Глава 14. Теперь будем мы.

The world was on fire,

No one could save me, but you...

© Chris Isaak — «Wicked Game»

⠀Хëнджин не оставляет ни весточки, ни обрывка записки, ни одного сообщения. Очнуться в постели, которую ещё поздней ночью делил с кем-то важным, для Феликса сравнимо с казнью. Обида потихоньку тлеет в груди, но он всё равно звонит Хëнджину. Не отвечает. И тогда в груди что-то надламывается. Так покрываются трещинами мечты об общем доме у побережья в мирном городке. Но Феликс пытливо себя отвлекает. Бесцельно роется в телефоне, отлëживается в горячей ванне, а следом заливает её холодным душем. Он видит в зеркале своё отражение с блëклыми пятнами кровоподтëков на шее и, проводя по ним пальцами, дрогает краями губ. Всë-таки счастлив. ⠀Он силится оттереть засосы мягким полотенцем. Никак. Значит, не сон. Феликс улыбается ярче и, завернувшись в халат, возвращается в спальню. Он готов разрыдаться, как ребëнок, от которого сбежала кошка, когда не видит на экране никаких уведомлений от Хëнджина, но убеждает себя в том, что тот всего лишь занят. Освободится и опять придëт пешком к нему под окна, не щадя ног. ⠀Феликс открывает новостную колонку в браузере. Всё кишит заголовками о Гардэне. Он знает, что дело Хонджуна ещё открыто. Но даже это имя нигде не мелькает. Всё-таки не ко всем сочувствие, вызванное правдой Ликса, должно быть применимо. Судя по отрывкам, по которым он бегло водит глазами, не посадили даже старого наркодилера, чьё щетинистое лицо мельтешит между текстом также без имени, не наказали ни одного карманника. Власть нацелилась на льготы и финансирования, а беседы с местными ведут лишь те же психологи и журналисты. Маленьким детям это даже помогает и Феликс радуется, когда видит свежую запись, где маленькая девочка с бабушкой-инвалидом рисует журналисту картинку подаренными им цветными карандашами. Вот, кому нужна справедливость. Тем, кого ещё можно спасти. ⠀Милосердие Феликса заканчивается ровно там, где начинается безнаказанность. Из Гардэна вывозят пачки с наркотическими веществами, кеги несертифицированного алкоголя и блоки сигарет. И это выглядит показушно. Те, кто хотят, всё равно сварят новое пиво, скрутят косяки и будут пихать пакетики с непонятным содержимым подросткам. Вот, кого нужно вывозить и наказывать. Вот, кто заслуживает кары. Но Скверна пока ещё зверь для всех вокруг, к ней присматриваются, а она принюхивается, готовая обнажить клыки с ядом. С резкой вибрацией телефон отображает входящий звонок Джисона. Бесполезный. Потому что вместе с ним под окнами раздаëтся трещащее бипикание знакомого синего Лексуса. Выйдя к друзьям, Феликс радуется, что следующие минуты без Хëнджина пройдут проще. А потом он утыкается в их серьëзные лица. — Что-то случилось? — спрашивает он, заводя Минхо с Ханом во двор. ⠀И они молчат до самой комнаты Феликса. У Минхо нет привычной бутылки чего-то крепкого, а Джисон не хохочет каким-то своим мыслям. Пугать никто не торопится. Подступаются издали: — Мы тут в делишках одного ублюдка покопались, я попросил отца подсобить, — Минхо, горделивый сын прокурора, протягивает Феликсу какие-то бумажки, — это копии того, что получилось собрать на Хонджуна. ⠀Феликс принимает из его рук полное досье на паренька с заметками психологов, что вели с ним работу в первые дни, показания свидетелей о жестоких избиениях и кражах, даже фотографии с камер наблюдения. По всему Гардэну таких штук пять, не больше. Две в супермаркетах, в которых и воровал Хонджун, одна в лапшичной, где тот устроил потасовку, одна на первом же здании Элизиума у границы, удачно заснявшая, как он вычерчивает краской оскорбительную надпись вдоль всей дороги. И ещё одна. Та, что уже давно заметена паутиной настолько, что её даже не видно. Единственная рабочая камера в панельке напротив горящей квартиры Хëнджина, которая отчëтливо запечатлела фигуру Хонджуна с ружьëм. Достаточно не просто для учëта, а как минимум для принудительного лечения в психиатрии. Такое не нашли бы приезжие репортëры и полицейские. Лишь Элизиум, всё это время уживающийся по соседству со Скверной, знает каждую её слабость. И отец Минхо, как один из самых высокопоставленных чиновников, в этих слабостях разобрался весьма оперативно. — Как он согласился? И как так быстро всё достал? — недоумевает Феликс. — Я пообещал, что этим летом поеду отдыхать на пляжи один с красивой девушкой, — он усмехается, демонстративно шлëпая Джисона по бедру. ⠀Они в очередной раз показывают Феликсу, насколько крепка их дружба. И он уже не может вспомнить, как жил без них всё своë детство. «F.M.J.» навсегда останется под оранжевой столешницей в столовой колледжа. А их связь навсегда останется при них, неважно, как их разбросает жизнь. Минхо на гастроли с танцевальными шоу, Джисона в крупное журнальное агенство, а Феликса либо в Каннын, либо в Ансан, вместе с Хëнджином. — Вы психи, — наконец говорит он и кидается на них с объятиями. ⠀Минхо с Джисоном обнимают невесомо и горячо. Объятия от Хëнджина всегда на грани между ледяными и горячими. Но во всех есть что-то, что Феликс обожает. — Кхм, есть только проблемка одна, — Джисон подсаживается поближе, — всё это добро, конечно, уже сегодня окажется на руках у полиции. Но пока они всё обработают и получат ордер на арест... Это будет только к вечеру. Позднему вечеру. ⠀Феликс лишь сейчас понимает, что проспал до самого обеда из-за почти бессонной ночи с Хëнджином. Уже 14:15. До вечера подождать не так уж и сложно, поэтому он лишь пожимает плечами: — Так не проблема же. Раз это ещё и сегодня будет, то всё супер. ⠀Только вот от Джисона сквозит робкой неуверенностью, а Минхо скрытно нервничает, думая, что царапает себя по заусенцам совершенно незаметно. Они переглядываются друг с другом и теперь Феликс видит ещё и какое-то пренебрежительное недопонимание. — А твой Хëнджин? — спрашивает Минхо, хмуря брови. — Ну, он обрадуется, наверное, — Ликс уже сам сомневается во всём и озвучивает это вслух: — вы что-то не договариваете? Эта выскочка там опять себе чересчур много в его