но Хëнджин всё ещё не может поверить в то, что слышит. — Как вас зачислили с таким... происхождением? — спрашивает он и таки обхватывает чашку чая. — Хаджун помог мне капельку подкорректировать документы, ещë тогда имел замашки юриста, — она хитро щурится и подмигивает, прямо как Феликс, — и вот я уже конфетка из Элизиума! ⠀Прикрыв лицо ладонью, Ликс смеëтся в себя. И родители отвечают ему тем же. Хëнджин пытается принять, что так бывает, опять перегрызает всё, что было ему привычно. Рана покалывает, но сердце мучается сильнее. — И вы не против, что я, — голос срывается, заливается глотком насыщенного чая, что намного вкуснее привычного растворимого кофе, — побуду тут немного? — Оставайся столько, сколько тебе будет нужно. Мы всегда рады, когда друзья Ликси приходят к нам, — кивает Хаджун, — но позволь спросить, что значит тебе нужно «место передержки»? ⠀Хëнджин грозно поворачивается к Феликсу, ловя его истеричные смешки. Его отец спрашивает без какого-либо осуждения, скорее с забавой, и сам хохочет, глядя на сына. А сам Хван потихоньку пропитывается этим шлейфом саркастичного веселья. Он отпивает ещё чая и прочищает горло: — У меня был пожар дома, поэтому я с радостью поживу в будке под окнами Феликса, — щурится он и толкает того локтëм в бок. ⠀Хаджун сразу меняется в лице. До мурашек. Он в миг становится серьëзным и наклоняется ближе: — Ты получил страховку? ⠀Стыдно признать, что Хëнджин толком не представляет, сколько писем президенту ему нужно настрочить, чтобы поиметь на своём же горе хоть вону. — Не думаю, что это возможно, — со вздохом отвечает он и натягивает улыбку. — С папой всё возможно, — теперь уже Феликс тычет ему в бок, — получится же как-то помочь? — спрашивает он у Хаджуна. — Я помогу, — тот кивает без каких-либо уточнений. ⠀И Хëнджин понимает, каково это, неловко зажиматься и молчать от чьей-то поддержки. Кто он им такой, чтобы они напрягались? У него нет никакого права ни просить, ни принимать эту помощь. — А ещё ему нужно документы восстановить, — всё сильнее давит Феликс. ⠀Хочется зашить ему рот. Или заткнуть обречëнным поцелуем. От этой мысли у Хëнджина крутит в животе. — Мы с радостью подсобим, — Ханбëль продолжает улыбаться. ⠀«Нет-нет-нет, замолчите!» — стыдливо пищит Хëнджин в голове и нервно прикрывает глаза. — Я вам очень благодарен, господин и госпожа Ли, правда, — он переводит дух и сжимает чашку так, что та вот-вот расколется, — но я не могу это принять. Мне до вашей помощи сначала всю планету от вымирания надо спасти. — А вдруг ты спасëшь её, если мы сейчас поможем? Но не справишься, если нет? — игриво усмехается Ханбëль. ⠀Тогда Хëнджин понимает, что Феликс — её маленькая копия. — Это даже не обсуждается, Хëнджин. Сам ты эту страховку не получишь, а с документами придëтся бегать довольно долго, с вашими-то условиями. Человек попал в беду, с которой не может разобраться сам из-за угнетения и незаинтересованности вокруг. Скажи, разве не будет правильно помочь ему, если мы на это способны? — убеждает Хаджун. ⠀Да, это правильно. Но Хëнджину всё равно стыдно. Он смущëнно угукает и вбивается в спинку дивана, лишь бы пропасть, испариться и не смотреть на этих радушных благородных людей, в каких он прежде не верил вовсе. — Тебя ударить сейчас или потом? — вдруг спрашивает Феликс и всё равно в шутку бьëт Хëнджина в грудь. ⠀Сердце там трепещет и жмëтся. — За что?.. — Тебе сказали: чувствуй себя, как дома. Слово моих родителей тут закон, перестань замыкаться, — Ликс закатывает глаза в разочаровании. ⠀Отлично, теперь Хëнджину стыдно ещё и за то, что он обидел этого солнечного парнишку. Он выпрямляется, смотрит на него в оцепенении и перебирает в голове способы извиниться, но всё не то, всё мимо. Даже обычное «прости» выплюнуть из себя он не может. Что это за болезнь, от которой Хëнджин забывает, как разговаривать? Ханбëль замечает эту скованность и пропевает кокетливым голоском: — Так вы всë-таки больше, чем друзья? — Нет-нет! — выкрикивает Хëнджин, разводя руками. — Обидно, — сейчас Феликс выглядит особенно задетым: закатывает взгляд и скрещивает руки на груди, будто отрезая Хëнджину все пути к его сердцу. ⠀Для него это самое страшное. Он отставляет чашку, прокрадывается к его запястью и плавно снимает с тела. Хочет что-то сказать, но опять замирает, стоит только Ликсу впиться в него нарочито недовольным взором. И Хëнджин его отпускает. — Нет! Возьми! — тот снова тянет ему руку. ⠀Запутавшись окончательно, он всё же перехватывает её, когда замечает на пальце Феликса свою блядскую железку. Вокруг кожи цветëт зеленоватый след, но Феликс всё равно не снимает подаренное кольцо. Хëнджин сглатывает и растекается по дивану от приятного осознания. Сам Ли Феликс носит, не снимая, его неудачное творение. И он уже грезит сделать ему новое. — Они точно встречаются, — задорно шепчет мужу Ханбëль, наблюдая за парнями. ⠀Что за странное место? И почему Хëнджин не хочет бежать отсюда? Почему здесь так пахнет беззаботным детством? — Мы не встречаемся, — крошит его Феликс и прикладывается к нему на плечо. ⠀Они ведь правда не вместе. Хëнджин даже не задумывался об этом. И сейчас, встретившись с этим ударом под дых, он задыхается. Выстрел из ружья пулей в размокающую плоть — это больно. Очень больно. Но слова Феликса намного больнее. Хëнджин немо проклинает себя за то, что все его шаги навстречу Ликсу слишком мелочны. За то, что он не может сделать его своим из-за