Глава 13. Умирающий закат.

⠀«Передаю привет своим браткам, почившим мамке с папкой и белобрысому красавчику,» — Минхо пересматривает запись эфира и всё ещё не может отвертеться от мысли, что в выблевавшем эти слова выродке, чувствуется что-то недоброе. А предчувствие Минхо его не подводит. Он стирает испарины после танцев махровым полотенцем и вглядывается в черты чужого лица: дëргающиеся острые брови, выпученные глаза, тонкие губы, кривящиеся в улыбке. Кожа больше похожа на белый целлофановый пакет с кровавой жижей. И при том есть в ней что-то болезненно-зелëное, в синяках под глазами. Такой зелëный Минхо не нравится. ⠀Он слышит, как Джисон скребëтся в дверь зала, отпрашивается у учителя и скользит через толпу разминающихся девушек и юношей, находящих жизнь в движении. Жизнь Минхо — Джисон и Феликс. Танцы становятся лишь излюбленным аксессуаром к ней. Он вылетает в коридор, уходит с Ханом в туалет, где тот выкидывал окурки с признаниями. Но сейчас они не курят. Минхо запирает кабинку и оставляет пропотевший след влажных губ на его щеке, обхватывая ладони. — Помнишь того парня, которого в эфире обвинили в поджëге квартиры Хëнджина? — теперь они оба зовут его никак иначе, кроме как по имени, и Минхо это даже не напрягает, он думает о Феликсе больше, чем о себе, — Видок у него явно не очень дружелюбный. И нихрена ж ему не сделали, судя по новостям, только на учëт поставили, пока идёт следствие. ⠀Напрягшись, Джисон укладывает ладони на его щëки и легонько обдувает запыхавшегося. Даёт своë ободрение и немую клятву: «со мной ты можешь отдохнуть». Минхо верит. И они стоят в молчании ещё пару минут прежде, чем Джисон сам прерывает тишину шëпотом: — Странно, что такие психи не могут принять в Скверне... — он осекается и быстро исправляет: — в Гардэне перемены. — Пока там бегают подобные идиоты, это всё ещё Скверна, — кивает Минхо и прижимается лбом ко лбу Джисона, — и я волнуюсь за Ликса. Резонанс, который он устроил, эта сраная взбучка, она же точно этого дебила и ему подобных не обойдёт стороной. И он явно обращался именно к Ликсу в программе. ⠀Понимающе мотая головой, Джисон оглаживает его скулы и вычерчивает линию челюсти. Кто он, если не одно большое, единое и целостное успокоительное? — Переживаешь, что всë затянется и это навредит Ликси? — Да не только ему. Его же Хëнджину точно может прилететь. Перемены же страшны тем, что вся хуйня случается именно на их пороге, — заверяет Минхо. ⠀В его словах звучит истина. Смута идёт в этой цепочке до перемен. А между ними сияет звено опасной неизвестности. Что-то революционное, что-то кровавое. Жертва во благо перерождения. — Ликси же писал в статье про постоянные драки там. Избить могут кого угодно, — соглашается Джисон и задумывается о чëм-то, по-журналистски прокладывает связи, возможные свершения и их следствия, — спросим у самого Ликса, можем связаться с тем парнишкой, который тогда был с Хëнджином, помнишь? В наш первый приезд он выделился, как лидер. А, если две компании уличных ребят столкнуться... — То это уже будет не столкновение Скверны и Элизиума. Они сами себя пожрут, — завершает Минхо. ⠀До конца последней пары ещё десять минут. Они обыденно встретятся втроëм, Минхо подвезëт каждого по пути домой и за это время они спросят Феликса о том злорадствующем то ли над ним, то ли над всем миром, то ли над самим собой. В Минхо крепчает необъяснимая паранойя. Джисон разделяет её, но старательно сглаживает, не уставая чмокать взмокшую шею. — Сейчас это уже не только борьба Ликси за справедливость. Это война трёх сторон: двух внутренних друг с другом, и нас, как внешней. Мы не можем остаться в стороне и не поддержать его, — обобщает Джисон и гладит спину до мурашек. — Это ты так как журналист рассуждаешь? Или как писатель антиутопий? — Минхо сдержанно хихикает и лохматит его волосы. — Оставь писательство Ликси. Я говорю не настолько красиво. ⠀Минхо это даже задевает. Как его Джисон, самый потрясающий мальчик во вселенной, может говорить такие вещи? — Ты говоришь красивее всех. И ты сам красивее всех, — басит он и целует в уголок губы. ⠀Они растворяются в минуте нежности, на время забывая о том противостоянии, в которое сами себя и втянули, повинуясь интуиции и зрению, что чëтко видело безжалостный напор в оборванце с экранов. Их поцелуи таят на щеках, шеях, губах, связываются в один организм, который они оба подпитывают лаской. Минхо до одури любит Джисона. Обожает и воспевает в нëм всë: его тëмные волосы с лëгким синим отливом, мягкую сливочную кожу, большие глаза и невесомые прикосновения. В этих крупицах и таится вся его любовь, как сущность этого чувства. Минхо думает о нëм и ему сразу легчает после танцев и тренировок. Даже после кошмарных ночей и мелких неприятностей вроде ноющих мышц. Джисон исцеляет его от всего, но остаëтся всё таким же очаровательным созданием, которое Минхо сам хочет исцелять и оберегать. ⠀Джисон убеждается в этом каждый раз, когда Минхо невзначай пишет ему посреди занятий, чтобы отлучится вместе в эту самую кабинку, поцеловать и пожелать удачи во всём. Минхо покупает ему йогурты в столовой, забирает у него сумку, оправдываясь тем, что тетради и ручки для хановых рук — недостойная нагрузка. И Джисон принимает на себя всю ту заботу, которая одновременно и смущает, и