сторону позволяет? ⠀Уход Хëнджина больше не кажется случайным. Феликс хочет увидеть его, приехать прямо сейчас и спросить за свой обделённый его присутствием рассвет. В венах поднимается кипяток, жгущий нейронные цепочки. «Куда ты мог уйти после всего, что было, не сказав мне?» — спрашивает он про себя и представляет Хëнджина напротив. Поначалу это была грусть, потом паранойя, дальше обида, а сейчас прямо в сердце Феликса соскребается плохое предчувствие. Но что Хëнджин мог не сказать, что мог утаить? Хëнджин, который и так таит в себе настолько много всего. — Он не сказал тебе? — вздыхает Минхо. ⠀Он ничего ему не сказал. — Мы даже с Чаном созванивались, помнишь его? — Джисон подступает аккуратнее и, взявшись за колено Ликса, водит по швам на полах халата, — Он сказал, что Хонджун со своими пацанами назначил им бойню. ⠀Репейник и чертополох прорастают под гортанью. Дышать становится труднее. Феликс чувствует в комнате яблочный запах Минхо, какую-то сладкую выпечку от Джисона. Но не чувствует воздуха. Его частицы прогорели в волнении, склизко обволакивающем тело мерзким коконом. Импульсы, проходящиеся по голове, ударили единым взрывом до мигрени. Хëнджин. Его бабочка. Его Джинни. Ушёл, покинул, бросил. Не смог довериться. Не смог удержаться за тоненький сучок, шепчущий байки о надежде. Феликс корит себя, не понимая толком, за что. Но делает это с заметным усердием, когда ощущает металлическое послевкусие на зубах, вгрызающихся во внутреннюю часть губы. — Ликси? ⠀Он не слышит. — Ликс! ⠀Склеры горят. С глухими хлопками лопаются капилляры. Когда отнимают то, что несколько часов назад полностью отдалось в руки, боль окутывает грудную клетку с неистовой силой. Бьëт в каждый нерв. Болят даже артерии. Феликс не обижается. Феликс боится. Попытка поджога, попытка расчленения сердца пулей. К этому прибавляется попытка убоя юношей такими же юношами. Но одни из них обнадëженные. А другие отчаянные. Война старого с новым, резких перемен и старых привычек. Феликс вспоминает, как сам Хëнджин готов был вцепиться ему в горло, отстаивая то, что было привычно ему с самого рождения. Но не все такие, как Хëнджин, чтобы бы принять метаморфозы, пусть и не сразу. Хонджун будет цепляться до последнего вздоха. Ликс называет его «тупым психом» у себя в голове и, стоит Джисону растрясти его за плечо, возвращается к ним: — Когда? — всё, что он говорит. ⠀Если он и правда сошëл с ума, как только ввязался в свой настоящий поиск истины, то единственное, о чëм можно не переживать, — это сумасшествие и друзей. Минхо и Джисон опять бросают друг на друга туманные взгляды и отвечают в унисон: «в семь вечера». И на свой вопрос о месте, Феликс получает дурацкое слово, само по себе означающее ловушку. Тихое и безлюдное, словно кладбище. Место, где всегда льëтся кровь, и уже лилась его. Мышеловка. — Необязательно открывать уголовное дело и получать ордер, чтобы задержать потенциального убийцу, — собравшись, продолжает Феликс, сгущая ту кашу, которой становится его мозг, — нужно хотя бы показать им воочию его «таланты». ⠀Его серьëзность заселяется и в Минхо с Джисоном. Они больше не пытаются коснуться друг друга, чтобы успокоиться. Не время. Рассевшись в круг, вся троица пропитывается решимостью. — Ты сможешь попросить отца выехать с отрядом полиции без шума и лишних свидетелей? Так, чтобы они не разгоняли драку, а для начала стали её свидетелями. ⠀Минхо кивает. — Огнестрел у него конфисковали, но ножи и прочую хуйню никто не отменял. Свидетельствовать слишком долго нельзя, — перебивает Джисон и кивает уже Феликс. — Мы приедем раньше и запечатлим эту хрень сами. Помните, там был обрубок шлагбаума, заросший кустами? Поставим туда камеру на всякий, по-тихому, и отсидимся до приезда полицейских, — ссутулившись, Ликс рисует пальцем подобие карты стоянки на простыни. ⠀Ему больше не страшно. Потому что страх сбивает с толку. Мешает и мучает. Страх ломает ветви деревьев, на которые летят заблудшие мотыльки. Феликс отворачивается от него, хоть и ощущает холодок каждым позвонком. Накал трещит внутри электрическими искорками, как сварка. Он готов на неё взглянуть. А вместе с ним и Минхо, и Джисон. ⠀Феликс врëт им в последний раз: — Обещай, что не полезешь в толкучку, чтобы напороться на того же Хонджуна и сдохнуть, — требует Минхо. — Не полезу.

***

⠀Из кухонного ящика с гнездом мелких пауков Хëнджин достаëт металлический нож, запачканный разводами хлорки. Себе и не для защиты. А в его голове только тихий берег пляжа. Вернувшись на заре к другу, он влил в себя две кружки кофе, отпугивая сонливость. Сейчас от неё нет и следа. Он готов сразиться. Встать плечом к плечу с Бан Чаном и разодрать колени об шершавый бетон в последний раз. Их меньше, чем ненормальных недо-культистов Хонджуна. Чан внушает своим ребятам победу на заднем дворе, а Хëнджин смотрит на них из маленького окошка в кухне и знает: это он не про победу в сегодняшней дуэли, это про победу Гардэна над Скверной. Ведь, даже если они падут вечером под чернотой неба и алыми реками, их трупы найдут. Точно найдут. Феликс узнает и сам перекопает всю Скверну, а потом напишет ещё одну статью в слезах, и самолично повесит Хонджуна. Тогда на хвановой табличке можно будет выцарапать: «умер любимым, без сожалений». ⠀Стоит в мыслях лишь мелькнуть этому светловолосому скоплению ласки, колкостей и искренности, Хëнджину становится стыдно. Ему жаль, что у них только так и получается. Странно, пылко и недосказано. Настолько жаль, что в лëгких взаправду что-то перемалывается в труху. И это не пепел сигарет. Хëнджин просто выжигает себе нутро, чтобы выкурить оттуда веру в ускользающее завтра. Сколько ссадин нужно залечить, чтобы оно наступило? Как залечить их, если они будут несовместимы с жизнью, которую он так хочет: домик у океана, небо без туч, ювелирную лавку и Феликса рядом. Рядом с Хëнджином только морок неопределëнности. — Ты не подохнешь, — вдруг отрезвляет Бан Чан через окно, — никто не подохнет. Только в лобешник не лети. ⠀Хëнджин врëт и думает, что это тоже в последний