этой проклятой разницы во всём, от статуса до привычек бытия. А потом он смотрит на Ханбëль и видит, как она также согревается о плечо Хаджуна, который лишь тянет её поближе. Их любовь живëт и дышит полной грудной клеткой уже не первый год, и они же как-то справляются. ⠀А у него может получиться также? ⠀Феликс поднимается и тянет его куда-то за собой. Они клонят головы его родителям и исчезают в пролëтных коридорах, подсвеченных лестницах и высоких стенах с изящными полотнами картин. Хëнджин смотрит на всё это, как на самое сокровенное и самое несбыточное желание. Феликс бесцеремонно заводит его в свою комнату, и это желание перерезает ему горло. Большая винная кровать, стол, на котором Хëнджин сам мог бы спать и не жаловаться, куча стеллажей и шкафов, гардеробная и отдельная ванная. Даже светодиодную ленту по потолку он никогда себе не пустит. А у Феликса она есть и сияет серебристыми бликами. Безнадëжность Хëнджина чувствуется особенно сильно в миг, когда Ликс сам толкает его на постель и бледная кожа встречается с гладким атласным бельëм, пахнущим свежестью и цветами. — Что ты делаешь? — зажато спрашивает он и пытается приподняться с этой роскоши. ⠀Но Феликс нависает сверху, упираясь кончиками пальцев в его вздрагивающую ключицу. — Показываю тебе место, где ты будешь спать, что ещё? — в его ответе нет ни единого намëка. ⠀Хëнджин придумывает его сам и хочет верить в то, что его хотя бы раз поцелуют в этой кровати. Даже если во сне, даже если он не почувствует. — Спать с тобой в одной постели? — А ты всë-таки расчитываешь на уличную будку? — смеëтся Ликс и падает рядом, глядя на звëздочки подсветки, — Я хочу, чтобы ты спал здесь. ⠀Такое признание выворачивает Хëнджина наизнанку. Он чувствует, как его обсыпает иглами. А пульс учащается до невозможности. Ещё чуть-чуть и он остановится навсегда. Хëнджин поглядывает на Феликса в неозвученном очаровании, а сам только и думает: «как же ты прекрасен...». Повернувшись к нему, Ликс также мысленно отвечает: «ты тоже». — Но мы не встречаемся, — вдруг напоминает сам Хëнджин и продолжает страдать от вырывающегося из его рëбер органа, — чтобы я спал с тобой вместе. — А если я поцелую тебя ещё раз? Успокоишься? ⠀Нет, не успокоится. Потому что тогда снова проглотит язык и растворится в чувствах, что расплавляют его в одну сплошную лужицу из крови и влюблëнности. — По своей красивой роже получишь, — хмурится Хëнджин, коря себя за привычную колкость. — Ты тоже красивый, — Феликс разрушает все его привычки. ⠀Меняет. Дарит надежду. Ютит его на тëплой веточке среди сугробов у мечей-сосулек. Хëнджин кусает себя за щëку изнутри и мучается, когда не может ничего ответить. — Боже, подумай о своей карме, — внезапно шепчет Феликс. ⠀Карма? То, что опреляет судьбу Хëнджина из его свершений и их последствий? А какая у него карма? Отвратная из-за того, что он избивал людей, или из-за того, что так ни разу и не сказал Феликсу чего-то такого же трепетного и проникновенного? Хëнджин будет гореть в аду за каждую утерянную возможность признаться ему, как сильно он любит его шëлковые рубашки, его дурманящие духи и мягкие волосы. Его карма — сгнить где-нибудь в подворотне от ножа в пустую грудину. Потому что сердца там нет, оно всё также в руках Феликса. И если оно вдруг выпадет, он поймает его в самом миллиметре от краха. Не позволит разбиться о мокрый потресканный асфальт. Хëнджин надеется. — Что с моей кармой? — спрашивает он сам и склоняется над лицом Ликса, утопая в его глазах, отлитых из золота и бриллиантов. ⠀Золото тоже металл. Но будет ли он в руках Хëнджина? Сможет ли он высечь из него новое кольцо и также надеть на палец Феликса? Или этого ему не даст его чëртова карма? — Она в тебе сдохнет когда-нибудь, — фыркает Феликс и тонет в ночи. ⠀Какая ночь на вкус? Это то самое, что сам Ликс так ищет и жаждет? Его карма говорит о том, что с Хëнджином он рухнет из Рая в Ад. И построит там укромное местечко для них двоих, хоть в лавовом котле, хоть на дьявольских трезубцах. Феликс готов принести свою карму в жертву, чтобы воскресить карму Хëнджина. — Ты же чувствуешь ко мне что-то, почему ты об этом не говоришь? — теряется он во взаимной безнадëжности. ⠀Вирус Хëнджина даëт о себе знать. Видеть, как Феликс сам катится на дно, — ужасно. И Хëнджин хочет с этим что-то сделать, сотворить под его ногами новую вершину из металла, что никогда не прогнëтся, не заржавеет и не сломается. — Да я не знаю, — также обречëнно отвечает Хван, — не могу. Не получается. Я думаю об этом, хочу этого, а потом понимаю, что тебе это будет вредить. Феликс, ты не заслуживаешь такого, как я. — Я по-твоему любви не заслуживаю? — Да нет же! — Хëнджин получает очередной патрон в мясо. — Всë-таки молчать у тебя получается лучше, чем говорить, — Феликс передëргивает затвор. ⠀Но стреляют в него. Хëнджин впивается в его губы своими. Впервые сам. Впервые настолько голодно. И Феликс позволяет ему унять жажду. Он отвечает слабо, упивается грубостью наждачной бумаги и поглощает ноты, сменившиеся после последнего поцелуя. Больше нет никотина, нет кофеина. Феликс чувствует ромашки и чистоту. Хëнджин словно передаёт её ему, отрывает от себя кусками, потому что это не его. Это ему не принадлежит. Это всё про Феликса. Для Феликса. А Хёнджин не для него, как бы их это ни душило. — Я никому тебя не отдам, — возражает Ликс ему прямо в глотку и вылизывает её с безудержной силой, — никогда. — А