умиляет. Он почти не строит планов на будущее, но уверен, что там точно будет Минхо. И с ним он свяжет всю свою жизнь, превратив простую студенческую влюблëнность с первого курса в крепкую и бесконечную любовь. Они будут ссориться из-за бытовых пустяков, называть друг друга законченными истеричками. Но будут вместе. ⠀Разбежавшись по своим аудиториям, они расстаются совсем ненадолго, но уже изнемогают. Друг без друга. И из-за колючего застревающего в горле страха за лучшего друга, который увидел их чувства ещё давно и вынашивал в себе, чтобы не потревожить, не сбить и не нарушить их путь. Хотя бы за это они оба в долгу перед Феликсом. После пар вся бедовая троица садится в Лексус. И закурившие на трассе Минхо с Джисоном впадают в лëгкий ступор, когда Ликс просит у них зажигалку и задымляет собственную сигарету. — Это твой Хëнджин тебя так испортил? — лыбится Джисон, на что получает высунутый язык от друга. ⠀С тех пор, как Хван отлежался у Ликса, прошло уже три дня. Тоска одолевает, но её пока получается тушить сообщениями в чате. Хëнджин пишет всё также односложно, но Феликс всё равно радуется, как ребëнок, получая от него изредкие эмодзи сердечек. — Кстати, про Хëнджина и всю эту шнягу, — в своей манере начинает Минхо, — тот парень, которого обвиняют. Ты его знаешь? ⠀Феликс вспоминает злополучное смс об ублюдке с ружьëм. Когда он увидел того по телевизору, глядя на эфир вместе с родителями, жажда жестокости забурлила в нëм кипятком. Это ущербное недоразумение с таким же недоразумением на волосах посмело посягнуть на его Хëнджина. Непростительно. — Наслышан, — отвечает Ликс и находит старое предупреждение, — Хëнджин писал, чтобы я не приезжал, незадолго до пожара. Говорил, что недовольства растут, и по улицам шатается этот Хонджун с охотничьим оружием, который готов встать против Элизиума и наших визитов в Гардэн. ⠀Минхо слабо сияет, запоминая имя их общей проблемы. Хонджун. В новостях его предпочли не озвучивать. Но даже безымянные не сбегают от платы за свою гниль. — Я думаю, Хëнджин и Чан знают про него побольше. Но и смысла задумываться нет. Его всё равно схватят, как только найдут доказательства, и теперь, когда на такое уже невозможно закрывать глаза, это случится скоро, — уверенно заявляет Феликс. ⠀Пускай он насквозь видит чужие чувства, да хоть волшебным образом догадывается, сколько раз за день Минхо целуется с Джисоном. Но сейчас у него чересчур ослаблена бдительность. И это только больше пугает. Действовать нужно самим, перенять на себя хотя бы часть тех раскопок, коими Ликс переворошил всю Скверну, чтобы заставить людей открыть глаза, посмотреть, разглядеть то, во что он ткнул их мордами. В безразличие, сотворившее череду свирепой ослеплëнной ненависти. Феликс обратил внимание и создал почву для нового ростка. А Минхо с Джисоном защитят этот росток от ветров и ливней. ⠀Высадив друга у его участка, они машут руками и задорно прощаются. И когда чужая фигура скрывается за воротами, они срывают с себя весь задор. Подъезжают уже к дому Минхо и двигатель затихает. Надолго. Джисон заходит в инстаграм и выкапывает профиль Хëнджина из подписок Феликса, а уже в подписках Хëнджина находит всего двух человек: самого Феликса и Бан Чана. Пишет второму какой-то текст, пока Минхо наблюдает за его незамысловатыми деяниями, как за шпионском боевиком. Позже он и сам ныряет в паутину интернета и застревает в ней, как жалкая мошка. Вся информация о Хонджуне заканчивается на вырезках из тех новостей. Случится то же самое, если искать любого жителя этого района. Максимум для всех — мелькание в эфире. Минимум — «по вашему заросу ничего не найдено». — Я написал. Спросил, кто такой этот Хонджун, чем занимается, как живëт и бла-бла-бла, — закатив глаза, Джисон потирает их тыльной стороной ладоней и не замечает, когда именно Минхо успел хвалебно поцеловать его щëку. ⠀Тот проползает лишь ближе, крадëтся к уху и чмокает мочку, спускаясь губами по шее. Не сдерживает ласк. Не может. — В интернете ничего нет, и неудивительно, — проговаривает он, заворожëнно поглядывая на Хана, — ждём этого твоего информатора, мой маленький детектив. ⠀Джисон бледнеет и протирается кончиком носа о нос Минхо, нежаясь, словно прирученный домашний кот. Хотя кот в их паре Минхо. Он помечает его засосами, которые приходится скрывать воротниками, невербально требует к себе внимания и просто мурлычет, что так сильно любит Хан. Они переглядываются, обмениваясь мурчаниями в душевных смешках, и гладят друг друга по пальцам. Всё же они два встретившихся кота. Минхо — его гордый бенгал. Джисон — его ласковый манчкин. — О, ответил, — с еле-еле заметной тоской вскрикивает Хан, успев поцеловать Минхо в лоб, — «долбоëбище ебаное» достаточная характеристика? ⠀Буркнув какой-то мат, Минхо откидывается на сиденье и властно приказывает: — Звони, — перехватив телефон, он отсчитывает гудки и вскоре Чан принимает, — алло? Привет, друг Хëнджина, который любовничек моего друга. — Джисон, да? Голос у тебя по-моему просел, кури поменьше, — подкалывает Чан и нервно тсыкает языком. — Джисон уже мой любовничек. А я Минхо, — прикусив ханово запястье, он несдержанно усмехается, — теперь подробнее про долбоëбище ебаное. ⠀Монолог Чана начинается с щедрых оскорблений на любой вкус. — ... И пусть этот еблан мне