раз: — Не полечу. ⠀Улицы бледнеют в тëмно-серый. Пора. Те же пятнадцать парнишек, с которыми Хëнджин впервые встретил гостей из Элизиума. Но идут они не на богачей, а на таких же, как они сами, обездоленных и переломанных мальчуганов со свирепыми усмешками. Ветер, уже скорбящий, подталкивает в спины к гибели. Хëнджин прячет кулаки в карманы синих джинс и ëжится в одной лишь футболке. Он подбирается ближе к Чану, перешëптывающемуся со знакомым ему Сынмином. — Ты бы хоть брови расслабил, мотылëк, — мягко проговаривает программист, хотя сам хмурится, — выглядишь так, как будто точно кого-то прибьëшь. ⠀Чан резко ударяет его в грудак до мелких покашливаний. Всё, что для него важно, всё, что он внушал им у колледжа, в лапшичной и у себя во дворе все эти дни, — неоспоримое кредо: без убийств. Цикл насилия не позволит расцвести ни одному саду. Но Хëнджин мысленно решает для себя: если он умрëт сам, то в могилу утянет и Хонджуна. — Сначала они будут давить кулаками, — Чан сплëвывает куда-то на дорогу, — но когда достанут хотя бы один осколок стекла или заточенный карандаш, что угодно, сразу выбивайте. Оружие, упущенное из рук, во второй раз не поднимается. Выбили и топчите их. — Топтать тех, кого вдвое больше, — вздыхает Сынмин, — паршивенько. ⠀Бан Чан отвечает твëрдо: — Топтать — не душить. Только попробуйте кого-то ëбнуть. ⠀Ему самому выдвинутое им же правило не нравится. Чан бы с радостью заколол парочку свиней во благо своему дому. Но тогда стены этого дома останутся теми же решëтками, коими были всегда. Радикальный пафицизм отрицает насилие, чтобы лишить на него права и противников, но делает исключения. Раньше Бан Чан придерживался именно его, избивая недостойных. Однако избиение и убийство — слишком разные вещи. Такое исключение Чан допустить не готов. Он будет драться и вести всех к иллюзорной победе. Но не убивать. Хонджун такого принципа не разделит, не станет давить в себе жажду чужой смерти, хоть и его собственная нависает над головой, проливая кровь на слипшиеся волосы. «Пусть умирает сам,» — думает Чан. ⠀Когда холм остаëтся пересечëнным за спинами, он всматривается в собравшуюся кучу: лающий хохот, рычания, враждебность. Хонджун просиживает штанины на блоке из шлака. У его ног на корточках плюëтся ещё несколько парней, с которыми Чан когда-то здоровался. Остальные валятся к шатким колоннам; с ними он даже курил в туалете со сломанным пожарным датчиком. Школьники из выпускных классов болтают под настилом так громко, что от вибраций их голосов он вот-вот свалится им на головы. Обойдя колючие кусты у тумбы шлагбаума с отодранной и валяющейся в траве лет сто рейкой, Чан подбирается к Хонджуну. — Не зассали, значит, — мерзотно гогочет тот и бросает окурок в жестяную банку из-под энергетика, — или сдаваться пришли? Поняли, что мы правы? ⠀Скрестив руки на груди и задавив в ней рвущееся от брезгливости сердце, Бан Чан задирает подбородок: — Правы в том, что Гардэн должен гнить вечно? — Гардэн-Гардэн-Гардэн, — Хонджун закатывает глаза и спрыгивает, становясь в шаге от Чана, — заебали уже с этим ëбаным Гардэном. Это Скверна, волчонок. И всегда будет Скверна. Здесь не радужный замок, возле которого надо просто зарубить дракона и все будут жить долго и счастливо. Тут это не приживается. ⠀Заносчивый шëпот сквозь зубы заедает внутри Хëнджина. «Не приживается,» — он повторяет эти слова снова и снова, и пытается понять, кем ему нужно стать, чтобы прижиться в нормальной жизни. Но Чан бьëт в самую суть этих раздумий: — И как ты понял, что не приживается? У тебя просто забрали твою пукалку, чтобы ты делов не наделал. С тобой говорили адекватно, не обвиняли без повода, хотя он был, — Чан делает шаг вперëд и застывает прямо перед чужим лицом, — может, просто в тебе что-то нормальное не приживается? ⠀И что такое это нормальное? Сколько нормального в самом Чане, в Хëнджине, во всех остальных их приятелях? Сколько нормального в них должно быть, чтобы было и будущее? Хван не ответит на эти вопросы сам. Нет смысла. — Пиздеть пришли? — осаживает Хонджун, — Или пиздить? Ни то, ни другое не умеете что ль? ⠀Пульс каждого простукивает ровно в последний раз. И срывается на трепещущую дробь. ⠀Бан Чан бьëт головой по лбу Хонджуна и тот отшатывается, стирая опухающий след. Лидер на лидера. Все на всех. ⠀Мышеловка захлопывается. ⠀Чан тянет Хона за воротник, пока его пытается оттащить другой дрыщавый паренëк. Он отпинывает его в живот и то же самое повторяет со своим главным оппонентом. Хонджун скручивается, сблëвывая лужицу крови, но она не останавливает его обезумевший пыл и он напрыгивает на Бан Чана с молниеносной скоростью. ⠀Хëнджина тянут во все стороны. Его кулак разбивается о лица, груди и рëбра, покрываясь мясом. Он не успевает разобрать: своим или чужим. Оттаскивает от Сынмина крупного бугая и целится ему в пах. Когда тот падает на колени с воем, Хван вместе с Сынмином бьют ему по глазам. Мир темнеет, но не только для поверженного. Кто-то вдалбливает грязную подошву в спину и падает уже Хëнджин. Он наугад ставит подножку и рядом с ним валится десятиклассник. Не щадя малолетнего, он обрушивает на его брюхо нескончаемую кучу пинков и харкает в ноющее лицо. ⠀Люди валятся один за другим. И это люди и Бан Чана, и Хонджуна, что не выпускают друг друга из атак, не дают передышки. Пока побеждают парни Чана, ведь драться он учил не только Хëнджина. Они бьют чëтко и со всей силы, кто-то даже ломает чужие кости. А кому-то ломают свои. Хëнджин видит, как выкручивается рука у их паренька, и нагоняет его мучителя. Адреналин окатывает вседозволенностью и неограниченной мощью. Он ударяет в горло тому ублюдку и закрывается от хука следующего подбежавшего. Ему он тоже попадает прямо в кадык и двое его жертв обмякают в попытке продышаться. Сброд Хонджуна слаб. ⠀Так Хëнджин считает до того, как его не сносит с ног широкий перекачанный старшекурсник. Ударившись о бетон, он шипит и ловит несколько ударов по лицу. Но Сынмин вовремя возвращает должок и отпинывает громилу. Хëнджин не успевает поблагодарить, как