я ни кому-то, ни тебе не дамся, — усмехается Хëнджин, возвращая ему сказанную когда-то давно фразу. ⠀И Феликс знает, что это неправда. Ему рвëт талию от того, как сильно её сжимают чужие ладони. Тяжëлые и смертоносные. Как и весь Хëнджин в своëм существе. Все его метания выливаются лишь в один вопрос. Потому что сам он ответить не может. Ему нужен Феликс. Его опора и помощь в понятии и принятии собственного «я». Нужен тот, кто раздробил его на части, чтобы собрать воедино то, чем Хëнджин и является. — Если моё сердце остановится ради тебя... — оторвавшись, шепчет он, глубоко дыша, и укладывает ладонь на грудь Феликса, — твоё сделает то же самое для меня? ⠀Он не говорит больше ничего. Не шевелится. Просто держит руку на том самом нужном ему сердце, желая присвоить его себе навсегда или попросту вырвать, покончив со всем этим. Тоже навсегда. ⠀«О, Джинни... моя бабочка,» — тешится про себя Феликс и сжимает его чëрную футболку в той же заветной части. Он высматривает тучи и гробовую мглу через его очи. И это красивее всего, что он видел прежде. Прекраснее полотен в его доме, удивительнее настоящего блеска звëзд и нужнее воздуха, о котором он уже забывает. — Сделает. ⠀«Ну же, говори со мной дальше. Скажи, что я твой, скажи, как сильно ненавидишь это. Скажи... хоть что-нибудь». Но Хëнджин продолжает молчать. Он сам ложится на Ликса и пересчитывает пальцами его позвонки, забираясь руками под спину. Убеждает себя в том, что это всё ещё реально. Он не гладит, он приказывает касаниями быть рядом. И Феликс полностью подчиняется. — Не уходи, — озвучивает Хëнджин, царапаясь где-то на пояснице, — или я вырву его нахрен и убью тебя. — Не уйду. Куда я от тебя денусь? ⠀Ликс тихо смеëтся, ударяясь животом в живот Хëнджина. Они обмениваются своими крылатыми вошками, что так и тянутся прорвать кожу и вылететь, закружившись в танце под лампами. И больше не говорят ничего. Просто гармонируют во вдохах и отпускают тот мир, где они были порозень. Такой им не нужен. Тишина превращается в нечто уютное. ⠀Карма Феликса за его прежнюю тоскливость — это Хëнджин. ⠀Карма Хëнджина за его прежнюю безнадëгу — это Феликс. ⠀У него получается засыпать и просыпаться без страха в его постели, отсиживаться в саду под журчание фонтана с лотосами, говорить с его семьëй без стыда. Привыкать нельзя. Но он и не привыкнет, потому что знает: вскоре это всё закончится. И всю эту неделю он решает запомнить до самых мелочей, чтобы мечтательно возвращаться к ней в мыслях уже там, за границей между тем, что никогда не должно было быть разделено. ⠀Феликс поступает также. Откладывает печаль от будущего разрыва в дальний пылящийся уголок мозга и вкушает время с Хëнджином во всех красках. Он водит его к кувшинкам, обнимает во сне, болтает с ним и родителями о Скверне без пренебрежения, узнаëт его всё лучше и лучше. Запоминает, что Хëнджину нравится делать украшения и гордо хвастается перед восторженной матерью своим кольцом. И неважно, как оно сделано. Важно то, что это подарок от того, по кому он сходит с ума и не может остановиться, неустанно потребляя наркотический эффект от их единения. Ханбëль часто шутит о том, какая они «идеально неидеальная парочка» и Хëнджин уже не давится чаем, а Феликс не просит взять его за руку. Они их почти не отпускают. ⠀Дни растягиваются сахарной жвачкой, которую легче проглотить, но никогда не выплюнуть. Они больше не целуются и не возвращаются к «сердечному» диалогу. Но их настигает успокоение, что они и находят друг в друге. Этого достаточно. Хëнджин впервые пробует чизкейк и светится, Феликс роется в его волосах, заплетая глупые хвостики и выслушивая тома отборных матов. Он вылавливает для него увядающий лотос из фонтана и обещает засушить его, подарив Хëнджину в гербарии из всех цветов сада. А Хëнджин не верит, знает, что Феликс забудет, но даже эти милые клятвы заседают глубоко в его нутре и согревают. До того момента, пока Ликс не тащит его в свою гардеробную и не начинает пихать ему кучу вещей взамен тех, что съел пожар. — Я не буду носить это гламурное великолепие! — кричит он, глядя на леопардовую блузу. — Тогда будешь носить стильный минимализм, — Феликс протягивает ему бежевый лонгслив. — Ага, а на низ юбочку с рюшами, да? — Хëнджин всё же принимает обе вещицы, что нарекает «тряпками ценой в сто ящиков пива». ⠀Но от, на удивление, не брендовых футболок и, к сожалению, не драных джинс он не отказывается. Как такие «обычные шмотки» нашлись в закромах Феликса среди Louis Vuitton, Chanel и Prada — загадка человечества. — Ты выглядишь, как сука, — выносит свой вердикт Феликс, глядя на хмурого Хëнджина в мешковатом синем дениме, выглаженной тëмной футболке и леопардовой блузке. — От суки слышу. Давай в кабрик, малая, и поедем догонять Луну, — кривляется Хëнджин, закидывая руку на плечи фукающего Феликса. ⠀В их смехе растворяется любая боль, вселенские проблемы и мелочные страхи. Рухнув вместе на кровать, они сплетают пальцы и продолжают хихикать. Феликс поправляет его пушащиеся волосы, Хëнджин медленно кусает его пальцы по-собачьи играюче. И его уже не волнует, что он и правда цепной цербер этой блондинки. Он готов стелиться к ней в ноги и облизывать ладони, рычать на всех, кто посмеет дотронуться до его Феликса и точно отгрызëт руку, если его коснуться там, где может касаться только Хëнджин. А это весь Феликс целиком. ⠀Вечернее оранжеватое сияние пробивается из окон ломаными полосами