Вернутся к фанфику
2 — узнавание
13 марта 2026, 21:32Он находит себя в герцогских покоях. Его собственных. Они отражаются в зеркале, перед которым Чонгук стоит, дрожащими руками поправляя церемониальный камзол. Его можно назвать помолвочным, но Чонгук едва ли чувствует себя счастливым, как ему следует, если сегодня он является женихом. Этот наряд ему не нравится. Он ненавидит его, но вместо того, чтобы снять, поправляет, расправляет складки и с трудом сдерживает раздражение.
Дело не в этом.
Чонгук чувствует что-то ещё.
Странное чувство, будто внутри него сейчас происходит война, в которой он проигрывает. Хотя — как он может проиграть? Это ведь война его собственных сторон. Выиграет та, у которой окажется больше сил, но она всё равно будет принадлежать Чонгуку.
Из сна Чонгук вырывается совершенно разбитым, пусть и не увидел ничего особенного. Всё тело дрожит и кажется слишком слабым. Чонгук с трудом поднимается с кровати и приближается к зеркалу в стремлении проверить, всё с ним в порядке, но замирает, когда видит там не себя. Герцога с холодным, полным безразличия взглядом и идеальным видом. Всего на мгновение, а Чонгук уже испуганно сжимается, словно этот герцог перед ним может наброситься на него, задушить и запрятать глубоко во тьме.
Все ощущения резко проходят, когда перед Чонгуком снова показывается его испуганное отражение с глазами, полными ужаса, растрёпанными волосами и домашним костюмом, выданным ему Ханной. Он живой. Всё в порядке. Ему просто… Показалось?.. Влияние сна?
Неужели он был таким?
Неужели таким он должен стать, чтобы залечить рану Тэхёна?
Почему настоящий он должен умереть, чтобы другой человек, которого он, возможно, никогда больше не увидит, мог почувствовать себя лучше? Даже не хорошо. Просто лучше, чем сейчас.
Как вообще такая жертва поможет Тэхёну?
Как Тэхён может хотеть его смерти?
Несмотря на то, что Чонгук не понимает, что между ними случилось, он совершенно точно уверен, что именно тот герцог стал причиной боли Тэхёна. И его собственной. И возвращение к той жизни не может значить восстановление от ран, причинённых ей же. Это скорее станет нанесением новых ран поверх только заживших.
Но что ему делать тогда?
Выжить?
Как ему выжить, если он прожил всего год, пока был герцогом всё остальное время?
Чонгук не выдерживает — отворачивается от зеркала и отходит к окну, распахивает шторы и позволяет солнечному свету проникнуть внутрь до этого тёмной комнаты. Уже утро. Хорошо. Тэхён говорил, Ханна обычно приходит к десяти, так что она, наверное, уже в доме и готовит для них завтрак. Скоро проснётся и Тэхён. Или уже проснулся.
Из комнаты Чонгук выходит с намерением хотя бы понять, где находятся Тэхён и Ханна. Его поиски заканчиваются почти сразу, как только он доходит до столовой, где Ханна накрывает стол, пока Тэхён стоит, отвернувшись, поглощённый происходящим за окном. Чонгук неосознанно улыбается. Кажется, их объединяет любовь к солнечному свету, проникающему в окно.
— Доброе утро, — приветствует Чонгук, чтобы сразу обозначить своё присутствие.
Ханна бросает на него быстрый взгляд и приветливо кланяется. Тэхён даже не вздрагивает и не разворачивается, но Чонгук замечает, как на мгновение содрогается воздух вокруг него, а сам Тэхён делает глубокий вдох.
— Доброе утро, Чонгук, — тихо отвечает Тэхён.
Если отвечает, значит, можно подойти чуть ближе. Не слишком близко, но достаточно, чтобы увидеть, что так увлекло Тэхёна в окне. Ничего. Совершенно пустая улица.
— После завтрака продолжим, — так и не посмотрев на Чонгука, говорит Тэхён.
Чонгук кивает, принимая.
— Ты уже нашёл золотицу? — любопытно спрашивает он. В голове невольно вспыхивают воспоминания о том, как сам Чонгук нашёл золотицу в библиотеке, и он смущённо отгоняет их, боясь, что Тэхён поймёт и узнает.
— Я изучил блок изнутри. Нам повезло, что первую встречу ты тоже спрятал в блок, поэтому воспоминание смогло сразу привести нас в нужное место. Теперь надо найти внешнюю комнату, в которой скрывается блок.
— А где она находится?
— Если бы можно было сказать, где она находится, в блоке не было бы никакого смысла, — со слабой улыбкой говорит Тэхён и, наконец, поворачивает к Чонгуку голову. — Придётся искать. Теперь я примерно понимаю, как должен ощущаться блок, поэтому должно быть легче. И это всё, что я знаю. Кроме того, что блок точно должен был быть поставлен после пожара, значит, искать надо там.
— Мы сразу начнём с этого? — на мгновение в сердце вспыхивает паника. Чонгук не хочет сразу вспоминать боль. Неужели нельзя начать с той любви?
— Да, Чонгук, — отрезает Тэхён. — Это должен быть момент, когда ты принял окончательное решение отказаться от той части себя. Но мы его не знаем. Мне ты не сообщал.
— Почему это не может быть счастливым событием? — с затаённой обидой спрашивает Чонгук. Он знает ответ, Тэхёну не нужно объяснять. Но… Было бы намного легче, если бы тот Чонгук позаботился о безболезненном раскрытии блока.
— Может, почему нет? Возможно, ты был так счастлив, что с лёгкостью отказался от прошлого счастья.
— Да, я очень похож на счастливого человека, — фыркает Чонгук.
Тэхён оглядывает его с удивлением и тут же переводит взгляд за его спину. Чонгук недоумëнно оборачивается. Ханна, уже накрывшая стол, почтительно склоняется.
— Спасибо, Ханна. Можешь идти.
Ханна, получив позволение, тут же скрывается за дверью, а Тэхён возвращается взглядом к Чонгуку.
— При слугах так не говорят, Чонгук, — в его голосе слышится усталость. — Особенно герцог.