задницу пососëт, хоть я вашими гейскими штучками и не занимаюсь. Это человек-выгода. Не, не человек, а просто поехавший ебанат, — объясняет он, не прерываясь, — он уверен, что раз помрëт в любом случае, то ничë ему не страшно. Идёт напролом. Но сейчас, когда это уже бесполезно, видимо хочет оставить свой красный след в истории Скверны, за которую так хватается. Короче мразота последняя, ещё и ебло вечно кривое. ⠀Джисон с Минхо переглядываются и первый вырывает трубку, пока второй пропускает полученную информацию через конвейер в голове. — Что значит «красный след»? — То и значит, — Чан вяло потягивается, тяжело дыша ни то от рассказа, ни то от каких-то активностей, — этот Хонджун нам стрелу назначил. Его пацаны на моих пацанов и финальная точка. ⠀Как и ожидалось. Оба убеждаются в своей изначальной правоте. Но Джисон ещё уточняет: — Когда? — Через три дня, в воскресенье, в семь вечера на Мышеловке. Так что в это время сюда реально не суйтесь. Это строго наш вопрос. ⠀Жаль, Чан не знает, что уже поздно. Минхо с Джисоном готовы вступить в эти дебри. Звонок завершается. Всё меняется. И, если Феликс — катализатор, то все скверняки — винтики, которым он показывает их место. Оно не в пучине отчаяния. Только самые коррозийные этого не осознают. Развязывают потасовку, в которой не будет ни победителей, ни проигравших. Будут только новые пустые жертвы и искалеченные судьбы. Сломаться может и судьба Феликса, и судьба Хëнджина. Минхо и Джисон отказываются быть молчаливыми безучастными наблюдателями. Предотвратить то, во что они и при желании не смогут вписаться, им не дано. Но ускорить капитуляцию шапито Хонджуна со своих вершин — вполне.

***

⠀Хëнджин не предупреждает. К чему церемониться? Грани уже давно стëрты, размазаны в бесформенное месиво. И если ему суждено окунуться прямо туда, потеряться там навсегда, то пусть так. Он заявляется спустя двое суток, в ночь, прямо под ворота. Уже готов лаять, звать, рычать. Пытается дозвониться до Феликса и спустя десять безуспешных попыток всë-таки слышит его голосок. Сонный и басистый. Такой, что всё внутри цветëт. Хëнджин слишком сильно влюбляется в его голос. Он просит Ликса выйти и отпереть ему дверь, а сам Ликс никак не может отойти ото сна, в который только-только сумел провалиться. Но для Хëнджина он освобождается из утомлëнного полудрëма. Выходит на улицу в холодную весну. В одном лишь атласном халате, струющемся по ключицам. — Я ещё сплю? — спрашивает он, как вдруг всё его вздрагивающее от мороза тело сковывает жар. ⠀Хëнджин обнимает его, ломая каждую кость. — Мне тебя не хватало, — честно признаëтся он, прикусывает язык за эту слащавость и ведёт Феликса к дому, — оденься, устроим ночь безумства. ⠀Кажется, веснушчатое чудо всё ещё ничего не осознаëт. Оно исполняет приказ и выходит обратно через пару минут, часто зевая. Хëнджин не может оторвать взгляда от этих его проклятых дорогих вещей, от молочного пиджака с узорами поверх футболки, светлых брюк, которые он бы разорвал прямо на нëм, и от тонкого пудрового шарфика, за который он бы притянул его к себе и поцеловал. Феликс — воплощение всего, что Хëнджин начинает любить и хотеть. — Я хочу татуировку, — шепчет он, прикусывая губы от закрадывающейся в мозг грязи. — Сколько кофе ты выпил? Аж тошнит от твоей бодрости, — Феликс усмехается и приобнимает себя за локти, — а что хочешь набить? ⠀Увильнув от ответа кратким «секрет», Хëнджин перехватывает его ладони и сжимает своими. Прекратить смотреть на Феликса невозможно. Грех. Им нельзя налюбоваться. И Хëнджин специально высекает его образ внутри себя, чтобы вспомнить тогда, когда он вновь окажется на дне в собственных кишках и страданиях. Феликс не даст его сердцу разбиться. Но сам Хëнджин разбиться вполне себе может. ⠀Они садятся в Рендж Ровер и Ликс везёт его незнамо куда, но Хëнджин доверяет ему, всего себя, полностью. Он не ложился сегодня и ложиться не планирует. Вся его ночь будет принадлежать Ли Феликсу. Тому, кто везëт его по вспыхивающим светом дорогам и тормозит около тату-салона с неоновой вывеской. Внутри кислотно-ярко, ядерно. Подсветка пестрящих цветов, эскизы на стенах, смешивающивающиеся в кашу, кушетки и опытный мастер, который не загонит Хëнджину столбняк вместе с подкожными чернилами. Свой эскиз он пересказывает во всех подробностях, но Феликс не слышит. Он отсиживается на диванчике в углу и пытается выкрасть свои блаженные минуты сна. В какой-то момент получается, но он чувствует чужое дыхание у шеи через туман. Снова горячее и расплавляющее. — Ты бросишь меня на растерзание тату-машинки и даже за ручку не подержишь? — наигранно поднывает Хëнджин и прикусывает его за ухо. ⠀Теперь уже Феликс сомневается, что это всё наяву. Но укус отрезвляет. Резкий, острый и животный. Как раньше. Значит, это его Хëнджин. Хëнджин, которому он посмеивается в лицо и к которому подсаживается, когда тот укладывается грудью на холодную экокожу лежака. — Будешь бить мой портрет на всю спину? — заигрывает Ликс и сковывает его фаланги, обхватывая своими. ⠀А Хëнджин молчит. Просто смотрит и улыбается. Не ощущает, когда именно иглы принимаются вживлять в него краску. Феликс для него не просто идеальный. Феликс — тот, на кого ему хочется смотреть и забывать обо всëм. Лëгкое жжение покалывает на левой лопатке, вычерчивая