на светлые стены. Ликс подбирает к ним красный оттенок подсветки. И им обоим становится душно. Кровавый цвет — предупреждение опасности, рвущаяся энергия и неукротимая страсть. Феликс льнëт к шее Хëнджина и воображает, каким тот может быть именно в страсти. Эти мысли пленяют его, уносят далеко за пределы комнаты куда-то в забвение. И в таком забвении ему мало быть просто свидетелем. ⠀Он обводит воротник с анималистичными пятнами и, потянув за него, кусает Хëнджина в шею. Не так, как в прошлый раз. Всё ещё ощутимо, но почти не больно. Всего лишь остро и изводяще. Собственная глотка предательски подводит, выпуская из Хвана рычащее гортанное постанывание. Он теряет бдительность, позволяет себе довериться Феликсу и сам ведёт его зубы по своей шее, подставляясь к новым прикусываниям. Хëнджин сжимает его талию. Резко. Без предупреждений. Без лишних ласк и успокоений. Он показывает ему наживую, какова его страсть. Спëртый воздух обжигает остатки влаги на следах от клыков. И Хëнджин теряет голову. — Я хочу попробовать кое-что, — хрипит Феликс и приникает к его ключицам, отодвигая хлопок ткани. ⠀Он целует их так, что они ломаются под гнëтом его губ. Лижет, что они растекаются и разбавляют его слюну. Всё, кроме Феликса, теряет для Хëнджина смысл. Он откидывает голову назад, продолжая терзать его тело, оставлять мелкие ссадины на боках и мычать от поцелуев, что стремительно спускаются всё ниже. Феликс задирает футболку и расписывает губами каждый сантиметр его рельефного торса. И он больше не пытается вырываться из-под этого ласкающего цунами. Пальцы Ликса вонзаются в джинсы, тянут их вниз и у Хëнджина уже хрустит спина от того, как он выгибается. Описав дугу в самом низу живота, в котором всё стягивается и пульсирует от распаляющей жажды, Феликс обхватывает и резинку чужого белья. — Мгх.. Феликс, только попробуй, — угрожает Хëнджин, приподнявшись на локтях и дëрнув его за подбородок. ⠀На него смотрят затуманенным взглядом. Ликс опускает лицо и медлительно проводит губами по его пальцам. Мучительно, красиво, грязно. Перед таким Феликсом невозможно устоять и Хëнджин уже чуть ли не течëт, глядя на него, такого бесстыдного. И желанного в этом бесстыдстве. — Дай себе сойти с ума и расслабься, — шепчет он, словно приказывает. ⠀Хëнджин отыграется. Доведëт Феликса до того же края, на котором сейчас еле удерживается сам. Его свобода в эти минуты оказывается в том, чтобы быть подчинëнным Ликсу, в том, чтобы заживо сгореть в нём и переродиться из пепла. Он не замечает, как его бëдра сами подмахивают ближе, ищут давления, трения, движутся навстречу телу Феликса, которого он точно возьмëт жестоко и дико, когда отойдëт от того наслаждения, что сковывает его по рукам и ногам. ⠀Ликс закусывает боксеры и снимает их прямо так, а Хëнджин всё ещё держится на локтях и еле вдыхает, лишь бы видеть всё то, что с ним делают. Видеть, как Феликс упивается каждым его полустоном, гладит его по подвздошным костям, намеренно обходя пульсирующий ноющий орган. Хван кусает губу, когда его задевают лишь на секунду. Больше. Горячее. Сильнее. Эти прихоти ведут их двоих к необратимому исходу — полному овладеванию друг другом. Но Феликс не просто прихоть. Он — прямая и первостепенная потребность, как в испаряющемся из спальни кислороде. Хëнджин дышит тем, что выдыхает сам Феликс, глядя ему в самую душу. ⠀И в миг, когда он закрывает глаза, у Хëнджина перехватывает дыхание. Мокрый язык размашисто ведёт по всему стволу и останавливается, выводя завитки на уретре. Феликс мажет губами по головке, слабо посасывая её. И это не сравнимо ни с чем. Хëнджин шипит через стиснутые зубы и зарывается ладонью в его белокурый затылок, сбирает волосы в недо-пучок и про себя думает, что Феликс с такой причëской чертовски красив. Особенно рядом с ним, между его ног, вылизывающий его возбуждение. И он не останавливается, отрывается совсем ненадолго, выпивая бесполезный воздух, поглядывает на вздрагивающего Хëнджина и возвращается к процессу с новым рвением. ⠀Он дичает постепенно. Начинает с лëгких эфемерных мазков языком и берёт в рот половину длины, упирая в глотку. Хëнджин со всей силы сжимает свободной рукой красные простыни, смотрит на красную подсветку, на красный закат. В этой спальне опасность поджидает его в каждом углу. Но самая страшная — Феликс, в руках которого концентрируется весь кайф Хвана. Он крепче стягивает его волосы и рефлекторно подаëтся ближе, толкаясь в мокрое узкое горло. Теперь его очередь подчинять Феликса. Тот тоже не сопротивляется. Расслабляется и принимает почти до упора. Не разрешает себе ни давиться, ни отстраняться. Гонится за удовольствием Хëнджина вместе с ним. ⠀Ликс оставляет на его бёдрах лунки от ногтей, извиняется за это, играясь языком с его членом внутри своего рта и баритоном постанывает в него, распуская приятные вибрации по всей плоти. А Хëнджин уже представляет, как на домашнем порно Феликс мог бы зарабатывать больше, чем от журналистики. Ревнует его к собственным выдумкам и особенно глубоко вбивается к нему в рот с нескрываемой яростью. Феликс принимает, не напрягаясь. Сколько грязных фильмов для взрослых он пересмотрел ради такого навыка, Хван даже думать не хочет. Но о бывших парнях, которых у Ликса не было, точно спросит. ⠀Только это будет потом. Когда он вознесëтся. Если вспомнит. Феликс давит на его пах, утыкаясь веснушчатым носом, отрывается, вновь концентрируясь на головке и