— Думаешь, она кому-то скажет?
— Нет, она дорожит службой мне. Я знаю, что она сохранит любую мою тайну, иначе её бы здесь не было.
— Тогда почему ты испугался?
— Я не испугался. Это правила нашего мира, и ты должен им следовать ради твоей же безопасности. И моей. То, что ты гостишь у меня дома несколько дней, уже огромный риск, не добавляй себе проблем, с которыми придётся разбираться, когда память вернётся. Ханна — служанка. При ней ты должен быть идеальным герцогом.
— Пока что у того, чтобы быть идеальным герцогом, больше минусов и совсем нет плюсов.
— Но это твой мир, Чонгук. Ты не можешь вечно быть вне его. Однажды тебе придётся вернуться, и желательно, чтобы в тот момент никто не шептался о тебе и твоих слабостях.
— Будто у них слабостей нет.
— Есть. В этом и состоит прелесть человеческой сущности. Всегда есть слабости, которые можно использовать, чтобы получить желаемое. Как думаешь, если бы я вызвал Ханну на допрос, чтобы узнать, о чëм вы говорили в саду и в столовой и какие разговоры господ она услышала, стала бы Ханна скрывать?
— Откуда ты знаешь, что мы говорили в саду?
— Это мой дом, Чонгук. Я знаю, что ты был в библиотеке и на кухне.
— Ханна сказала?
— Логика, наличие окон в доме, хороший слух и обоняние. Не об этом речь. Делай, что хочешь. Но ты подумай, сколько всего можно было бы узнать у простой служанки, которая боится главу гвардии перед ней и мечтает сегодня вернуться домой. И не считает, что эти разговоры хранят в себе тайну. Её опасность в том, что она не придаёт никакого значения нашему диалогу. А её слабость — её дочь. Если бы она не сказала ничего на допросе, можно было бы привести ту, чей вид заставит её выложить любые твои тайны, лишь бы их отпустили. Или хотя бы её дочь. Понимаешь, Чонгук? Если знать слабости твоего окружения, можно выйти и к твоим слабостям. Поэтому — никогда их не показывай. Опасность представляют даже птицы, не то что люди.
— Тэхëн, я… — неуверенно начинает Чонгук, но замолкает, не найдя, что сказать дальше. Он отводит взгляд. Ужас осознания проходится по телу и остаётся ощущением тошноты, подступающей к горлу. — Это то, как ты хотел жить? Бояться даже птиц?
— Нет, Чонгук. Это то, как ты заставил нас двоих жить.
— Но ты мог сам купить дом и жить там! — не выдерживает обвинений Чонгук. — Тебе не нужна для этого любимая женщина. И не нужен я. Если я выбрал этот мир, ты всё равно мог выбрать другой!
— Ты прав. Я мог это сделать.
— Тогда почему не сделал?
— Слишком поздно убил в себе надежду, — вдруг признаётся Тэхён.
Чонгук отшатывается — не от его слов, а от того, как на него в это же мгновения обрушиваются все чувства Тэхёна, самой яркой из которых оказывается боль. Тэхён замечает. Он очень быстро закрывается, и чувства исчезают, словно их и не было. Остаётся вина. Сильная, вызывающая тошноту и слëзы. За то, что Чонгук сделал в прошлом, и за то, что сказал Тэхёну сейчас.
— Тэхëн…
— Ешь, — обрывает Тэхён и кивает на стол. — Я не притронусь к твоему блоку, пока мы оба голодны. Так и убить можно. Я буду есть у себя. У тебя час. Делай, что хочешь.
— Прости.
— Ты не знаешь, за что извиняешься.
— Что набросился на тебя с обвинениями из-за жизни в мире, в котором заставил нас двоих жить.
— Господи, Чонгук, — Тэхён срывается на тяжёлый вздох, разворачивается, ступает к столу и опускается на стул, накладывая себе первое, что попадает под руку. И одну из булочек, что вызывает у Чонгука только горечь вместо радости. — Булочки твои? Ханна никогда не готовит выпечку.
— Да, я ночью приготовил, — недоумëнно отвечает Чонгук, не понимая, почему Тэхён ведëт себя так. Но он повторяет за ним. Тоже накладывает в тарелку и ест, совсем не чувствуя вкуса еды. Только ком в горле, из-за которого проглотить кажется невозможным и слишком болезненным.
Хороший ли знак, что Тэхён не уходит в комнату, как хотел?
Чонгук не знает.
Кажется, теперь у них хороших знаков и не бывает.
Он с трудом дожидается момента, когда их тарелки опустеют, и позволяет себе облегчённый выдох, когда Тэхён поднимается из-за стола. Он подскакивает. Наконец, они снимут блок. Он узнает, что разрушило их с Тэхёном жизни, и поймёт, что делать дальше.
Во всяком случае, постарается понять и попробовать хоть что-нибудь…
— Полчаса, Чонгук, — говорит Тэхён. — Погуляй. Успокойся. Я не хочу, чтобы на меня обрушилась твоя вина, едва я коснусь разума. Она там только помешает.
— Я ведь действительно виноват.
— Не будем в качестве наказания для тебя издеваться над нами двумя.
— Не знаю, есть ли вообще в мире наказания для такой вины…
— Перестань, — Тэхён чуть качает головой. — Запечатать себя в чувстве вины из-за прошлого — худшее, что ты можешь сделать. Ты был испуганным подростком. Для нас двоих это было впервые. Так получилось, и ничего мы с этим не сделаем. Отдохни, Чонгук. Прости себя.
— Я даже не знаю, за что себя прощать.
— Попробуй простить за то, что являешься живым человеком, — хмыкает Тэхён. — Тогда просто отдохни. Тебе нужно расслабиться, прежде чем мы начнём.
— Тэхён, — беспомощно зовёт Чонгук раньше, чем Тэхён выходит из столовой. Он вопросительно оборачивается. — Есть ли шанс, что мы сможем с этим справиться? — спрашивает он прямо, не выдержав, потому что Тэхён — единственный из них, кто знает всю правду. — Вместе.
— Я не знаю, Чонгук.