причудливые линии, сукровица скапливается на опухающем полотне плоти вместе с каплями чëрного. И пока Феликс держит его за руку, эта боль ничтожна. В нём разом перемешивается всё: от поглощающего страха до безудержного обожания. И в этом всём — та самая остринка. Лезвие клинка, по которому они оба неспешно бродили по разные стороны, чтобы наконец встретиться на острие. И оно не разделит их, не перережет, не сможет ранить. Потому что этот клинок полностью в их власти. Они передавали его друг другу из раза в раз, готовясь принять в собственный позвоночник. Хëнджин прорезал жаждой убить ненавистное, Феликс — циничными словами о слабости. Но теперь этот нож стал бесполезным окончательно, потому что Хëнджин готов отбросить его и спрятать Феликса за собой от любого удара. ⠀Он позволяет колкости иголок осесть внутри, сгореть до тла и дать жизнь птице-фениксу в лице рисунка, какими украшены стены у Феликса. А сам Феликс, что раньше видел самого себя, как чистый холст, уже выводит на нём лицо Хëнджина. Единственного, кто ему нужен. Время ненадолго замирает для них, сжимаясь в тугой узел из жужжания тату-машинки и их сердцебиения. Тогда в Феликсе не остаëтся ни дерзости, ни бесстыдства. Хëнджин делает из него не победу, не вознаграждение, не пленника. Он делает его просто своим с каждым проклятым шажком. С каждым грëбаным приездом, сердечком в чате и дрожью в переплетëнных пальцах. ⠀Так проходят новые тихие часы, что они врезают в самую грудь. Просто смотрят друг на друга и гладят по костяшкам. С них у Хëнджина сходят привычные царапины, но Феликс не знает, что появятся новые, ещё ярче, глубже и страшнее. Мастер уведомляет о том, что сеанс почти закончен. И обоим становится немного печально от того, что их молчание друг с другом вот-вот оборвëтся. Но Феликс чувствует, как Хëнджин учится говорить с ним. Без сомнений и опасок. И это даёт новую надежду. — Посмотришь первым? — предлагает Хван, когда татуировка оказывается завершëнной. ⠀И Феликс размыкает их крепкую хватку. В лëгком волнении он возвышается над спиной Хëнджина. И тогда что-то растрескивается внутри. Физическая оболочка застывает, а душа мечется по всему салону, ударяясь об стены. Феликс видит перед собой раскидистое крыло бабочки, словно сшитое из мелких кристаллов, звëзд и обгоревшей по краям вуали. А справа вьëтся ветвь с пышными сероватыми соцветиями лотосов и ромашек. Все те мелочи, ставшие самым важным и бесценным. Феликсу хочется поцеловать это творение. Увидев такое же тату на ком-то другом, он бы даже не обратил внимания. Но Хëнджин и тот трепет, который он вложил в корявый рисунок на тетрадном листе и потребовал перенести ему на тело... это предел совершенства. И Хëнджину не нужно быть богатым, чтобы быть совершенным. — Боже мой, — дивится Феликс с восторженным вздохом, — это волшебно. ⠀Волшебно. ⠀И это именно то, что Хëнджин хотел вшить в себя, впрыснуть в мясо и оставить там на ту вечность, что ему позволит его карма. ⠀Феликс, едва касаясь, оглаживает пробивающееся и сгорающее в пламени их любви крыло около контура. Татуировка алеет, из вычерченных полос подтекает кровь. Ликс взбирает её на кончик пальца и слизывает вместе с горечью чернил. Наслаждается. Он помогает Хëнджину подняться и его взор впивается уже в обнажённое тело напротив. В ту ночь Феликс не видел ничего, кроме низа его живота. А сейчас перед ним почти во всей красе предстаëт его в меру подкачанная фигура, жилистые руки и наталкивающий на непристойные фантазии пресс. Феликс представляет, как вновь зацелует всё это уже без мешающей ему одежды, залижет и запятнает багровыми метками. — Извращенец, — словно считав это, ухмыляется Хëнджин и подходит к зеркалу. ⠀Разглядывая тату, он проходится по каждому миллиметру, будто отслеживая, как точно передано то, что он криво начеркал ручкой на обрывке бумаги. И когда он улыбается, Феликс не понимает, на что ему смотреть. На эту искренню улыбку, на ювелирный рисунок или на всё тело целиком. — Мне нравится, — выносит свой вердикт Хëнджин, садится обратно на кушетку, и с заметным облегчением выдыхает, когда татуировку покрывают прохладной плëнкой. — Больно было? — Феликс видит это напряжение и присаживается на корточки у его ног. ⠀Сверху-вниз этот ангел уж больно прекрасен. Настолько, что хочется опорочить и завладеть на окраине Ада. — Не помню, — Хëнджин правда не помнит. ⠀Плечи затекли, но боль прошла почти сразу. Ведь Феликс рядом. — Значит, раны тебе не зализывать? — он подаëтся поближе, невзначай раздвигая его ноги. ⠀Хëнджин чуть погорячился, когда назвал его ангелом в своём сознании. Нет, это всё ещё безумная фурия, вгрызающаяся в его уверенность клыками стеснения. — Мне хватило твоих... зализываний. — заикается он и не сдерживает дуги на губах, — А ты никогда не хотел набить что-нибудь? ⠀Феликс вспоминает старые идеи ещё с периода подросткового бунтарства. И очень радуется тому, что не напивался с Минхо и Джисоном до такой степени, чтобы сделать с ними глупые парные татуировки с персонажами из «Пингвинëнка Пороро». — Хотел, но боюсь, что разонравится через неделю и я захочу уже не бить, а сводить, — спокойно отвечает он и на удивление Хëнджина добавляет: — мне больше нравится пирсинг. ⠀Но на лице у Феликса проколов нет, а на ушах разве что мочки с серебряными