размазывает густую слюну с природной смазкой, чтобы снова повиноваться давлению его ладони и отдать свой рот ему на растерзание без единой капли сожаления. Хëнджин направляет его, толкается сам и закатывает глаза от того, насколько сильно его кроет. Настолько же сильно, как он любит эту бестию, что полностью в его власти, но не стесняется отнимать у него контроль. ⠀Феликс задерживается у основания, выпутывая хванову руку, и сильно сжимает её в своей. Заглатывает и отстраняется. И так по кругу. Раз за разом. Медленно и невыносимо. Он давит на Хëнджина всем телом, не давая ему двигаться, руководит, держит его усладу за шею, готовый придушить. Ждёт, когда Хван сорвëтся безвозвратно. И он срывается. Неумолимо. Трахает его гортань резкими толчками, которые тяжело выносить, но нельзя остановить. Они перекидывают друг другу это обладание, жанглируют господством. И, пощади их Сатана, это чистое пошлое безумие. Но они полностью разделяют его друг с другом, не в силах остановиться. Феликсу кажется, что Хëнджин зовëт его «Ликси», и он пнëт его коленом туда же, где ласкает сейчас, если это не так. Он хочет слышать. Каждый его бархатный стон и рваный вздох, каждое рычание и каждое выжатое слово. — Ликси... ргх.. — и слышит, — я не могу так больше. ⠀«Давай, сорвись вместе со мной,» — просит его Феликс в голове, желая, чтобы и его услышали. Считали телепатически. ⠀Может быть, случайно в порыве, а, может, и осознанно, чтобы снова доказать принадлежность, Хëнджин вскрикивает что-то невнятное. Зовëт бога, в которого не верит. И изливается внутрь, принуждая Ликса всё проглотить. Он пытается свести ноги, которые тот всё ещё крепко удерживает, надышаться и прийти в себя. Но та сумасшедшая волна, что пронзает его, не позволяет вернуться в реальность. Тогда на помощь приходит Феликс. Единственный, кто достиг его дна и спас, не позволив захлебнуться. ⠀Единственный, кто нужен ему уже на поверхности его смоляного океана. ⠀Он нависает над ним, оглаживая впалую скулу, добирается до родинки, инкрустированной подле носа и облизывает губы, совсем не смущаясь того, что вытворял ими минуту назад. И это только сильнее соблазняет Хëнджина. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает Феликс. — А как я могу себя чувствовать? — Хван морщится, осознавая, что произошедшее только что явно не сон, — Ты мне член сосал! — Чш-ш-ш... — приложив палец к его губам, Феликс целует их поверх фаланги и улыбается по-демонически, — я не такой. ⠀Усмехаясь этой чертовщинке, Хëнджин толкает его к себе и, обняв, ложится на бок, прямо на след от выстрела. — Так ты давишь себе на рану, — подмечает Феликс. — Поебать, — Хëнджин переворачивает его уже на себя, наглядно показывая всю шкалу своего «поебать». — А теперь я давлю тебе на рану, — Ликса не переубедить, он ложится на другой стороне и обнимает спину Хëнджина, рисуя на ней замудрëнные извилистые полосы. — Там от этой раны уже только шрам. А я мужчина, они меня украшают, не драматизируй. ⠀Он по привычке до синяков обвивает ликсову талию и ворчит ещё что-то неразличимое. — Это шрамы на моëм мужчине, — внезапно басит Феликс, вкладывая неоценимую важность в свои слова, — и они не от меня. Мне это не нравится. ⠀Хëнджин утыкается щекой в подушку и жмурится. Мило. Так, что его окрашивает едва уловимый румянец, который разрезают капли пота. Он исчезает в смятении и не может выдавить ничего, кроме риторического: — Что ты со мной делаешь? ⠀Феликс сам ненадолго пропадает. Что же он делает с ним на самом деле? Доводит? Раздражает? Прельщает? Ценит? Всё это сливается воедино и подбрасывает лишь один ответ, который он не может озвучить долгие тягучие секунды. А они всё тянутся и тянутся, и Хëнджин уже не ждёт ничего, не ждал с самого начала. Но услышал то, что пленило его окончательно: — Люблю тебя. ⠀Любит. Феликс. Хëнджина. «Ты?» — сам себе повторяет он, — «Меня?», — рассыпается на сотни осколков, — «Любишь?». Он знает, что если попросит, Феликс повторит ему своё признание без всяких пререканий. Но это будет уже не то. Поэтому Хëнджин запаковывает это мгновение в алую коробочку с розовым бантом и откладывает уже не в память, а в самое чрево. Колеблется и стесняется, по-глупому сильно. Боится сказать даже шëпотом, поэтому говорит совсем не слышно: — Я тебя тоже. ⠀Феликс слышит. ⠀И когда Хëнджин возвращается в Скверну, он мысленно повторяет это «я тебя тоже» уйму раз. ⠀Смакуя свою любовь на языке, Феликс выкладывает законченную статью.

***

— Бро! — радостно кличет Чан на границе и тащит Хëнджина подальше с открытых улиц, набрасывается с объятиями уже на заднем дворе заброшенной библиотеки, — Как ножка, туфельками из Золушки не пережали? ⠀Посмеиваясь, Хван ударяет его по плечу и закатывает глаза. — Ебать ты модный, а Феликс мне такое подгонит? — гогочет Чан, кивая на рубашку. — Ты мне лучше скажи, когда мы Хонджуна к виселице подгоним? — скрестив руки, Хëнджин закуривает вкусные сигареты из Элизиума, что ему купил Феликс, и делится с Бан Чаном, — Или мне великодушно простить ему и его культистским фанатикам это ëбаное недоразумение? — Тебя долго не было, за пару недель тут всё с ног на башку перевернулось, — Чан одобрительно кивает, пробуя курево и продолжает тише: — хуету эту на въезде видел? Хонджун накалякал. Говорил, если увидит тебя, прикончит. Меня чуть ли не каждый день в шараге подлавливает, к себе зовëт, еблан. Сейчас-то у них всё утихомирилось, но я те