— Ну, позавчера ты бы сказал «нет», так что…
— Знаешь, в чëм проблема, Чонгук?
— В чём?
— Я бы никогда не смог сказать тебе «нет», — пожав плечами, признаётся Тэхён. — Отдыхай, — снова говорит он и уходит, не слушая ни ответа, ни других вопросов Чонгука, не видя его реакции и не зная, как в то же мгновение, когда дверь закрывается, на Чонгука удушающей волной обрушивается осознание.
Вот в чëм всегда было дело.
Вот почему Тэхён его принял.
Вот почему он хочет, чтобы Чонгук вспомнил всё — чтобы Чонгук мог не искупить свою вину, а не причинить Тэхёну новую боль своим присутствием и своим уходом. Если Чонгук останется, он будет нести ответственность за состояние Тэхёна. Если Чонгук уйдёт, он разрушит его.
Какой бы ни была их связь, она уже разрушила их жизни на десять лет, а новый уход будет значить разрушение на целую жизнь.
Тэхён не может сказать ему «нет» — Чонгук обязан сделать всё, чтобы он больше не жалел о том, что говорит ему «да». И, возможно, чтобы всё же научился Чонгуку отказывать…
В конце концов, если у них получится справиться, а Тэхён продолжит с Чонгуком соглашаться во всём, это будет больше похоже на общение слуги и господина, а не… Дружбу? Смогут ли они подружиться? На что будет похожа их связь? Что Чонгук вообще пытается возродить?
Полчаса ожидания снова тянутся невыносимо долго. Чонгук окончательно убеждается в том, что ждать он совершенно не любит. Тем более, перед значимым событием. Особенно — когда мысли, приходящие в голову, только добавляют тоски и тревоги.
Какое счастье, что минуты не бесконечные, даже если ощущаются такими.
В гостиную Чонгук приходит раньше Тэхёна. Сразу после, не успевает он отойти от двери, показывается и Тэхён. Выглядит он собранным и невозмутимым. Даже его эмоций Чонгуку не удаётся ощутить.
— Садись, — Тэхён кивает на диван. Пока Чонгук опускается, сам он, как и вчера, ставит перед ним стул и садится напротив. — Уверен, что готов? Ты можешь уйти. Я не стану держать.
— Ты ждал меня? — срывается с языка.
Тэхён поднимает брови.
— Когда?
— Всегда. Все эти годы. Ты ждал меня? Ты надеялся, что я осознаю свою ошибку и приду, чтобы её исправить?
— Первые годы да, — Тэхён, на удивление, не скрывает. — Потом я думал, что не стану слушать ни слова, если ты придёшь, и выгоню тебя из города. Потом понял, что ты не придёшь.
— Я пришёл.
— Да.
— И ты меня не выгнал.
— Похоже, что да.
— Ты правда хочешь, чтобы я ушёл? Когда всё узнаю. Мы… Мы хотя бы обсудим?
— Не знаю, Чонгук.
— Ты так часто называешь меня по имени, — улыбнувшись, отмечает Чонгук. — Когда меня называли так родители, мне казалось это имя чужим. А когда называешь ты… Мне нравится это слышать.
— А как тебя называл Юнги?
— У него это было… Не знаю. Как будто я говорю с человеком, которого вижу впервые. Имя не вызывало никакой реакции. Есть и есть. Всего лишь набор букв.
— Ты ведь меня тоже увидел впервые, Чонгук, — напоминает Тэхён.
Мысль, что он мог назвать имя специально, вызывает в душе трепет. Не перестал. Продолжил. Даже когда знает, что Чонгуку это нравится.
— С тобой всё иначе.
— Почему?
— Ты ведь из нас помнишь, а не я, — смутившись, бормочет Чонгук.
— Я помню всё. Поэтому и хочу узнать, почему спустя годы ты тянешься ко мне, а не к Юнги.
— Юнги со мной из чувства долга.
— Долга?
— Я спас ему жизнь.
— О, да, я помню эту историю. Ты бы только знал, как она меня раздражала.
— Почему? — удивлëнно спрашивает Чонгук. Этого он ожидал меньше всего.
— Если бы ты хотел жить, то никогда бы не полез так открыто к той зверюге. Это не работа менталов. С нами в том походе были боевые маги, но они отвлеклись, а на Юнги именно в тот момент напали. И ты кинулся его спасать. Физически. Вытаскивать из пасти. Знал бы ты, как хотелось тебя прибить на месте…
— Так вы с Юнги были знакомы? Он знал, что мы друзья?
— Это было во время твоей ненависти ко мне. Поэтому вместо того, чтобы ругаться на тебя, я рассказал всё куратору. После этого ты возненавидел меня сильнее, ведь за тобой стали следить тщательнее.
— Прости.
— Нравится же тебе извиняться.
— Прости, — снова невольно вырывается, и Чонгук, осознав, опускает голову. — Я не знаю, как… Дать понять, что я правда чувствую вину. Если бы там был я…
— Там ведь был именно ты, Чонгук.
— Другой я.
— Да нет. Именно ты. Милый, добрый, нежный парень, который так сильно испугался чувств, что вывернул их все наизнанку, потому что не знал, как справиться иначе. Это был ты, но если смотреть на тебя сейчас, то для тебя это будущее. Пока тебя не сломали. Пока ты умеешь любить, а не ненавидеть.
— Но я не хочу становиться тем Чонгуком.
— Думаешь, тогда ты хотел? Когда мы были вместе, ты не думал, что через месяц уничтожишь нас. Ты мечтал, что мы всегда будем вместе. Так же, как и сейчас.
— И ты думаешь, что я тебя возненавижу снова?
— Я думаю, что тебе стоит принять, что в этом мире всегда был один Чонгук. Ты не разделился на две части, когда оказалось, что любовь не всегда бывает чистой и беззаботной. Ты выбрал не любить. А потом — не чувствовать. Всё, что было в твоей жизни, привело тебя сюда. Оно не определяет твоё будущее, но оно делает тебя целой личностью. С твоим опытом, с твоими ошибками. Вот это тебе нужно принять. Именно это значит быть человеком.
— Мне страшно, Тэхён.