колечками. И Хван задаëт закономерный вопрос: — У тебя разве есть пирсинг? — Ты его просто не искал, — с вызовом скалится Феликс, — к тому же, лучше ведь одна толстая игла, чем много маленьких, правда? — он язвительно подмигивает. ⠀Мастер позади хихикает. А Хëнджин опять терпит поражение перед этой сучкой. Получится ли свалить розоватый румянец в его щеках на краску для тату? Все эти издëвки Феликса и сами по себе как тату-машинка. Ещё и с наркотическим эффектом, на который Хван не устаëт подсаживаться. ⠀Пройдя за небольшую стойку, он отсчитывает несколько купюр из своей заначки на чëрный день. Лежат они слишком долго. А чернота всё ближе и ближе. Но только находится повод потратить хотя бы эту не самую большую сумму, Феликс опережает его, расплачиваясь картой. — Я тебя придушу, — грозится Хëнджин и пытается впихнуть деньги Феликсу, но тот ловко уворачивается. ⠀И гордится собой за то, что хотя бы так приложил руку к шедевру. Хван не признает, но ему всё равно приятно. — Жду и истекаю, Джинни, — опять это сладкое урчание. ⠀Слыша его эхо, Хëнджин вываливается на улицу и затягивается ночью, как косяком. В студии пахло чем-то химическим, резиновым и поддельно ароматическим. Он рассматривает полную светильников и гирлянд площадь, снующих повсюду людей, не спящих, как и он. Они веселятся, радуются, прогуливаются целыми семьями, парочки держатся за руки. И пока Хëнджин мечтательно смотрит на них, Феликс сам льнëт поближе, обхватывая его запястьем свою талию. — Обнимай меня, держи за руку, целуй при них, — просит он, поглаживая вдоль разгорячëнных позвонков, — не смотри с завистью, а просто делай то же самое. ⠀Феликсу это правда важно. Он расслабляет Хëнджина тем, как целует в щëку на виду у прохожих. Они не обращают никакого внимания. Не прыскают осуждением. Им всё равно. А Хëнджину нет. Он сделает вид, что ему весело также, как и им, но сам будет и дальше раздирать себя несправедливостью, что опрокидывает ему на плечи этот странный мир. И в конце концов всё, что у него останется, — это татуировка на трупной коже. Он выдыхает, упорно откладывая все мысли на потом. — Поспишь со мной ещё? — тихо спрашивает Феликс, чувствуя, как судорожно мнут его бок. ⠀Проскулив от этой сладкой просьбы, в которой невозможно отказать, Хëнджин кивает и они вновь оказываются в машине. Спина чешется под плëнкой в душном салоне. Но он терпит всё, лишь бы не расставаться с Феликсом как можно дольше. Когда они заходят во всё такой же роскошный особняк, зудит ещё сильнее. Феликс замечает это сам и с хитрой ухмылкой тянет его по коридору на первом этаже. Они выходят к ещё одному бассейну прямо в доме. Чëрные стëкла отбрасывают блики на воду, через них почти не проникает свет, но тëплые оранжеватые лампы заменяют его своим мерцанием на тëмных стенах. Мрачноватый уют сосуществует с шиком и они не противятся друг другу. Дополняют. Хëнджин бы ещё долго смотрел на переливающиеся по синеватой кромке отблески, но Феликс пленяет его взгляд, перетягивает на себя. ⠀Отойдя подальше он плавно стягивает с себя шарф, пиджак и блузку, бросая на деревянный пол. Медленно расстëгивает брюки, пока те не спадают по его ногам. Он остаëтся перед ним лишь в белье. Спиной. Не поворачивается. Хëнджин изнывает без его лица. — Подойди сюда, — зовëт Ликс и сжимает собственную грудь от прохлады. ⠀Хëнджин подходит. Долго, растягивая момент. Снимает с себя ветровку, бросая к чужим вещам. У Феликса ровная осанка, выраженные кости и веснушки даже на плечах. Настигая их, он целует каждую, проплывая и к шее. ⠀У Феликса сладкая кожа, прерывистое дыхание и тëплое тело даже в этом холоде. ⠀Слизывая с него дрожь губами, Хëнджин сам обнимает его грудь, пока ладонь не цепляется за что-то острое. До этого ему нет дела, он стягивает футболку с джинсами, хоронит в куче их вещей и прижимается голой грудью к Феликсу. И греется, и греет. Всё, что им нужно друг от друга, — немного любви и принятия. — Со свежим тату нельзя в бассейн, — грустит Ликс, прикладываясь на его шею. ⠀И кого это волнует, если они вместе? Любая рана Хëнджина затянется сама собой рядом с Феликсом. — На мне заживали травмы и похуже. — Всë равно ты портишь мои планы, — беззаботно фыркает юноша, но всё же подводит его к краю, — вода тëплая. ⠀Теперь уже Феликс оказывается позади Хëнджина, словно намеренно избегая его взгляда. Готовится толкнуть. Но Хëнджин хочет падать только вдвоëм с ним: — Не отпускай... Я бы тебя не отпустил. — Тогда вместе? — шепчет он, водя губами по плëнке на татуировке. — Вместе. ⠀Вместе. ⠀Они делают шаг к воде и падают в неё со взметнувшимся фейерверком брызг. Приятное чувство. Хëнджин тонет. И не спешит выныривать. Выпускает весь воздух и медленно опускается на дно, окутывающее его расслабляющим давлением. Феликс вытаскивает его сам. И теперь уже не только в бреднях. Спасает по-настоящему, пусть пока и не от чего. Выныривает с ним на руках и наконец оказывается напротив. Хëнджин разглядывает его серебряные от воды волосы, прилипающие к лицу завитками, убирает пряди сам и ведёт тыльной ладонью по щеке. И его взгляд всë-таки падает на то, что кольнуло его в руку. На грудь Феликса. На поблëскивающее кольцо формы сердечка в проколотом соске. ⠀Дьявол, точно дьявол. Хëнджин обводит розоватый ореол, но прикоснуться к украшению