отвечаю, если сюда кто-нибудь с Элизиума прикатит, они заведутся опять. На Феликса твоего тоже зуб явно точат. ⠀Хëнджин глубоко затягивается и кашляет густым острым дымом. — Уроды, — язвит он, — ты с его подсосами не говорил? Может, к себе переметнëшь? — С парочкой человек даже прокатило, — Бан Чан хмурится, сплëвывая послевкусие гари и ягод, — но он себе новых плодит, как кролик. И это уже не просто дружеская компашка, они вандалят на улицах, каждая вторая стена в этих «революционных лозунгах». Я даже сам ментам набирал, говорят: «слишком мелко, у вас такое каждый день», блять. ⠀Потушив окурки, они добираются до дома Чана и оседают на полу, задëргивая шторы. На гардину приходится цеплять чëрный прожжëнный плед, чтобы ни одна мошка не увидела Хëнджина. Ему это всё не нравится, кулаки начинают зудеть. На улице вечереет, но темнота от импровизированной занавески в комнате Бан Чана уже вовсю размывает углы и порождает там монстров. — Надо оформить дистанционку в шараге, если меня реально хочет прихлопнуть эта кучка придурков. — Если так и выйдет, я тебе конспекты буду подгонять, — ободряюще лыбится Чан, похлопывая его по наэлектризованной макушке, — я твою ситуацию понимаю, Хëн, живи у меня, а платить будешь мытьëм полов или чем-то таким, ни гроша с тебя не спрошу, расслабься. А там и колледж закончим, и съебëм отсюда нахуй. Ты по-моему уже сам к этому склоняешься. ⠀И правда склоняется. Улыбка Чана лишь укрепляет его в этом плане. — Да, но точно не в Элизиум. Но и не оставаться в этой глуши, — отвечает Хëнджин, почëсывая волосы. — А Феликс? ⠀Это в плане Хëнджина главная несостыковка. — Я не знаю, — вздыхает он и приваливается на разваливающийся комод, — ещё не говорил ему. ⠀Бан Чан не судит. Понимающие склонив подбородок, он встаёт с пола и раскатывает по ламинату запылившийся матрас. — Тебе бы поспать, бро. Ты вроде и поживее, а вроде заëбанный. Это, конечно, не пятизвëздочный отель, но чем богат. ⠀Обмениваясь дружескими смешками, они бьют друг другу в ладоши и Хëнджин с благодарностью ложится на матрас. С постелью Феликса не сравнится, но он и не жалуется. Теперь он на своём месте. И всё равно не забывает ту ночь, проведëнную в стонах и дрожи. Сомневаться в том, сон ли это был, уже бесполезно. Во сне Хëнджин бы не чувствовал, как ему схватывает грудь, как перед глазами взрываются фейерверки, как Феликс ублажает его языком... Затолкав эти картинки подальше в себя, он с трудом, но всë-таки проваливается в забытье. ⠀А на утро его резво толкает Бан Чан с непонятными взвизгиваниями. Хëнджин никогда не понимает, что утро наступило без кофе и сигареты. Но Чан сквозь пелену убеждает его, что сейчас не до этого. Тащит друга в мелкую гостиную, как ватную куклу и роняет на кресло перед шумящим подлагивающим телевизором. Утро Чана начинается с местного телевидения, по которому крутят новости о том, как преуспевает их завод, и транслируют старые музыкальные премии, все песни с которых он давно выучил и ленится подпевать. Но сейчас там тараторит главный канал. И, судя по напряжению Чана, тараторят что-то важное. Хëнджин пробивается из полудрëма и прислушивается к речи диктора, больше похожего на робота: — ... данная информация вызвала широкий резонанс среди населения. Граждане по всей стране требуют немедленного вмешательства властей в судьбу района Гардэн. Мэр города оперативно выступил с речью, отреагировав на существующие проблемы и пообещав уладить их в кратчайшие строки. Сейчас в Гардэн направлены службы полиции и психологические бригады. Следствие над недавним пожаром в одном из многоквартирных домов открыто... ⠀Даже вслушиваясь в вымеренную болтовню, Хëнджин остаëтся в недоумении. Он поворачивается к Бан Чану, моргая слипающимися глазами и перебивает эфир: — Чë это? — Господи, Хëн! — восклицает его друг и наклоняется ближе, — Это про нас! Про наш район! ⠀Кусочки разбросанных тут и там пазлов начинают складываться в хвановой голове. Он затихает и усердно собирает полную картину. Чтобы увидеть её целиком, он не присматривается к деталям, а сшивает каждую из них. Место, что всё это время кликали Скверной, оказалось районом Гардэн по официальному названию. И в открытый доступ просочилась некая информация о том, что в этом Гардэне происходит. «Феликс,» — умозаключает Хëнджин. — Это про статью, которую написал твой бойфренд, — подтверждает Чан и плюхается на табуретку рядом. — И к нам типа реально приедут менты, чтобы во всём разобраться? — Хëнджин теряет себя между удивлением, надеждой и недоверием. — Да! — радостный тон немного сглаживает шок, — У него получилось, ты прикинь? Ха-хах, а он и впрямь неплохой парень. ⠀Гардэн. Как сад. То, что было разорвано и раскидано в две чаши весов, как абсолютная противоположность, оказывается всё это время должно было дополнять друг друга. И если Элизиум — Рай, то Скверна когда-то была его садом. А теперь ни излюбленные Хëнджином ромашки или лотосы, ни гранатовые и лимонные деревья, ни розы и ирисы здесь больше не растут. Но Феликс становится ангелом, несущим волю перемен. И благодаря ему у Гардэна есть шанс расцвести вновь. Хëнджина пронзает гордость и искренняя вера. Феликс в который раз стирает из него всё, что когда-то воспринималось неоспоримой истиной, и дарит новую. Обнадëживающую. ⠀Сирена проносится за окнами. Сплетается в громкий голос настоящей правды, которую миру показал Ли Феликс. Чан с Хëнджином выглядывают из-за тюля в кухне. Куча