на него несëтся ещё один. Пнув его по лодыжке, он идёт дальше. Подбирается ближе к Чану и Хонджуну. Щëки сводит от гематом, но он их не ощущает. Также, как и вытекающую из носа кровь, которую даже не чувствует на вкус, когда она добирается до его губ. ⠀Он отбивается от подоспевшего отброса. И внезапно его слух рассекается звонким свистом. Противный звук проходится мурашками по всем присутствующим. Это не ветер. Это сигнал. Кулаки противника перед Хëнджином меняются на канцелярский резак. Он не успевает среагировать. Рваная царапина остаëтся у уголка рта и бежит к подбородку. Перед ним машут лезвием неумело, но быстро и резко. Хëнджин ныряет под кривую траекторию и, обхватив чужие бëдра, откидывает парня на землю. Наступает на его запястье, выжимая артерии и сосуды, пока ладонь не расслабляется. Выпавший ножик Хван прячет к себе в карман. Он не пользуется им не из-за правила Чана, а бережëт для своей истинной цели. ⠀В руке Хонджуна сияет острая керамическая пластина, а на его лице — хищная усмешка. Он пытается замахнуться, но Чан тут же выкидывает ногу ему в туловище. Отлетев в шлакоблок, Хонджун случайно режет себя по пальцам и прежде, чем его пнут ещё раз, забирается на блок и сбегает, теряясь в толпе. К Чану несëтся ещё один отброс вооружëнный деревяшкой с торчащими гвоздями. Пригибаясь от ударов, он пытается подсечь по ногам, но всё происходит чересчур быстро, а он выдыхается ещё быстрее. Помогает появившийся из ниоткуда Хëнджин, бьющий соперника трещащими костяшками в висок. И Чан понимает: Хëнджин здесь лишь телом. Мыслями он в забвении. Он источает энергию и точëно выбрасывает её на поле боя, но в нём самом, в его голове, её нет. Он не думает перед ударами. Но думает о друге, видя его на асфальте. — Спасибо! — словно для галочки бросает Чан, когда Хëнджин протягивает ему руку. ⠀Они сражаются вместе. Они — эпицентр. На них прыгают один за другим и бугаи, и мальцы. Бан Чан успевает прикрывать и помогать. Хëнджин больше не помогает. «Как же я заебался...» — про себя вздыхают оба. Чан устаëт и потеет, мышцы перестают подчиняться ему также резво, как он хочет. А Хëнджин всё ещё крушит всем хрящи и рвëт кожу. Игра в бесчестии. Ему попадают тупым ножом в ладонь, почти продирая её насквозь. ⠀Громкий рëв привлекает Бан Чана, который отбивает оружие и быстро прячет в косуху. В него целятся толстым шилом и рассекают выставленный локоть. Но ответить у него не получается. Его роняют вниз и топчут. С самого начала неравная битва становится ещё более гнилой. Сгребая остатки сил, Чан выбирается из-под чужих ног и вгоняет их в бетон уже своими берцами. Хëнджин снова теряется из виду. И искать его нет времени. «Думай, что делаешь!» — последнее напутствие Бан Чана, которое он пытается передать телепатически, и отходит подальше к углу стены на недолгую передышку. Окинув взглядом пространство Мышеловки, он понимает, что на ногах не все его бойцы. Кто-то корчится на коленях, выплëвывая кровь и слюну, а кто-то лежит совсем бездыханно. В чьей-то шее сияет бордовая дыра. Последняя капля. ⠀Хëнджин забегает за стену в мелкое поле. Там он и встречается с немой смертью. Из-за угла на него выскакивает Хонджун с ножом-бабочкой. Жаль, что его не изъяли полицейские. Стоило бы поискать по карманам, ведь Хëнджин уверен: этот нож при нём всегда. — А-а-ай, мотылëчек сам припорхал обратно за добавкой, — гаркает Хонджун и наступает, размахивая лезвием. ⠀Изголодавшиеся непроглядные зрачки проскальзывает по пятнами крови и синякам на хвановом лице. Будто насилуют. Мерзость. ⠀Хëнджин не отвечает. Он пятится назад вдоль всей стены, которая превращается в колонны. Краем глаза паренëк видит развязавшуюся под крышей бойню. Ужасную в своей аморальности. — Надо бы и тому мальчику погоняло придумать, да? — Хонджун перекидывает клинок из руки в руку, так филигранно, что не выбить. ⠀Всë-таки включив голову, Хëнджин осознаëт, что попытка забрать орудие приведëт его к адским вратам быстрее, чем он успеет ударить. Хонджун из тех мальчишек, что играли в детстве с веточками, представляя ножи, и, раздобыв свой первый, учились крутить уже его. Он умеет им пользоваться, умеет им убивать. Наверняка резал глотки подбитым дедом куропаткам и белкам. — Хм, не думаешь, что он похож на моделек из порно? — Хонджун проворачивает нож по кисти, — Будем звать его просто и ясно: белобрысая шлюшка. — Ах ты гнида! — рявкает Хëнджин и в момент оборота лезвия пытается отнять его. ⠀Но Хонджун перехватывает лязгающую рукоять и перерезает хваново запястье. Схватив его за ворот, он прижимает его тело к колонне и прикладывает бабочку уже к горлу. Бабочка тянется к бабочке. Крылья у Хëнджина тоже острые. Но не настолько, чтобы вырезать сонную артерию из этого блядского Хонджуна. — А было бы прикольно сейчас тебя прирезать и дождаться его, — томно начинает он, — представь, как бы он ревел во всю свою шлюшью глотку над твоим трупаком. — Урод! — Хëнджин толкается вперëд, но останавливается, чувствуя царапину на шее. — Ты помрëшь тут, Хëнджин. И никакая шалава из Рая тебя не спасëт. — Хонджун больше не улыбается, продолжает по слову: — Ты. Помрëшь. Как. Пëс. И Феликс твой помрëт здесь же. И я зарежу его так, чтобы ни одного живого места не осталось. Понаделаю в нëм ещё больше дырок для пидорских членов. ⠀Надавив на нож, Хон усмехается. Но Хëнджин ещё больше хочет жить. Он мельком достаëт из кармана одну из своих пластин и впивает ему в кулак. Хонджун отскакивает с истеричным ором, но не разжимает раненую кисть. Не выпускает свой единственный козырь, который больше таковым не является. ⠀Пнув его по челюсти, Хëнджин нависает сверху и, придавив его поганую руку, прорезает пальцы. Нож-бабочка всё там же. В ветке отчаяния и психопатии. Хван фыркает и разом испытывает и запоздалую боль, и раздражение, и непреодолимое желание мести. Оно становится сильнее всего остального. Он с размахом втыкает нож в чужое плечо. А Хонджун перемешивает крик со смехом. Оттолкнувшись, он переворачивается и пытается вонзить лезвие в напряжëнную грудь. Хëнджин