не решается. Лишь смотрит и сходит с ума. Пирсинг — ещё одна вещь, которую раньше он мог бы возненавидеть. Но это титановое сердце в яркой бусине он любит. — Ты можешь потрогать, мне не будет больно, — Феликс сам прижимается навстречу его пальцам. ⠀И они соприкасаются с мягким соском и проходящим сквозь него металлом. Такие тонкости ювелирного искусства Хëнджин ещё не познал, но сейчас начинает этого желать. — Красиво, — шепчет он, чуть оттягивая украшение. ⠀Феликс мычит не от боли. От услады. Окольцовывает его талию бëдрами под водой и крепко обнимает шею. — Ты весь красивый, Ликси, — прикусив щëку, чтобы не сорваться, он пытается быть романтичным, но выдавливает из себя только: — и пахнешь так вкусно. — Чем? — усмехается тот, поглядывая на его губы. — Без понятия. ⠀Хëнджин поднимает взгляд от прокола к Феликсу. И сам смотрит только на чуть приоткрытый рот. Проходя по дну, Хван добирается до края бассейна с небольшой платформой под водой, на которую опускает Феликса. Его лицо вновь оказывается ниже. И он хочет увести глаза к его сияющим радужкам, хоть куда-нибудь, лишь бы не пялиться на его мокрые губы. Феликс сам тянется за поцелуем, но Хëнджин останавливает его у самого миллиметра. ⠀Нет. Романтика не создана, чтобы ей упивались такие, как он. У него есть только звенящая пошлость, отголоски которой скачут и в помутнëнном взоре Феликса демонами. — Хочу тебя, — внезапно чëтко признаëтся Хëнджин, — хочу тебя в этой сверкающей воде, хочу везде. Прижимать тебя ко всем поверхностям. Стирать это сраное заносчивое упрямство с твоего лица. Слышать твои тихие стоны в мою ладонь. Сцеловывать твои слëзы и все-все родинки, — соприкасаясь лбами с Феликсом, он обводит его рëбра и поднимается выше к шее, пока по ней стекает вода с его рук. ⠀Ликс трясëтся уже не от холода, а от этого уверенного низкого тона и поглаживаний на грани нежности и бешенства. Он сжимает бëдра Хëнджина своими только крепче, вжимает в себя и слушает дальше: — Хочу видеть, как ты ломаешься вместе со мной, чтобы собраться заново. И в этом мне не нужен никто другой. Только ты, сломленный, и я буду рядом, чтобы залечивать каждую твою рану. Мне нравится всё, что ты мне шепчешь, всё, о чëм ты меня просишь, и всë, чем ты меня изменяешь. В корне. — Джинни, — задыхается Феликс, но не пытается отпрянуть, — я хочу всё то же самое. Раньше я думал, что моя жизнь — это что-то пресное и безвкусное. Но когда ты появляешься рядом, я её вкус так блять ярко ощущаю. Ты бы знал. И если моя жизнь в том, чтобы ломаться вместе с тобой, то я готов к этому. ⠀Последняя фальшиво натянутая между ними струна лопается. Вода выливается на пол, когда Хëнджин впивается к нему в губы. Он не целует их. Он их приручает. И сегодня Феликс будет покорным только для него. Его кусают, лижут, вгрызаются в проникающий в рот язык, показывая законное место. Хëнджин сам вторгается в его горло и обменивается слюной, что каплет с их подбородков единой нитью в бассейн. Феликс стонет в поцелуй от такого напора, громко и грязно. Его заглушает новый укус, приказывающий затихнуть. — Мха!.. Здесь полная звукоизоляция, Джинни, не... — договорить ему не дают. ⠀Хëнджин зажимает его рот своей ладонью, тяжело давя на подбородок, и гортанно рычит: — Тогда кричи, как можно громче, чтобы я слышал тебя. ⠀Он не убирает руку с опороченного собой же рта, опускается поцелуями на шею. Эту до безобразия вкусную желанную шею, которую Хëнджин вылизывает и обдаëт жаром своего дыхания. Вбирает всë её послевкусие без остатка. Феликс глухо мычит в его ладонь и сдерживает себя от того, чтобы не разодрать ногтями стянутую плëнкой спину. Вместо неё он царапает его плечи и грудь. Эти пакости возвращаются ему двойной силой в кольцо на соске. Хван прикусывает его, оттягивает, зализывает и посасывает, прокручивая сердечко языком. И эти ощущения он никогда не сможет описать словом более подходящим, чем «заоблачно». Он взвизгивает и в ответ вгрызается в перекрывающую его стоны руку Хëнджина, та даже не дрогает. Зубы с проколотого соска переходят на другой и терзают ещё сильнее, от чего Феликс извивается в создаваемой его дрожью волне воды. Он раскидывает руки по бортам бассейна, но Хван тут же возвращает одну из них на свою шею. ⠀Секундной заминки хватает, чтобы освободить губы и найти ими кадык Хëнджина, покрыть такими же яростными отпечатками зубов и поцелуев. Вжав Феликса в борт теснее, он пробирается к его ягодицам и сжимает их через тонкую ткань белья. Вода ничуть не притупляет ощущения страстной боли, от которой у Феликса кружится голова. Он чувствует, как Хëнджин буйно рвëт его боксеры и касается там, где он не мог вообразить в самых смелых фантазиях. Но это длится лишь мгновение, потеряв которое Ликс жалобно стонет ему на ухо. — Прикоснись, мх.. Сделай это ещё раз! — молит он, смыкая веки до радужных вспышек. ⠀Хëнджин его не слушает. Играет, возвращая Феликсу все его долги. Он специально обводит пальцем самое чувствительное и оставляет этот лакомый кусочек без внимания. Усмехается в щëку Ликса от его крика и размашисто облизывает от подбородка до виска. Веснушки на вкус, как весна. Не та, которую привык видеть Хëнджин. Она по-своему грязная, но живая и цветущая. Блистающая, как волнующаяся гладь этого бассейна. — Джинни, пожалуйста.. — изнывает Феликс