машин, десятки камер, полицейских и журналистов. Они озираются по улицам в оцепенении, поражаются раскрытыми перед ними видами умерщвления, снимают репортажи. Они не приехали из Элизиума, чтобы потешаться над Скверной. Они приехали из разных уголков города и страны, чтобы вдохнуть новую жизнь в погибший Гардэн. Карма, если она всё же существует, наконец оказывается на стороне обездоленных и загнанных. — И, Союн, вы в эфире, — объявляет ведущий в экране позади и Хëнджин оборачивается. ⠀Кадр переключается на привычные ему виды серых покошенных домов и бесплодной земли. Молодая журналистка начинает речь откуда-то со двора Хëнджина: — Добрый день, мы приехали на место недавнего проишествия. Полиция уже оцепляет сгоревшую квартиру на пятом этаже, — камера наводится на чëрный балкон, запачканный густой сажей, — причина возгорания уточняется в статье, как целенаправленный поджëг, и нам только предстоит выяснить все детали... — А-ху-еть, — по слогам произносит Бан Чан и приобнимает спину Хëнджина, — а твой хорош. До того, как я тебя поднял, там кратко описывали, чë он вообще настрочил. Это просто улëт, Хëн! ⠀Эфир переключается на мелкий домик с кривой крышей и облезлой краской со стен. Двое полицейских выходят из дома с конфискованным ружьëм, а женщина-журналистка ведёт беседу с заведëнным Хонджуном. Рядом с ним мнëтся его дедушка, строго глядя на внука. — Лицензии на оружие у вас нет, поэтому полиции придëтся изъять его в целях безопасности. Вы использовали его только для охоты в местном лесу? — спрашивает она у старика и тот клянëтся всем подряд, отвечая «да», — Вы знаете, что вашего внука обвиняют в умышленном поджëге и покушении на жизнь человека? ⠀На это мужчина уже ответить не может, но продолжает выжигать глазами спину Хонджуна, будто и сам подозревал, что жизнь молодого парнишки в этих местах не может сложиться по-другому. Либо спиться, либо помереть на комбинате, либо сесть. — Нам необходимо провести с ним воспитательную беседу на этот раз, но если полиция найдëт улики, указывающие на его причастность, то он будет наказан по всей строгости закона. Господин, вам есть, что сказать? — спрашивает она у Хонджуна. ⠀Презрительно-насмешливый взгляд прямо в камеру пробирает до мурашек и Хëнджин ещё ярче представляет, как изобьëт его в эту психоватую ухмылку. — Передаю привет своим браткам, почившим мамке с папкой и белобрысому красавчику, — он отправляет в кадр воздушный поцелуй и одним звериным оскалом без слов доносит: «тебе пизда, урод». ⠀Хëнджин слышит это собственным рассудком отчëтливо и ясно. Не позволяя ему вылететь навстречу этому придурку и убить его раньше, чем закончится дело, Чан крепче жмëт его плечи и шепчет какие-то успокаивающие реплики в духе «всё будет хорошо». И Хëнджин правда этим проникается. ⠀Он превращается в целостную Марианскую впадину, в которую попадает всё. Через его воды проникает и Феликс, и Чан, и весь этот райский сад, утративший свою сердцевину. Хëнджин больше не тонет. Он сам будет топить тех, кто ему не угождает. Если Феликс всë-таки ангел, приносящий в жертву себя, то Хëнджин станет дьяволом, обращающим в жертвы своей рукою. ⠀И первый смертельный грех на себя вешает Хонджун, посмевший заикнуться о Ликсе. ⠀Когда к ним стучат в дверь, они выблëвываются на порог и щурятся от вспышек на улице. В Скверне никогда не было так много живости. Их обступают два репортëра и задают те же вопросы, что когда-то задавал Феликс. Каково жить здесь? Какие существуют проблемы? В чëм они проявляются? Чем здешние жители занимаются, кроме самоуничтожения? Хëнджин старается отвечать на всё внятно и прячется за длинной чëлкой от камер. А где-то там, у себя в особняке на него смотрит сам Феликс с родителями. Ханбëль гордо поглаживает сына по спине, шепчет ему, что он молодец, а Хаджун не перестаëт удивляться тому, как много собрал Ликс и как точно изложил в своих трудах. ⠀Вечером Хëнджин сам звонит Феликсу по громкой связи с одним из десятков сайтов, на который опубликована его статья. Вчитывается в каждую строчку и поражается. Ликс был здесь всего несколько раз, расспрашивал его, Чана, может ещё каких-то местных, копал и рыскал не одну неделю, чтобы по крошечным частичкам собрать то, что откроет глаза всем. — «Скверна: обитель грехов или детище неравенства?» — зачитывает Хëнджин, когда Ликс поднимает трубку, — «Ненависть, притеснение и бойни среди своих, самосуд вкупе с насилием, как способ выжить...». Ну писатель-писатель. ⠀Феликс тихо смеëтся в трубку, а Минхо с Джисоном передают привет «любовничку». — Я даже не думал, что ты правда сделаешь это дерьмо, — признаëтся Хëнджин и уже хочет сбросить звонок, чтобы не отвлекать Ликса, но тот вдруг кричит: — О, да, детка! Сделаем это дерьмо! — он шумно глотает что-то, отмечая триумф. — Детка? — Хëнджин усмехается, — Мерзость. ⠀Процедив что-то непонятное, Феликс хохочет в унисон с друзьями. И Хëнджин, шепнув радушное «пьянь», отключается. — Набухается, забудет про меня — и я ему врежу. ⠀Он наваливает крупные порции пресного риса по тарелкам, заливает соевым соусом из пластиковой полтарашки и садится с Чаном за стол, слыша уже его смешки: — Хëн, да ты ревняха. ⠀Зëрна встревают в дëснах, Хëнджин давится суховатой крупой и не может вынырнуть из себя. Феликс обратил внимание. Не только своё. Но на Хëнджина он обращает иное, особенно пристальное. И от статьи под заголовком «Самый запретный и бурный роман года: принц Ли