останавливает его своим. Переворачивается опять. И опять, и опять, и опять. ⠀Они волокут друг друга к открытой части парковки и поднимаются на ноги только там. Там, где Феликс впервые поцеловал Хëнджина. Воспоминание эхом укалывает почти прорезанное сердце. Здесь Хëнджин отомстит. Но уже не Феликсу за грызущий поцелуй. ⠀Хонджун нападает на него безудержно резко. Он не машет ножом. Он орудует им. И Хëнджин едва ли успевает его отбивать. Несколько ссадин остаëтся на руках, кровь плещет на серые плиты. Брызгает на лица, когда Хван всë-таки рассекает щëку Хонджуна. Только сейчас он понимает, что и сам глотает свою, из носа и пореза через губу. Хëнджин пользуется секундой заминки и режет низ живота. Не настолько, чтобы выпадали органы. Увы. — Какая же ты заноза! Дохуя живучая! — прыщет Хонджун и срывается. ⠀Смертники не живучие. Хëнджин принял возможность своей смерти настолько, что мысли о жизни отрицаются сами собой. Но только жизни он по-настоящему жаждет. В его атаках сливается отвращение, оборона и кара. Ему минутно покалывает где-то в боку, но он списывает это на усталость. Нужно закончить до того, как она напомнит о себе снова. Хëнджин толкает Хона ногой, терпит порез на голени и бьëт ей чëтко в его кулак. Хонджун и сам выдыхается, потрëпанный до этого долгой дракой с Бан Чаном. За это Хван благодарен. Нож наконец-то отлетает в сторону. И это не нож Хëнджина. — Гандон! Петух! — скалится Хонджун, отползая по асфальту. ⠀Позади Хëнджина орëт и рыдает вся толпа. Кажется, те, кто лежит без сознания, тоже начинают пищать. Бесит. Хëнджин отчаянно подходит ближе. Отчаянно? Нет. Так не должно быть. Он замирает. ⠀Кто-то чиркает зажигалкой в Мышеловке. Поджигает кусок деревяшки и размахивает им, как факелом, оставляя ожоги на кулаках псов Чана. Пламя перебрасывается на кусты и лохматые косы плюща. Горит всё. Даже арматура в крошащейся крыше. Тьма озаряется пожаром. Апокалипсис это или разовое царствие раздора над одиноким клочком планеты, не имеет значения. Хëнджин ловит себе на мысли, что пламя всегда преследует его. Но ему по вкусу только пламя Феликса, за которого он готов сгореть сам. Он наступает на живот брыкающегося Хонджуна и поднимает нож над ним. Отчаяние. Чëртово отчаяние. Хëнджин возвращается к нему заново и оно затуманивает надежду. Оно гадкое, тошнотворное и... единственное. ⠀Отчаяние — это всё, что остаëтся в Хëнджине, пришедшем умирать и забирать вместе с собой. ⠀Чан сегодня говорил: «оружие, упущенное из рук, во второй раз не поднимается». ⠀А Феликс сказал вчера: «если моя жизнь в том, чтобы ломаться вместе с тобой, то я готов к этому». ⠀Клинок падает из рук. И Хëнджин ломается. ⠀Он не отпускал своего оружия. Он не впил его в самый лоб Хонджуна, пробивая хоть какие-то крошки мозгов, в которые особо и не верит. Клац-клац-тсык. Так нож отскакивает от асфальта пару раз, прежде чем замереть до той минуты, пока его не поднимет кто-то другой. «Как?» — шепчет Хëнджин у себя в голове, — «Как так?». ⠀А его сердце говорит: «хвала небесам!». ⠀Он озирается и видит перед собой того, кто вытаскивает из него отчаяние и закладывает на его место надежду. Феликса. Они смотрят друг на друга, не обращая внимания ни на что иное. Пока Хонджун сам не хватает упавший клинок. ⠀Теперь Хëнджин и Феликс дерутся не друг с другом. А друг за друга. Горят, ломаются, надеятся. ⠀Хван останавливает летящую на Ликса пластину голой рукой. Держит крепко. Проливает красные нити из разрезанной ладони. Феликс молниеносно бьëт Хонджуна в живот с такой силой, что тот падает им в ноги. Хëнджин выхватывает из кармана второй нож и без слов передаëт Феликсу. И Феликс пронзает им плечо Хона прямо рядом с раной от самого Хëнджина. Оттолкнув его в грудь ногами, они жмутся друг к другу. Ликс от страха, Хван от готовности вступить в новый бой. ⠀И тогда подбегают мужчины в форме с пистолетами. Полицейские, подобравшиеся бесшумно со всех сторон. Они приказывают прекратить драку, кто-то демонстративно стреляет в воздух. И этот выстрел становится последним звуком перед наступившей тишиной. Пламя тлеет на сухих растениях, парни Хонджуна шугливо оправдываются, а сам Хонджун рычит на тучи. Хëнджин не слышит этого. Он ничего не хочет слышать, кроме голоса Феликса. Но тот с ним не говорит, лишь уводит к самому центру того, что только что было месевом из дерущихся хищников. Находит Чана и, сказав что-то шефу полиции, тянет их двоих к подножью холма через дымку лëгкого забвения для Хвана. ⠀Несколько машин скорой помощи заводятся и едут вверх, к заброшенной стоянке. Остаются только автомобили полиции и блестящая иномарка, у которой стоят Минхо с Джисоном. Хëнджин молчит. Он оглядывается на дым, огонь и толпу в Мышеловке. Безнадëжность падает. Победа оказывается на стороне веры в будущее, только вот Хëнджин всё ещё не может в него поверить. — Мы думали, это будет война надежды с отчаянием, — хрипит он, приваливаясь к капоту, — а оказалось — битва отражений. — Настоящий враг — не они. А безысходность, которая заставляет быть такими же, — Феликс шепчет тихо, почти не слышно, — надежда тоже бывает отчаянной. ⠀Он подсаживается рядом и тоже смотрит на прогорающие лозы. То, чего он хотел для Скверны, для Гардэна, встретило глупый отпор, забравший жизни. Теперь Феликс понимает, для чего ему нужна была сталь, закалявшаяся внутри: чтобы не отчаяться также. — Они даже не понимали, что их пытаются спасти, да? — спрашивает он, разглядывая дым. — Может, завтра они могли бы драться уже друг с другом. Это закон улиц. Но ты... — Хëнджин заикается, выкашливая ошмëтки мяса, — и твои Минхо с Джисоном тоже, вы этот закон на хуе вертите. ⠀Феликс смеëтся и приглаживает волосы Хëнджина, пропитавшиеся кровью. Ножи будут выбиваться. И кто-то другой будет их поднимать. Но больше не здесь. Ликс выдыхает. ⠀И вместе с ним выдыхает Хëнджин, сжимающий бок. Только сейчас Феликс видит его по локоть запачканную кровью руку и дыру в чëрной футболке, на которой мокнет крупное пятно. ⠀Смертник Хван Хëнджин падает навзничь. ⠀Ад наконец встречает его без почестей.