— Чего ты боишься?
— Снова стать герцогом.
— Память не значит, что ты снова должен становиться кем-то. Герцог — твой титул, а не жизнь. И герцогом можно быть любым, не обязательно ради этого становиться жестоким и безэмоциональным. В мире много герцогов, добрых к народу. Даже королева. Её любят за искренность. Ты научился быть идеальным герцогом, но это ведь касается работы. А вне работы есть другая жизнь. Полноценная. С любовью и болью.
— Но почему тогда ты живёшь так?..
— Нельзя подойти к зеркалу, сказать много красивых слов, а потом зажить счастливой жизнью, — отведя взгляд в сторону, тихо говорит Тэхён. — Давай начнём, Чонгук. Пора сделать тебя целым.
— За руки? — предполагает Чонгук и протягивает Тэхёну руки. Он их оглядывает и, усмехнувшись, качает головой. Но накрывает ладони своими и слабо сжимает. Чонгук сжимает в ответ. — Есть ещё кое-что, — он неожиданно вспоминает.
— Что?
— Ты сказал, нужно искать момент, когда я окончательно отказался от той части себя. Невеста была фиктивной. Родители устроили помолвку, чтобы укрепить меня в глазах высшего света. Я мог тогда отказаться от себя? Окончательно. Свадьба — это ведь навсегда.
— Ты решил выбрать худший момент, чтобы я точно никогда не залез тебе в голову.
— Почему?
— Почему ты подумал про помолвку?
— Она мне сегодня приснилась, — неуверенно отвечает Чонгук. — Точнее, не она. Я стоял перед зеркалом. Один. В помолвочном камзоле. А утром, когда проснулся, сначала увидел в отражении герцога и очень испугался. И сейчас я вспомнил и подумал, что, может, этот момент подойдёт.
— В целом, это довольно логично.
— Правда?
— Да. Тем более, если тебе приснилось. Это твоё первое воспоминание без меня?
Чонгук быстро кивает.
— И оно мне не понравилось.
— Поверь, таких ещё много будет, — угрожающе обещает Тэхён. — Проверим помолвку, значит. Вспомни её снова.
Меньше всего Чонгук, на самом деле, хочет снова погружаться в то пугающее воспоминание. Поэтому — заставляет себя закрыть глаза, сильнее сжимает руки Тэхёна и представляет, как он стоит перед зеркалом в помолвочном камзоле, разрываемый между двумя частями своей личности, одна из которых должна победить другую, потому что существовать вместе они не могут.
Камзол ощущается удушающе тяжёлым. Чонгук пытается его поправить, чтобы хотя бы сделать полный вдох, но не помогают даже расстёгнутые пуговицы. Он хочет его снять, выкинуть, забыть как страшный сон, но он продолжает стоять перед зеркалом и рассматривать себя, привыкая, что теперь он — вот такой. Именно это он. То, каким он и должен был всегда быть ради их рода, герцогства, королевства, себя. И него. Если он поймёт. Если он вообще узнает, хотя Чонгук хотел бы, чтобы он никогда не узнал.
Момент, когда за ним зайдут, он предугадывает с предельной точностью и успевает полностью подготовиться, собраться, застегнуть камзол, успокоиться. Он справится. У него нет права не справиться, и по этой причине он, как только выходит из комнаты, расправляет плечи и натягивает на лицо улыбку, выглядящую почти искренне. Никто и не сможет понять, что он не искренен. Кроме него. Но его здесь и нет. И это хорошо.
Прошлое должно навсегда остаться в прошлом.
Он должен подавить эту слабость.
В его будущем никогда не будет места для такого.
Собственные шаги по пустому коридору кажутся слишком громкими. Он с трудом продолжает идти, и каждый последующий шаг отнимает всё больше сил. Он хочет вернуться. Развернуться, выбежать из замка, убежать в лес и не возвращаться оттуда, но это — неправильно. Он не должен этого хотеть. Ему нужно лишь приложить усилия, чтобы искоренить это постыдное желание. Если он сейчас сдастся, всё окажется напрасным, и он не может позволить себе рискнуть всем ради чувства, которое даже не может существовать.
Зал — его спасение. Он входит, и его встречает громкая толпа людей, лишая возможности поддаться и сбежать. Теперь Чонгуку дозволено идти лишь прямо, туда, где стоит отец, чтобы встать рядом с ним, развернуться к людям и окинуть их взглядом. Никого он не запоминает. Никого важного он не находит.
Речь, которую он произносит, говоря о невесте, о значимости их союза, о его желании стать с ней единым целым, он находит идеальной. Он готовился.
Ему везёт, что никто из гостей не спрашивает, как зовут невесту — Чонгук не имеет ни малейшего понятия. Они уже встречались, да. Они даже общались. Чонгук умело делал вид, что заинтересован в их браке, но он, стоит признать, не узнал бы её, даже если бы она оказалась среди гостей. Разве что по помолвочному наряду. Неважно. Он знает, как должен выглядеть интерес, и постепенно он сможет заставить себя быть заинтересованным. Однажды он сдастся. У него не останется выбора после помолвки.
Главный момент наступает, когда в зал следом за ним входит невеста. Выглядит она безупречно, Чонгук в этом убеждается. Она идёт идеально. Однако — через несколько шагов останавливается, как не должна была, и оглядывает гостей, и Чонгук на мгновение недовольно поджимает губы, но быстро возвращает на лицо улыбку, которая должна успокоить невесту, придать ей сил, убедить её идти дальше и, наконец, подойти, чтобы они могли поскорее закончить. Пока Чонгук ещё может подавлять ту часть себя, которой отчаяние от происходящего придаёт сил. Ему нужно уничтожить её. И его оружие вместо того, чтобы идеально исполнять свой долг, теряется, идёт медленнее и продолжает оглядываться на толпу, из-за чего раздражение только усиливается.
Они ведь обсуждали.
Она знает, что должна делать.
Почему она так открыто проявляет свой страх и уязвимость среди гостей, которые никогда не должны были узнать, что она чувствует на самом деле?