и отброс из Гардэна» Хван бы не отказался. Но только, если эта статья была бы только для него. Как любовное письмо для одного-единственного. ⠀Что-то бьëтся в окно. Ударяется с глухим стуком. Сначала срывается Чан, а за ним в себя приходит Хëнджин. Они подбираются к трещащему стеклу, в которое швыряются мелкими камнями, что есть мочи. Во дворе топчется Хонджун с парой прихвостней. Их с Хваном взгляды сталкиваются в бешеной схватке. Пока его Феликс веселится с друзьями, прихлëбывая алкоголь, Хëнджин испепеляет желчью растрëпанного юнца в замаравшейся пеплом и потом одежде. Чан приоткрывает форточку: — Нахуй припëрся? ⠀Хонджун кидает ещё одну гальку, целясь в щель. Промахивается. Но такие психи, как он, радуются даже поражениям. Им попросту весело от собственной бессмысленности. Таким не поможет ни один журналист или психолог. И таких не спасëт решëтка. Не исправит смертная казнь. Карма у Хонджуна не то что сдохла. Она уже истлела и разложилась во что-то помойное. И его самого это заводит. Безнадëжность юнца не та, что была у Хëнджина. Она страшна в своей гипертрафированности и ненормальности. Для него стираются все черты. Остаются лишь чëрты. Бесы. — Да вот, поздороваться с корешами, — Хонджун наигранно склоняется в реверансе, покручивая кистью, — меня тут из-за вашей чушки на учëтик поставили. Говорят не выезжать из города, будто я могу хотя бы за Скверну выйти. Ох, простите-простите, за Гардэн, — нарочито растягивает он и тут же сплëвывает истинное имя их пристанища в огрызки травы. ⠀Бан Чан оглядывает пришедших: два хилых парнишки из старшей школы, хвостиком гоняющиеся за своим надуманным вождëм. — А нас ебëт? — грубо спрашивает он, придерживая руку Хвана под подоконником, останавливая от возможного кровопролития. — А вас ваще нихуя не ебëт, кроме местечка под лучами. Скольким вы пососали, чтобы эту парашу в сеть залили? — Хонджун шмыгает носом и вновь отвратно харкает под ноги, — Кстати, Хëнджин, лапка прошла? Сможешь дальше к своему хозяину псом гонять? ⠀Чан пока помогает, останавливает. Но ещё немного и крышу снесëт им обоим. Они это понимают. Раздражение закипает в них густым раствором. И выльется оно уже мощными ударами чëтко под дых навестившим их гостям, которых никто не звал. Пусть дальше гибнут в своём старом мирке, выстроенном из пыли, пепла, праха и сокрушëнности. — Чë ты хочешь? — торопит Чан. — Хочу по-пацански перетереть за эту хуйню, — он говорит уже более сдержанно, но продолжает переодически гаркать смехом, — когда всё поуляжется, через несколько денëчков. Точнее до того, как всё успеет разыграться ещё больше. — И за что ты борешься? — вдруг спрашивает Хëнджин, царапая подоконник до хруста. — А ты за что? За то, что тебя же через пизду кинет, когда всё закончится? Я вот за стабильность. И эта стабильность, в которой я спокойно тряс у братков сижки с алкашкой и стрелял по пташкам, да и не только, мне нравилась больше. ⠀Хонджун даже не скрывает своей ненасытной жадности. А Хëнджин вспоминает, как раньше сам считал, что «стабильная хуета лучше, чем редкий пиздец». Только эта хуета нужна была ему не для наживы, а для спокойной, пусть и отвратной жизни. Хëнджина было сложно переубедить, но он сломался. А Хонджун ломается по-другому, от жажды и дальше творить своё мелочное беззаконие, ради которого готов идти и на крупное. Всё равно скопытится, неважно, поборется или нет. — Короче, собирайте всех своих клопов. Мы. Вы. Жëсткая заруба на Мышеловке, — объявляет Хонджун под улюлюкания своих ребят, — вечером, когда небо из серого станет тëмно-серым. В конце недели. Устроит? ⠀Понедельник. Ещё пять дней до воскресенья. Пять дней, за которые Чан должен подготовить своих парней к ожесточëнной дворовой битве. — Без всего, что можно засчитать за оружие, — ставит он условие, но знает, что оно не будет выполнено. ⠀Для Чана это не просто дело части. Это вопрос «зассал» или «не зассал». — Обижаешь. Всё по-честному. Толпа на толпу. Один на одного. ⠀В этом его «по-честному» они уже убедились тогда, в «BLEEP». Хонджун и его недо-секьюрити удаляются модельной походкой, напевая какую-то старую песню из радио. Скверна свершает последний вздох перед тем, как снова стать Гардэном. Этот вздох наполнен дворовыми мальчишками, дерущимися уже не за кусок хлеба, а в самом деле за второе дыхание. Хонджун объявляет войну в дополнение к своей революции. Войну за «пацанскую гордость», что уже скоро растворится в синяках-отпечатках прошлого. — Даже если мы оба помрëм, ничего уже не остановить, — Чан отходит к столу и возвращается к ужину, — его просто упекут куда-нибудь, а здесь воцарит порядок. Это и есть ответ на его встречный вопрос, за что мы будем бороться. ⠀Хëнджин соглашается. Их с Бан Чаном вера наслаивается. И это сочетание ведёт к тому, от чего уже нельзя спрятаться: да будет мясо! Хлеб и зрелище на потеху Хонджуну. Чистый воздух для Хëнджина, Чана и Гардэна. Они чувствуют грозящую опасность и полное бесчестие. Бесчеловечность. Но в неё нельзя втягивать кого-то третьего. Это битва лишь Скверны с самой собой. Допускает ли Хëнджин свою смерть? Да. Чувствует, как она снова обдаëт его шею могильным запахом. Он знает, что ножи блеснут, что кастеты рассекут лица, что розочки из разбитых бутылок упрутся в брюхо. Допускает ли он в этом вареве кого-то, кроме ОПГ Чана, которая теперь не столь ОПГ? Нет. ⠀Хëнджин уже мысленно расстаëтся с Феликсом после их «люблю тебя» и «я тебя тоже».