***

⠀Расставание — это всегда мучительно-утомительно. Оно оставляет клеймированный отпечаток где-то на задворках сознания. И какой бы не была разлука, этот отпечаток всегда болит, если прикоснуться к нему. Лечащее время лишь притупляет, покрывает рубцом глубокую ссадину. К такой не готовятся. Такая зажигается внезапно, спонтанно. Если её и можно предугадать, то мгновение, когда она рассечëт сердце, — нельзя. ⠀Феликс изнывает и рвëт свою рану только сильнее. Он мысленно возвращается в тот вечер каждую минуту: Хëнджин падает перед ним замертво. Без последнего «я люблю тебя». Просто ослабевает и падает. В крови и грязи. Феликса преследует один и тот же кошмар, Феликс режется об одно и то же воспоминание, Феликс изредка разговаривает с Джисоном и Минхо, когда они навещают его в одной-единственной комнате. Иногда даже захаживает Бан Чан. Но ничего не говорит, просто садится рядом и пытается глотать слëзы. А Феликс проливает их без конца. Когда кажется, что он уже успокаивается, они льются вновь. Он гаснет. ⠀Но не его надежда. ⠀Еë душат, её избивают, ей тоже вкручивают ножи-бабочки под рëбра, как Хëнджину. Но она жива. ⠀Врачи говорили: «травматический шок, внутреннее кровотечение, обильная потеря крови...». Повторяли и повторяли. Расковыривали кожу и избивали открытую мякоть. Феликс залижет, стянет скобами и всё равно будет надеяться. Он до сих пор выбирает между Канныном и Ансаном. И будет настаивать на Канныне. Потому что там кофейни. А Хëнджин любит кофе. Невкусный горький кофе, какой Феликс попробовал заварить себе впервые сегодня утром после очередной бессонной ночи. Две ложки с горкой и кипяток. Дëшево и отвратительно. Он уверен, что именно такой кофе Хëнджин и пил в Гардэне. ⠀В Гардэне, где засветило солнце. На один день после той бойни тучи отступили. Но вскоре вернулись снова, напоминая: серый — тоже цвет. Развязавшую кровопролитную драку компашку молодых парней настигло правосудие: самые юные отправились в колонию для несовершеннолетних, пара человек загремели в тюрьму за убийство, а Хонджуна признали виновным по всем статьям в ту же ночь и отправили в психиатрическую больницу города. Упекли без права на оспаривание, как Феликс и предполагал. Но Хëнджин этого не видит. И не видит, что всех пострадавших доставили в Элизиум без всяких вопросов и оплат. Чан тоже отлежал своё и, вернувшись домой, вдохнул свободно. Власти выделили бюджет на ремонт больницы в Гардэне, постройку новой школы и небольшую выплату семьям с детьми. Пусть и медленно, постепенно, своим чередом, но всё меняется. И всё также Хëнджин этого не видит. Через несколько лет Гардэн и правда станет садом. Местом, где жить даже приятно. А увидит ли Хëнджин? ⠀Феликс не задаëт такого вопроса. ⠀Он ждëт. ⠀Сидит у него в палате, спит рядом, горбясь на небольшом диване, пытается писать статьи, стихи, очерки, даже романы. Он рассказывает Хëнджину обо всех изменениях в Гардэне, улыбается, сжимая его руку и по привычке согревая своей. Шок. Кровотечение. Кровопотеря. Но не смерть. Всего лишь обморок, затянувшийся в кому. Больше Феликс не теряется во времени. Он считает каждый день лишь для того, чтобы сказать: «ты был в коме ровно вот столько дней!», когда Хëнджин очнëтся. Конечно, он назовëт его идиотом, покричит, поругается и сразу обнимет, шепнув уже: «я так скучал». Но сейчас он шепчет чуть по-другому: — Я так скучаю. ⠀«Я тоже скучаю,» — придумывает он голосом Хëнджина, мягким и притворно низким, — «но я скоро приду». Скоро оттягивается с каждым новым днëм. Феликс не слышит этот голос уже двенадцать суток. Он меняет Хëнджину букеты около постели: с ромашек на одуванчики. И пытается угадать, какой из них застанет Хван. Ромашку — символ семьи и исренней любви, или одуванчик — символ жизнестойкости и перерождения. Неважно. Главное, что Феликс напоминает ему через цветы, которые тот не видит: он рядом, как семья, а Хëнджин стойкий и он справится. — Ликси, — грустно шепчет Джисон, пришедший к обеду с Минхо под руку и пластиковым контейнером для Феликса, — мы тебе салат принесли. ⠀Кивнув, Ликс отпускает уже горячую ладонь и садится с ними за небольшой стол. Если бы не Минхо и Джисон, он бы уже сам впал в кому от голода. Но они ежедневно приносят ему то салат, то лапшу, то рис. Феликс просит что-то простое и незамысловатое, необязательно вкусное. Что-то к горькому кофе. Что-то, что понравилось бы Хëнджину. Хотя сам Ликс уже сомневается, что ему всё это нравилось. Просто не было выбора. — Держишься? — спрашивает Минхо, поглядывая на мирно лежащего в койке Хëнджина, — Ничего не меняется? ⠀Покачав головой, Феликс копается палочками в листьях салата. Он не чувствует, что хочет есть, но пытается себя заставить, ведь за день это единственная еда. Пресная и никакая. — Почти две недели прошло, — Ликс заводит чëлку за уши и смахивает влажные дорожки с щëк, — я убью его, когда очнëтся. Точно убью. ⠀Джисон сдержанно хихикает в плечо Минхо. Честно, Феликс им завидует. Но по-доброму. По-дружески. ⠀В палату заходит Бан Чан. И, наткнувшись на бедовую троицу, даже кланится им головой. Феликс радуется, когда он приходит, ведь Чан разделяет с ним все переживания и не давит болтовнëй. Болтовня Минхо и Джисона ему тоже нравится, потому что она временами отвлекает. Тишина и разговоры совмещаются. Чан молчит, а Хан рассказывает какие-то темы с их учëбы, которые Феликс пропускает. Он не появляется в колледже. Дома тоже. Ночует здесь, поближе к Хëнджину. Родители часто звонят, даже навещали два раза и Феликс плакал уже в объятиях матери с отцом. Он не помнит наверняка, но ему кажется, что Ханбëль тоже плакала, гладя его по спине. — Долго он может так пролежать? — спрашивает Минхо. — От двух до четырёх недель. Дальше уже мала вероятность, что он... — Феликс осекается и щурится, откидывая назойливые мысли, впускающие в него токсин из