Их взгляды встречаются, и Чонгук хмурится, узнавая там панику и ужас. На мгновение он думает, что она сдастся, позволит слабости победить, развернётся и выйдет, но, к его облегчению, она неумело скрывает все чувства и идёт дальше. Приближается к нему. Становится рядом. Почти идеально. Лучше, чем было до этого. Наконец, можно хоть немного успокоиться, потому что всё возвращается к его безупречному плану.
Взять за руки, произнести слова клятвы, запечатлеть их коротким поцелуем и ощутить печать магии — с каждым пунктом они справляются.
Всё заканчивается.
Наступает момент, когда в прошлое вернуться уже невозможно. Он понимает это. Та часть — понимает тоже, потому что её отчаяние становится сильнее, но уже не придаёт сил, а отнимает их. Бороться нет смысла. Отныне любая борьба бессмысленна.
Перед зеркалом, к которому Чонгук возвращается, как только правила позволяют ему уйти и остаться в одиночке, он убеждается в этом. Камзол не ощущается тяжёлым. Он сидит на нём правильно. Он идеально ему подходит — его холодному и безучастному взгляду, его расправленным плечам и прямой спине, его будущему. И его победе над самим собой, триумф которой он находит в собственных глазах. Так, как и должно быть. Больше в его жизни нет места слабостям.
— Чонгук, — в его великолепный мир врывается посторонний голос.
Отражение, до этого показывавшее ему триумф его победы, меняется. Перед ним предстаёт Тэхён, юный, счастливый, влюблённый, и сквозь холод внутри пробивается тонкий луч солнечного света. Мир вокруг теплеет и расцветает, наполняется запахом природы, шелестом деревьев и пением птиц.
— Пойдём со мной, Чонгук, — просит Тэхён, словно Чонгук способен ему отказать.
— Нельзя сбегать, — наклонив голову, всё равно напоминает Чонгук. Из чистого упрямства. Он знает, что согласится, как только Тэхён попросит снова.
— Они и не узнают.
— Узнают. Мы же сбежим.
— Значит, ты хочешь остаться здесь? — задаёт Тэхён правильный вопрос.
Чонгук оглядывается, окидывает взглядом пустую и лишённую жизни комнату, возвращается к зеркалу и медленно качает головой. Оставаться он не хочет. Остаться значит умереть.
— Тогда пойдём, — со счастливой улыбкой предлагает Тэхён и протягивает ему руку.
Чонгук медлит несколько секунд, не решаясь, но, в конце концов, сдаётся этому глупому порыву, вкладывает в ладонь Тэхёна собственную и сжимает, подтверждая. Тэхён отступает назад. Чонгуку приходится приблизиться к зеркалу. Кажется, Тэхён хочет, чтобы он вошёл в отражение. И пусть Чонгук не представляет, как такое возможно, он покорно следует за ним и аккуратно переступает край.
В то же мгновение зеркало разбивается.
На него обрушивается всё.
Вспышка зелени. Лес. Запах цветов и краски. Невыносимый жар, гарь, отчаяние и пустота. Первый поцелуй. Последние слова перед расставанием, и от каждого разрушается его душа. Громкий смех и звенящая тишина пустого герцогского замка. Тепло чужой руки и обжигающий холод обручального кольца. Яркая, ослепительная любовь. Пронзительный и тошнотворный страх. Стыд. Ненависть. Пустота. Снова ненависть, только гораздо глубже. Невыносимое горе, тягучая вина и всепоглощающая тоска.
Воспоминания, до этого громкие, резко стихают.
Чонгука с силой вырывают из них, и он, задыхаясь, крепче цепляется за своего спасителя, пытаясь понять, где он находится. Академия? Лес? Замок?
Тэхён.
Он у Тэхёна дома.
Он с Тэхëном.
Он живой.
— Тэхён, — выдыхает Чонгук и открывает глаза, чтобы встретить взгляд Тэхёна, которого он… Обнимает?.. Они обнимаются. На полу. — Почему мы на полу?
— Надо было тебя удержать, — слабо отвечает Тэхён.
Чонгук кивает. Должно быть, потому что такое пробуждение памяти всегда влияет на человека и может привести к ситуации, когда он навредит сам себе. После забвения воспоминания возвращаются постепенно как раз потому, что человеку нужно заново пережить свою жизнь и научиться быть собой. С блоком так не получится — он сдерживал всю лавину воспоминаний, и она, стоило опоре треснуть, нахлынула на Чонгука.
Да…
И Чонгук это знает.
Потому что он ментальный маг.
— Боже, Тэхён, — вернувшись вниманием к Тэхёну, говорит Чонгук. — Как ты себя чувствуешь? Тебе надо в кровать. Снять такой блок — это же… Чистое самоубийство. Для тебя. Ты ведь заново всё прожил. Ты… Боже. Я… Прости, — он вкладывает в одно слова всё осознание, что обрушивается на него, когда до него доходит, через что Тэхён прошёл. Через что Чонгук заставил его пройти. Что между ними случилось.
— Завязать блок на моменте убийства своей души — худшая идея, — едва слышно произносит Тэхён и прикрывает глаза. — Особенно во время помолвки.
— Я был в отчаянии.
— Я знаю. Я тоже там был.
— Прости.
— Прощаю, Чонгук, — отзывается Тэхён на выдохе и опускает плечи. Его руки, до этого державшие Чонгука, расслабляются и опадают на пол с глухим стуком. — Если хочешь уйти… Дверь открыта. Ты можешь. Только снова блок не ставь. Или хотя бы под забвение потом не попадай. Ещё раз я не выдержу.
— Никуда я не уйду.
— Ты обещал.
— Вот как только у тебя появятся силы потребовать исполнения обещания, тогда и можешь попробовать выставить меня за дверь. Сейчас я не уйду. Тебе нужна помощь. Нельзя после такого оставаться в одиночестве, так и умереть можно. Пойдём в кровать.
— Через пару часов на тебя снова всё нахлынет. Я поставил защиту, но она не продержится долго.
— Спасибо.
— Тебе лучше лечь спать. Во сне легче. Проспишь пару дней, потом… Уйдёшь.