в попытке хоть немного проскользнуть по его паху и ощутить столь нужное трение. ⠀В нём не осталось ни тени его привычной дерзости, лишь оголённый нерв, трепещущий от подчинения чему-то неизмеримо большему, чем страсть. Это голод, что рвëт рассудок на куски. — Ты становишься таким прелестным в своих просьбах, — глухо отвечает Хëнджин, царапая его ягодицы, — просто податливым и послушным. ⠀Ликс закатывает глаза, пропадая в нескончаемых вздохах. И ему позволяют испытать желаемое. Хëнджин мягко надавливает на пульсирующий сфинктер подушечкой пальца. И поток воды сам подталкивает его внутрь. Пальцы Хвана грубые. Он входит одним сразу до упора, насаживая на все фаланги. А другой рукой словно извиняется, лаская пирсинг соска. Феликс сжимается от жгучего ощущения и расслабляется от давления на груди. Чередует это в бурной конвульсии. Остатки разума выветриваются. Теперь есть только он, Хëнджин и эта тягучая тëплая вода в оранжевато-чëрном свете. Когда боль тускнеет, в него проникает ещё один палец и он сдавленно мычит, срывая голос. Пульс то останавливается, то разгоняется до предела. Феликс расслабляется, давая Хëнджину растягивать тугие стенки, и со временем внутри становится по-тëплому приятно. ⠀Опаляя жаром и чувством остроты внутри, Хëнджин двигает пальцами быстро и уверенно, сопротивляясь давящей на их тела жидкости. Немного рвано он задевает самые приятные точки и не щадит ни одну, стимулируя до предела. Через толщу он осознаëт, как в Феликсе узко, осознаëт его напряжение. Он сбавляет темп, милосердно давая ему передышку, и мажет языком по верхней губе с угловатым контуром. Мягко. Ликс отвечает ему взаимностью. Они не целуются, но их языки переплетаются в медленном вальсе. В огромной комнате холодно, вода тëплая, Феликс горячий. Все эти контрасты раскрывают в Хëнджине ту силу, о которой он прежде не мог даже подозревать. Силу, чтобы заботиться. Он поддувает на его лицо, высушивая испарину. И Феликс с жаждой подставляется, глотая тот табачный воздух, которым на него дышит Хван. ⠀Феликс гнëт хребет в дугу и откидывается на деревянный борт. Перед его глазами крутится чернеющий потолок, в котором он ищет ту же тьму, что обитает в глазах Хëнджина. Но её там нет. Вцепившись в его затылок, Ликс тянет ближе к себе и, прогибаясь сильнее под весом, ластится к его губам. Толчки пальцев вновь набирают безудержный темп, а поцелуй разбавляет их нежностью. Во всём есть глубина. Хëнджин входит глубоко, Феликс целует его глубоко. Они тонут в бездне вместе, то всплывая подышать, то опять погружаясь в бесконечность. ⠀Промежность ноет, лишаясь чувства заполненности. Ликс по инерции подаëтся вверх, ищет потерянное безумие. И находит, когда Хëнджин, приспустив бельë, входит в него давно затвердевшим и желающим внимания органом. Первый толчок плавный, нарочито медленный. Хëнджин даëт привыкнуть, прежде чем в очередной раз отпустить себя. Будучи полностью внутри он совсем другой. Приручает свою необузданную ранее страсть и не спешит. Феликса дурманит эта пытка. Член Хëнджина в нём кажется толще и давление воды это лишь усиливает. Но, несмотря на неё, он всё равно чувствует каждую венку, проходящуяся по колечку мышц. Сначала это слияние было похоже на взятие в плен, но сейчас для Феликса это особый ритуал. Он сам насаживается на крупный орган до упора со сдавленным стоном и, отстранившись от поцелуя, приковывает себя к хвановым зрачкам. Смотрит без отрыва, сладко ахая. И Хëнджин дополняет его своими вздохами. Слушает, как самую дивную музыку. ⠀Они превращаются в неё вместе. Толчки постепенно ускоряются, капли брызжут на пол. Хëнджин чередует всего понемногу: то вдалбливается резко и рвано, то просачивается с подчëркнутым трепетом. Их музыка — смесь рок-н-ролла и симфонии. Найдя его ладонь, Феликс хватается за неё своей, лëжа на мокрой перекладине, и откидывает голову, неосознанно подставляясь под поцелуи, вновь рассыпающиеся по шее бесконечным ливнем. И это не тот ливень Скверны. Это звонкая апрельская капель. В унисон с её мелодией Хëнджин приподнимается, меняя угол проникновения. Сейчас он толкается медленно. Дышит громко. Но не громче своих чувств к Феликсу. Лишь со временем, в момент, когда его не отторгают, не сжимают и не терпят, движения обретают безудержную интенсивность. Низ живота соприкасается с ликсовым возбуждением и дарит головокружительную ласку. Не видя в нём сопротивления, Хëнджин лишь усиливает напор и гладит то по бëдрам, то по талии. — Аргх! Джинни! — голос Феликса дрожит, как и он сам, — Не могу! ⠀Хëнджин боится показаться излишне слащавым, но в последние минуты он обращается с ним, как с божеством. Неважно, ангелом или демоном. Он вбивается в его тело на пределе всех возможностей и финальный аккорд их песни в виде пронзительного крика не слушает. Целует. Лучше так, чем услышать конец и расстроиться от того, что рок-симфония закончилась. ⠀Музыке нужен правильный момент, чтобы затихнуть. И для них он наступит позже. ⠀В трясучке ответив на поцелуй, Феликс кончает в бессейн и млеет. Теперь его тело и правда податливое. Хëнджин свершает последние пару толчков и сам настигает свой пик с гортанным рыком. Этими секундами шторма они наслаждаются вдвоём, словно целуются под грозой на грани жизни и смерти. И Феликс отстраняется первым, не выдерживая