сомнений и разочарования, — Я уверен он скоро очнëтся. ⠀Джисон больше не объясняет материал. Минхо смотрит куда-то в окна. Чан не отрывается от Хëнджина. А Феликс везде и всюду, и там, и здесь, и со всеми, и один. И нигде, ни с кем, никогда ему не находится места. Без Хëнджина он чувствует себя так, будто ему вырезали какой-то важный орган. Нагло украли и крутят им перед глазами, но возвращать не хотят. И Феликс не может дотянуться сам. ⠀Вскоре гости уходят. Ликс записывает в блокнот какие-то заметки, расплывчатые строчки, рисует цветы, котов и сердечки, чувствуя себя ребëнком, ждущим маму в школе. Каракули начинают собираться в лицо Хëнджина. Феликс знает каждую его черту и рисует рефлекторно, пусть и кривовато. Рядом он пытается вывести татуировку с крылом бабочки и лотосы с ромашками, проростающие из ветви. Тоже кривовато. Но он знает, что Хëнджин улыбнëтся, когда он покажет ему свои косые труды. ⠀Ночь наступает жестоко. Хëнджин всё ещё не возвращается. Феликс засыпает, уложив голову на его кровать, и не отпускает безвольной ладони. А на утро врачи говорят ему: «Состояние стабильное». Как и вчера. И позавчера. И все последние сутки. «Без изменений,» — заявляет доктор, избегая его взгляда. Феликс смотрит так, словно сам парализован коматозом. Он больше не отражает свет больницы. Лишь меркнет и втягивает его в себя так, что лампы мигают. А ему всё равно не хватает. ⠀Подсев обратно к Хëнджину, он гладит его по бедру, проглатывая безутешный плач. Он смотрит новости Гардэна в экране телефона, пересказывает каждую цитату. И скучает. Только сильнее и больнее. Ему режет в животе. Осколки мечтаний и планов, которые никак не могут воплотиться. Хëнджин преследует его везде: в каждом чëртовом воспоминании, в каждой пылинке, в каждой крупице кофеина. Феликсу нужно утолить, заглушить в себе тоску. Но как это сделать, когда у тоски есть имя, но она не откликается на него? Феликс тянется к ней каждой клеткой тела и обжигается об одно-единственное осознание: он не сдастся, даже если сдастся Хëнджин. Он будет теплить в себе их чувства вечность. Потому что у вечности то же имя, что и у тоски. Хван Хëнджин. — Там становится всё лучше и лучше, — шепчет ему Феликс, — ты увидишь. Всё-всë увидишь. А потом мы уедем... ⠀Феликс выбирает Каннын. Рассказывает про него Хëнджину с дрожащей улыбкой. И снова рыдает от боли, разрушающей и беспощадной. — Ненавижу тебя, дурак, — он стирает бесконечно капающие на одеяло слëзы и судорожно кусает язык, — почему? Почему ты мне ничего не сказал?! Мы бы справились вместе! ⠀Вместе. Феликсу не нужен ни Каннын, ни писательство, ничего. Только это призрачное ускользающее «вместе». Он пытается догнать, ухватиться. Но оно убегает быстрее и смеëтся над его ничтожностью. Феликс может купить всё, что угодно. Но не пробуждение Хëнджина. Тогда зачем ему деньги? Феликс может докопаться до любой правды. Но не знает, очнëтся ли Хëнджин вообще. Тогда зачем ему какая-то там правда? Упокоившись в чужих ногах, Ликс постепенно сдаëтся. Смиряется и от этого боль ненадолго угасает, а потом настигает опять. И он рассыпается под её давлением на каждый нерв, на каждую веснушку, которые он тщетно царапает, на горло, в котором скапливается густой ком, доводящий до тошноты, на руки, которые охладевают также, как руки Хëнджина. Он больше не может его греть. И греться о беспробудное тело тоже не может. ⠀Феликс покидает палату. Он убегает, не оглядываясь, вылетает на улицу и задыхается. Его разрывает, расплющивает. Свернув за больницу, он сблëвывает в траву воду с багряными вкраплениями и оседает на лавочку. Пальцы сами вытягивают сигареты из кармана. Феликс закуривает, глядя на мелкие клумбы и дороги с проносящимися машинами. Жизнь продолжается и плещется вокруг него, как и раньше. Но он её не хочет. Зачем она ему без Хëнджина? Без любви. С каждой затяжкой, Ликс тускнеет ещё больше. Ноги сами несут его вдоль цветочных насаждений. Он обходит каждую клумбу, плутая без цели. И ни о чëм не думает. Перекрывает мысли колючим вьющимся дымом. А они всё равно возвращаются. Бесполезно. Феликс никуда не сбежит от того, что везде его найдëт. В нём застревает хриплая мольба на грани новой истерики: — Вернись... — просит он у какого-то махаона, осевшего на бутон тюльпана, — пожалуйста, вернись ко мне. ⠀Возвращается только Феликс. Он заходит обратно к Хëнджину, пытается не смотреть на него, не нарушать покоя. Но всё ещё молит про себя: «вернись, я же люблю тебя». ⠀Сегодня Минхо приносит ему овсянку. Почти сам запихивает её в друга, бурча себе под нос. — Ты тут скоро сам загнëшься, — говорит он раздражëнно, — уже загнулся. Весь костлявый и бледный. ⠀Бледность — это самое лëгкое. Феликс хотя бы не ощущает от неё никаких мучений. — Ликс, поешь, — приказывает Минхо и стукает друга в лоб подушечками пальцев, — он скоро придёт в себя, не убивайся. — Не убиваться? Да я даже убиться не могу, в этом и проблема! — крик Феликса срывается на писк, — Вскроюсь, повешусь, с крыши скинусь, а он вдруг очнëтся! И что?! И ничего! Минхо, у меня не получается без него есть, спать, жить, я уже убился! ⠀Подорвавшись из-за столика, Минхо прячет его в объятиях. Ëжится от холода, исходящего из Феликса, какого в нём не было никогда. Но не отходит. Даëт погреться, хотя бы чуть-чуть. — Ты громче всех нас орал о том, что не забьëшь хуй там, где его уже забили все остальные, — тихо говорит Минхо, сжимая слабо вздрагивающие плечи, — вот ори и дальше, пока Хëнджин сам не встанет, чтобы тебя заткнуть. Это у тебя хорошо получается. — Не хочу! Не хочу я на него орать! — голос становится тягучим, — Я хочу просто быть с ним! — Так будь. Просто... перетерпи. ⠀Когда слëзы заканчиваются, чтобы скопиться и вырваться вновь, Феликс запоздало кивает. И Минхо отстраняется, почëсывая его по макушке. Если бы он знал, сколько всего пытается