— Пойдём в кровать, Тэхён, — со вздохом зовёт Чонгук снова и поднимается на ноги, чтобы помочь Тэхёну встать. На мгновение он полностью заваливается на него, и Чонгук осознаёт, насколько его собственный организм сейчас слаб, когда едва не падает обратно на пол. Но заставляет себя собраться. Он должен дойти.
И лишь после того, как Тэхён оказывается в кровати и сразу проваливается в сон, Чонгук позволяет себе расслабиться, выходит из комнаты и, прислонившись к стене, опускается на пол. Ненадолго. Ему нужно собраться с силами. Пока откат от забвения не нахлынул, он должен…
Звук шагов заставляет открыть глаза.
Ханна.
Отлично.
— Тэхён без сознания, — сообщает Чонгук прямо, чтобы Ханна не испугалась. — Сложное заклинание. Скорее всего, он придёт в себя часа через… Три. Встать не сможет. Приготовь ему отвар… Я напишу рецепт. Оставь в его комнате. И еду. Лëгкую. Что можно есть в кровати. Когда будешь уходить, убедись, что ему хватит на ночь. Я тоже скоро потеряю сознание. Меня не трогай. Твоя забота — Тэхён. Ни одна живая душа не должна узнать, что здесь произошло. Принеси бумагу для рецепта.
— Как прикажете, господин, — склонившись, быстро приговаривает Ханна.
Лишних вопросов она не задаёт — исчезает и через несколько минут приносит бумагу с магическим пером, куда Чонгук записывает рецепт отвара, призванного восстановить силы Тэхёна. Ханна внимательно его изучает. Вопросов у неё не возникает, и Чонгук отпускает её заниматься отваром, пресекая любые попытки позаботиться о нём самом. Её забота должна быть полностью направлена на Тэхёна.
Несколько минут Чонгук пытается снова собраться с силами, что оказывается намного тяжелее, чем до этого. Ему больше не надо ни о ком заботиться, кроме себя. А ради заботы о себе его организм отказывается вставать, и Чонгук несколько раз безуспешно пытается, пока, наконец, не находит идеальную опору. До кровати в гостевой комнате он добирается исключительно благодаря наличию в доме Тэхёна стен, а там — заваливается в кровать и заставляет себя погрузиться в кошмар о том, как он своими же руками уничтожил всё светлое, что было в его жизни, и оставил только бесконечный мрак.
Поначалу сон хаотичен. Его сознание мечется между воспоминаниями из детства, из академии, из жизни после, порой — и вовсе смешивает их, из-за чего ребёнок Чонгук оказывается в зале совета, пожар сжигает не картины, а герцогский замок, а их с Тэхëном поцелуй случается перед всем высшим светом. Магия отделяет эти воспоминания как ложные, но уберечь от них сознание не может. Скорее, предупреждает Чонгука, что такого на самом деле не было.
Постепенно воспоминания становятся более упорядоченными. Они не показывают хронологию событий, из-за чего их с Тэхёном разговор о любви сразу меняется на болезненное расставание, но хотя бы ничего не смешивает.
В конце концов, он проживает всю жизнь, начиная с детства и заканчивая смертью в лесу, когда он при нападении даже не стал сопротивляться, а лишь убедился, что ни одну из его тайн, ни государственных, ни личных, не удастся вытянуть из глубин памяти, потому что забвение стëрло их все. Каждую. Чего бы ни пытались добиться нападавшие, они остались ни с чем, а Чонгуку теперь известна их внешность.
Но разбираться с этим будет не он.
Теперь все государственные дела в руках Намджуна — установлением личностей, пытавшихся их раскрыть ценой жизни герцога, пусть занимается он.
У Чонгука теперь иная цель в жизни.
Он пока не может её определить, даже когда просыпается в абсолютной тишине и прокручивает в голове основные события, но точно знает, что теперь, когда у него появился шанс отказаться от своей тюрьмы, когда сама судьба спасла его, он не станет снова себя запирать. Хватит бежать. Пора научиться быть собой и исправить прежние ошибки, о которых он жалел на протяжении всех этих лет.
Глаза Чонгук открывает в полной темноте. Ночь. Тело ощущается невероятно слабым. Каждое движение отзывается тянущей болью, но Чонгук, по крайней мере, может привстать и дотянуться до стоящей рядом кружки. Он пробует. Отвар. Не тот, который Ханна должна была приготовить для Тэхёна, потому что Чонгуку он не помог бы. Значит, Тэхён уже пришёл в себя достаточно, чтобы давать указания.
Тэхён…
То, от чего Чонгук бежал годами.
То, куда он годами мечтал вернуться.
Удивительно — он боялся, что Тэхён никогда не посмотрит на него без презрения и ненависти в глазах, а Тэхён… Пустил домой. Помог. Спас. Вылечил. Он мог сделать с Чонгуком что угодно, но выбрал вернуть ему память ценой всех своих сил и дать призрачную возможность исправить то, что ещё может быть исправлено. Даже если только малая часть. Главное, что Чонгук хочет это сделать, а Тэхён позволяет ему это.
Хотя…
Сейчас он может Чонгука выгнать.
И Чонгук его, на самом деле, поймёт без вопросов. По его мнению, Тэхён должен поступить именно так, потому что Чонгук разрушил его жизнь. Но он хочет верить, что всё будет иначе. Теперь у него есть лишь вера, и Чонгук следует за ней и поднимается с кровати, собирается, смывает всё, что осталось от прошлого, и ступает к комнате Тэхёна.
Тэхëн спит, он знает. Чувствует. Его сон умиротворëнный и полон сил, и именно это Чонгука успокаивает. Большего ему не нужно. Тэхёна он не тревожит и ступает по коридору дома дальше, изучая его привыкшими к темноте глазами уже с осознанием, где он находится и кто доверил ему самое сердце своей жизни, пусть оно и лишено его настоящей души.
Длинный коридор заканчивается дверью, ведущей к кухне. Чонгук останавливается. Он не чувствует себя голодным, но, может быть, он мог бы…
Он ведь никогда раньше не готовил, если не считать дней, когда понятия не имел, кто он такой.