усталости. — Боже... — старается перевести дух он и безвольно закидывает ослабевающие руки на его шею, — это было... — Ахуенно, — заканчивает Хëнджин и с улыбкой вылезает на борт. ⠀Подтянув Феликса к себе, он укладывает его спину на свою грудь и вслушивается в потихоньку равняющиеся вдохи. Теперь здесь больше не холодно, ни в одном углу. Но пол слишком твëрдый, поэтому Хëнджин подхватывает нагого Ликса на руки и уносит в спальню. Он сам включает синюю подстветку, как цвет умиротворения, и укладывается рядом. Ни Хван, ни Феликс не хотят спать. Хотят просто отлëживаться в объятиях друг друга с верой в то, что эти минуты будут повторяться заново. — У тебя было такое до этого? — тихо спрашивает Феликс, славливая капли воды на груди Хëнджина мизинцем. — Что? Секс? — посмеиваясь от почти щекочущих прикосновений, он не прерывает их, — Никогда. ⠀Распахивая глаза, Ликс смотрит на него в недоумении, но ему прилетает встречный вопрос: — А у тебя? — Ни разу, — не думая, отвечает он. ⠀Даже в этом они стали друг для друга первыми, хоть и не могут уложить это в голове. Но это как-то по-странному будоражит. Нежит. — Джинни, ты не думал уехать отсюда подальше, когда всё закончится? — вдруг шепчет он и Хëнджина настигает его главная боязнь. ⠀Страх, что в будущем их больше не будет. — Думал, — вздыхает он, — почему ты спросил? — Потому что ты сегодня ведëшь себя так, будто со всем прощаешься. И пускай бабочки живут недолго, но ты... — оступившись, он поднимает на него полные надеждой глаза, — ты не такой. Ты мутировавшая бабочка. — Такой бабочке места нет ни тут, ни там. ⠀В Хëнджине гаснут искры, одна за другой. Но Феликс поджигает их по новой: — Тогда мы найдём другое вместе. — И какое? — гладит его по щеке Хван, надеясь, что такое место хотя бы существует. ⠀Верит ли он в такое? Нет. Хочется? Всем сердцем. Но Хëнджин, как бы далеко он не заходил, всё равно упирается в кровожадные рифы, перекрывающие ему саму возможность будущего. И только Феликс машет ему рукой с другого берега, в совсем другой стороне, вдали. А он и не знает, сможет ли туда доплыть. — Давай уедем в Каннын? — предлагает он и примыкает ближе к его ногтям, не боясь, что те его расцарапают, — Там есть пляж и много кофейнь, тебе понравится. Или в Ансан, там красивое озеро. Выпустимся в следующем году и переедем? ⠀Хëнджина разбивает то, как Феликс совсем не сомневается в их любви. Верит, знает, что она будет жить и дождëтся этого кажущегося нереальным переезда в маленькие тихие города. — Даже если я закончу свою шарагу, куда я пойду с дипломом металлурга? Тем более в Канныне или Ансане, — Хван недоверчиво ведёт бровью. ⠀И он начинает думать, что Феликс знает его намного лучше, чем он сам себя. — Будешь делать украшения. Ты говорил, что тебе понравилось, когда мама спрашивала про кольцо, — он виляет пальцем, с которого по-прежнему не снимает его подарок, и улыбается солнечным свечением. — И ты думаешь, у нас получится? ⠀Феликс хихикает и треплет выжженные волосы Хëнджина. Ответ приходит к нему сразу, но он увлекается разноцветными прядями из жëлтого, русого, каштанового и орехового. — Получится, Джинни. Я ведь люблю тебя. ⠀Вот оно. То, что сильнее и войны, и мира, и районов, и городов, и серой бедности во мгле, и цветастой элиты под лучами. Феликс верит в свою любовь к Хëнджину. Это вновь плавит, крошит, изменяет и питает надеждой. Бабочка избрала верную веточку. Но Хëнджину нравится думать, что это веточка по собственному желанию проросла неподалёку от порхающего мотылька. Проросла там, где не приживаются ни сорняки, ни дети, ни амбиции. Чуть погодя, Хëнджин расплывается в такой же улыбке и тихо отвечает: — И я люблю тебя, как мир любит умирающий закат, запутанный в ленте горизонта. ⠀Феликс отвечает болезненно: — Закат нас не разлучит. ⠀Легонько посмеявшись над собственной сентиментальностью, они вжимаются друг в друга, что есть силы. Феликс всегда будет пахнуть чем-то недосягаемым, чем-то, что само нашло Хëнджина и перевернуло его существование, обратив запертую жестокость в открытую ненависть, а затем и в их странную любовь, уже будто и не такую противоестественную. Феликс засыпает первым и не перестаëт улыбаться даже в дрëме. Ему снится что-то хорошее, что-то такое же, как и он сам. И Хëнджину бы хотелось, чтобы этот сон для Феликса не заканчивался. Потому что он знает: просыпаться после хорошего всегда мучительно. Грëзы — худший ночной кошмар. Но Феликс грезет лишь о Хëнджине и об их жизни далеко-далеко отсюда. Под самыми настоящими звëздами, с дешëвыми сигаретами и фруктовым пивом вместо дорогого виски или скверного пойла. Феликсу снится не хорошее. Ему снится лучшее. И оно может разбить его, когда окажется непостижимым. Поэтому Хëнджин и не засыпает. ⠀Закат их не разлучает. Их разлучает рассвет. ⠀От своего лучшего Феликс просыпается в одиночестве. ⠀В трахее поперëк встаëт один-единственный вопрос. Все сомнения, предрассудки и горечь Хвана. Получится ли? Он не озвучивает это слишком долго и правда задумывается над словами Феликса, которые так идеально совпадали с его собственным планом, над которым он размышлял ещё в больнице. И всё было бы идеально. Но идеал — это не Хëнджин. У Хëнджина улицы, за жизнь которых нужно сразиться в последний раз. И перед Феликсом он об этом умалчивает.