разом перетерпеть Феликс, тогда бы точно не приказывал терпеть дальше. Хотя нет, он знает. Точно знает. Но ничего другого посоветовать не может. Такую боль не разделить. Она будет скапливаться только в Феликсе, пока тот не завянет окончательно. Минхо уходит, надеясь, что этого не произойдëт. ⠀Его сменяет медсестра, проверяющая показатели Хëнджина. И Феликс ждёт от неё таких же слов, как и утром: «Состояние стабильное. Без изменений». Но она подходит к нему, складывается в поклоне и шепчет: «Мне очень жаль». Внутри всё проворачивается и сжимается. Феликс поднимает на неё глаза, переполненные ужасом. Но она успокаивает его: «господин Хван в стабильном состоянии, мне жаль вас, господин Ли». ⠀Феликс без стыда называет её дурой у себя в мыслях за свой испуг. Ей он не отвечает ничего. И она тоже уходит. Феликс запомнил уже всех врачей, входящих сюда. По шагам различает Минхо, Джисона и Чана. Знает имена медсестëр и медбратьев. И всё это бессмысленно. Он хочет помнить Хëнджина, слышать его шаги и знать только его имя. Как подбитая пташка, он прикладывается к его постели и закрывает глаза, зарываясь лицом в покрывало от неприятного света ламп. ⠀Сколько ещё Феликс может продержаться на безвкусной отвратной еде и вынужденном дрëме — тайна, которую не разгадать. Тайна от злорадной судьбы, которую не прирезать в плечо и не вжать в асфальт. Не подчинить себе. Феликс мысленно стоит перед этой судьбой на коленях и выпрашивает у неё милости. А она, насмехаясь, молчит ему. Это жестоко. Феликсу показывают несправедливость в истинном обличии. Он ничего не может сделать, он больше не в силах помочь. Опять. Феликс всего лишь смотрит с жалостью, кашляет из-за безутешного рëва и тоски, и обыденно терпит. Время загустевает и превращается в мерзотную липкую субстанцию, утягивающую в свою зыбкую трясину. Она затекает через поры в организм и душит Ликса. День тянется долго. До боли, в которую сам Феликс всецело обращается. Он и есть боль. Он — сама скорбь. И Хëнджин никогда не отмолит его горести, чтобы упокоиться. ⠀Мысли становятся единым и слитым кругом, замкнутым, прокручивающим то, чего больше нет: разгорячëнные улыбки, текучие прикосновения, глупые издëвки. Феликс скучает так, что ноги подкашиваются. Его то окутывает ледяным штормом, то бросает на лезвия-песчинки, впивающиеся в кожу ядовитыми краями. И эти лезвия отнюдь не острые. Тупые. Глухие. Давят, а не режут. Вытягивают все силы, оставляя после себя целостную пустоту. Ничего большего. С этим угнетением не побороться. Его и вправду можно только лишь терпеть. Оно всегда рядом, без конца выматывает и выжимает, примеряет на себя роль второй тени. Не убежать. Не осветить. Терпеть. Терпеть. И вновь терпеть. Ради того, чтобы открытое устрашающее ранение залечилось и стало отпечатком келоида. ⠀Феликс не засыпает, не отдыхает, всего лишь щемится к Хëнджину и вдыхает приглушëнный запах улицы. Он вкуснее любого парфюма. Дурманит и опьянеет. Феликс купается в аромате пепла, земли и затхлой строительной краски. Хëнджин может сбежать от всего этого, но оно из него не выветрится. Это тоже вторая тень, но уже для парнишки из трущоб. Феликс вдыхает её отголоски как можно глубже. И поднимает глаза. ⠀Золото наконец выливается по кромке зрачка. ⠀На тринадцатый день Хëнджин смотрит ему в глаза. Он видит Феликса рядом. И его не волнует ни дыра у печени, ни катетеры в теле. Его волнуют высыхающие нити слезинок на впалых поблëскивающих щеках. Он старательно тянет к ним онемевшие пальцы и трясливо стирает их. Первое, что он чувствует после пробуждения, — влажность на фалангах. Хëнджин не может сообразить ни где он сейчас, ни где он был, ни сколько проспал. — Я что, попал в свой личный Элизиум? — спрашивает он сквозь першение в сухой глотке. ⠀Феликс забывает, как выдерживать этот растерянный взгляд. Он смотрит на него точно таким же и перехватывает заторможенную ладонь. Феликс теплеет. И Хëнджин пропитывается его жаром. Холод с болью, что так тяжело выдерживать, прячутся в самые далëкие углы распадающегося рассудка. Феликс сияет и источает из себя счастье. Просто незамысловатое счастье. — Я приютил тебя в нём, как только увидел твои глаза бесцветной ночи, — отвечает он и мажет губами по пульсирующим венам. ⠀Хëнджин заторможенно выдыхает. К нему возвращается и память, и хаотичное дыхание, и любовь. Он смеëтся, когда Феликс глупо обзывает его, не переставая расцеловывать руку. Притянув его ближе, Хван подставляет для поцелуев и щëки. От Феликса всё также пахнет чем-то непонятным, но вкусным. Смрад улицы сливается с благоуханием надежды и будущего. Но будущего Хëнджин всё ещё боится. И он во второй раз спрашивает то, на что страшится получать ответ: — Что теперь будет? ⠀Его сердце останавливается, чтобы бешено застучать прямо по барабанным перепонкам. Феликс его слышит. Успокаивает собственным диким пульсом. И признаëтся самому себе, что музыка их любви, сплетëнная из рваного дыхания и колотящегося сердцебиения, — единственное, что он хочет слушать. — Теперь будем мы. ⠀Они встречаются друг с другом ровно на границе между двумя мирами, что должны были быть единым целым. И сами превращаются в один организм, питающийся свечением, влюблëнностью и верой в будущее, которое они сами создадут друг для друга. Хëнджину не нужен прах меланхолии, он выбирает угли Феликса и рассыпает по ним языки пламени. Он просыпается в тот день, когда ромашки ещё не увядают, но рядом с ними уже ютятся душистые одуванчики. Хëнджин не сгорает в пожаре, Хëнджин греется у костра, что они распаливают вместе. Феликс пробует огонь на вкус, обжигает клыки. Огонь не может не оставлять ожогов, такова правда. И Феликсу такая не нужна. У него есть своя собственная: этот огонь исцеляет их обоих. ⠀ Хëнджин много чего ненавидит. Но факт в том, что он любит Феликса. ⠀На этом ненависть и факты иссякают.