Чонгук решается — ступает за кухню, зажигает лампы и оглядывается, перебирая в голове рецепты, которые выучил за прошлый год. Ему нужно что-нибудь лëгкое. Желательно ещё и вкусное, чтобы он потом не жалел о своём глупом порыве, а почувствовал удовлетворение.
Он разжигает огонь в уже остывшей печи. Найти ингредиенты не составляет труда, и Чонгук принимается за готовку, стараясь быть как можно тише на случай, если сон Тэхёна сейчас очень чуткий. Хотя раньше Тэхёна разбудить было невозможно, но сейчас он, как глава гвардии, наверное, контролирует всё вокруг даже во сне.
Он никуда не спешит.
Время он определяет по лучам рассветного солнца, проникающим на кухню и постепенно заполняющим её светом.
Правда, увлекается настолько, что удивлëнный голос Ханны за спиной заставляет вздрогнуть.
Чонгук оборачивается к ней. Она ошарашенным взглядом изучает стол, полный разных блюд, которые Чонгук, увлëкшись, наготовил за несколько часов размышлений. Он и сам впервые осознаёт, насколько это много — и неожиданно для себя смущается, забывая, что перед ним служанка. Да, о таком Тэхён точно узнает. Ханне и готовить ничего не придётся, если она, конечно, решится выставить блюда Чонгука на стол.
— Я оплачу ингредиенты, — заверяет Чонгук. — И уберу за собой.
— Если вы хотите… — отзывается Ханна неверяще.
— Попробуй и скажи, можно ли ставить на стол всё это.
— У господина есть распорядок блюд на неделю. Он никогда не меняется. Он поймёт, что готовили вы.
— Сама реши, что делать. Дай мне десять минут, я всё уберу.
— Я могу сама, господин.
— А помощь тебе не нужна?
— Если вы хотите.
— Что можно сделать? — с готовностью спрашивает Чонгук.
— Уберите посуду. Я попробую блюда. Если… — начинает она, но мнëтся и с сомнением оглядывает стол. Чонгук замечает её тяжёлый вздох. — Я поставлю на стол.
— Ты можешь сказать, что получилось невкусно, и не ставить.
— Я не посмею, господин, — Ханна говорит прямо.
Чонгук невольно улыбается. Он знает, что Ханне не следовало и этого говорить — скорее убедить, что его блюда хороши. Уж точно не признаваться в бессилии перед правилами.
— Я разрешаю, — заверяет Чонгук. — Мне важно, чтобы Тэхён не остался голоден на весь день только потому, что я приготовил невкусные блюда. Сколько времени я провёл без сознания?
— Это вторая ночь, когда вы были без чувств.
— Значит, меньше двух суток.
— Да, господин.
— Довольно быстрое восстановление, — отмечает Чонгук и, снова улыбнувшись Ханне, отступает к посуде, которую должен отмыть и убрать. Интересное чувство. Впервые он занимается физическим трудом при служанке. Ещё и наводит порядок. Кроме того, служанка пробует его блюда, чтобы честно их оценить. — Что думаешь?
— Думаю, господину понравится, — отвечает Ханна.
Наверное, она пытается скрыть сомнения, но ей точно не удаётся.
— Скажи правду, Ханна.
— Здесь слишком много соли, — вздохнув, говорит она и указывает на одно блюдо. Чонгук кивает. — А здесь вкус… Не уверена, что господин такое любит.
— А остальное?
— Вкусно.
— Можно ставить на стол?
— Да. Но господин поймёт.
— Не волнуйся, ругаться он всё равно будет на меня.
Ханна не спорит, и Чонгук возвращается к делу, чтобы поскорее закончить и выйти с кухни.
Дом в свете солнца кажется очень ярким. Чонгук останавливается и потерянно оглядывается, не понимая, что так сильно его удивляет, пока не осознаёт — за десять лет он не видел столько света в доме. У него всегда было темно. Так было легче. Темнота не мешала ему жить и работать, в отличие от ослепительного солнечного света. Хочется закрыть все шторы, но Чонгук лишь прикрывает глаза, вздыхает и выходит в сад, туда, где тень от деревьев хоть немного его защищает.
К завтраку его зовёт Ханна.
Чонгуку требуется набраться смелости, чтобы прийти в столовую и встретиться с Тэхёном. Но он делает это. И не сбегает, стоит их взглядам встретиться. Хотя вид Тэхёна, сидящего за столом, полным приготовленной Чонгуком еды, рождает в душе панику. Чонгук проникается уважением к себе уже за то, что опускается за стол и позволяет Ханне уйти и оставить их наедине, а не стать спасением от гнева Тэхёна.
— Доброе утро, — неуверенно начинает Чонгук.
Тэхён в ответ просто кивает.
По крайней мере, он не смотрит с ненавистью. Только с обречëнной усталостью.
— Чонгук, — начинает он, но сразу замолкает, словно задумывается, может ли называть его по имени. Чонгук прикрывает глаза. Он хочет, чтобы Тэхён обращался к нему только так, а не возвёл между ним стену из титулов, но… Не то чтобы Чонгук имеет право диктовать свои желания. — Зачем ты всё это приготовил, Чонгук? — похоже, Тэхён определяется сам. — Не нужно забирать работу у моей служанки.
— Прости. Я хотел отвлечься.
— Понравилось?
— Что?
— Готовить. Сомневаюсь, что ты раньше готовил. С памятью.
— Понравилось, — улыбнувшись, со всей искренностью отвечает Чонгук, чтобы расположить Тэхёна к себе. — Очень отвлекает. Если честно, я хотел приготовить одно блюдо, но настолько увлëкся, что всё понял, только когда Ханна пришла. Она очень удивилась. А я… Странно это признавать, но я смутился.
— Почему?
— Почему смутился?
— И почему признаёшься мне.
— Потому что она увидела меня в таком уязвимом состоянии, в каком я и сам себя не был готов увидеть. А тебе говорю, потому что хочу, чтобы ты знал. Чтобы… Ты видел, что я не пытаюсь быть герцогом. Я учусь быть Чонгуком.
Тэхён кивает, но прежде Чонгук замечает на его губах слабую улыбку. Недолгую. После — Тэхён принимается за еду, оставляя признание Чонгука без ответа. Чонгук и не требует. Ему хватает улыбки и в особенности того, что Тэхён спокойно пробует приготовленные им блюда и съедает их так же, как и блюда Ханны. Чонгук следует его примеру.
— Нам нужно решить, что будем делать дальше, — говорит Тэхён, едва заканчивает с завтраком.
— Если ты захочешь выгнать меня из города, я приму.
— Да. Принять — это легко. Гораздо легче борьбы.
— Я готов бороться, Тэхён, — заверяет Чонгук. — Но только если позволишь ты.
— И за что ты бороться собрался?
— За возможность есть с тобой за одним столом.
— Интересная цель, — хмыкает Тэхён. — Великая. И что ты будешь делать, если я разрешу? Останешься здесь жить? Или будешь приходить каждое утро под дверь и просить пустить?
— У меня нет плана.
— Ты же готов бороться.
— Да. Без плана. Как-нибудь…
— А почему твоя цель — есть со мной за одним столом?
— Потому что я уже знаю, что её осуществление возможно. Я не могу сделать своей целью большее, к чему ты меня не допустил. Возможно, есть с тобой — единственная близость, которой я смогу добиться за всю жизнь. Если позволишь.
— Значит, ты собираешься вернуться в герцогство и иногда приходить ко мне, чтобы позавтракать?
— Я собираюсь отказаться от герцогства, — Чонгук не скрывает.
— Почему?
— Потому что забвение повлияло на мои магические и умственные способности и я больше не могу вести за собой народ, решать политические вопросы и участвовать в государственных делах. Это опасно.
— Забвение не повлияло на твои магические или умственные способности, Чонгук. Я проверил. Твоё сознание идеально его прожило и смогло избежать повреждений.
— Да. Но эта причина более объективна, чем «не хочу».
— Не хочешь? — с удивлением спрашивает Тэхён. — Ты с первого дня нашей встречи делал всё ради этого, Чонгук. Нельзя просто отказаться от своей цели в жизни только потому, что встретил бывшего и захотел с ним завтракать.
— Знаешь, почему я оказался под забвением?
— На тебя напали и наложили заклинание.
— Я сам его на себя наложил. На меня действительно напали, ты прав. Но вместо того, чтобы защищаться, я наложил на себя забвение, чтобы после смерти ни одна живая душа не смогла узнать ни одной государственной тайны от меня. Я собирался умереть.
— В твоём характере.
— Да. И я перестал считать нормальной ежедневную мысль «когда уже всё закончится». Этот год показал, что я могу жить и не думать о смерти. И я считаю очень показательным, что единственное время, когда я чувствовал себя живым, было, когда я не помнил о себе ничего, кроме имени. Возвращаться к прошлому я не хочу.
— Довольно эгоистично.
— Нет. Да. Наполовину. Не думаю, что герцогству пойдёт на пользу, если герцог во главе будет мечтать о смерти, а не процветании его земель. Намджун — отличный наследник. Его невеста — моя кузина. Переход титула к нему не станет предательством рода, потому что их дети его продолжат.
— И ты всё это за утро продумал?
— У меня были годы, чтобы составить подробный план, что будет после моей смерти.
— Вместо того, чтобы прийти ко мне, ты планировал самоубийство длиной в десять лет.
— Девять. В последний год я хотел жить. Забвение же. Я всё забыл.
— Чонгук, ты… — начинает Тэхён, но замолкает, прикрывает глаза и качает головой. — Ты отказался от нас ради этого. И ты отказываешься от этого ради… Ничего? Что ты собрался делать дальше? Жизнь ведь не заключается только в завтраках со мной.
— Думаю, мне выделят округ, которым я буду управлять. Выберу тихий, отдалëнный и не особо важный для герцогства. Буду строить жизнь там. И завтракать с тобой.
— Ты точно всё продумал.
— Про округ я не думал. Я ведь умереть планировал, а не жить дальше.
— Лучше умереть, чем раскрыть правду?
— Тогда — да. Сейчас нет. Я скажу родителям правду, Тэхён. Если откажутся от меня, значит, найду работу, куплю дом и буду жить как простолюдин. Не откажутся, тогда сработает план с округом.
— Правду про меня?
— Не уверен, хочешь ли ты раскрыть себя. Твоя карьера от этого может пострадать. Если хочешь, моё признание будет содержать и твоё имя. Если ты боишься за карьеру, скажу только про себя, как и планировал. Придумаю разных мужчин.
— Спустя десять лет ты нашёл выход.
— Я был идиотом, Тэхён. Да я и сейчас… Не особо далеко ушёл. Я не могу переписать прошлое. Я знаю, что виноват, что разрушил наши жизни, что из-за меня ты закрылся от мира и боишься ему доверять, что… Я понимаю, Тэхён. Правда, понимаю. Мне понадобилось десять лет, чтобы открыть глаза, оглядеться и понять, что за пределами моего титула есть жизнь. Я хочу всё исправить, но нельзя просто извиниться спустя десять лет и ждать, что мы снова будем вместе. Но если ты позволишь, я хотел бы. Не вместе. Хотя бы рядом. Иногда.
— Хватит перекладывать решение на меня.
— Если бы решал я, то остался бы здесь навсегда, — откровенно признаётся Чонгук и оглядывается, показывая, что он говорит именно о доме Тэхёна. — С тобой. Влюбился бы снова, влюбил в себя, и мы построили бы настоящие отношения без лжи, страха и давления титула. Но это неправильно по отношению к тебе. Ты провёл все эти годы здесь. Ты ждал меня, ненавидел, пытался забыть и построил вокруг этого всю жизнь. Как и я. Тоска по прошлому лишила нас будущего. Я пытаюсь его построить для себя, потому что не знаю, хочешь ли ты, чтобы в твоём будущем был я.
— Чонгук… — в голоса Тэхёна слышится неимоверная усталость.
— Я не требую ответа. У меня были годы, чтобы думать об этом. У тебя они тоже могут быть. По этой причине я и выбираю быть с тобой иногда. На час. Пока еда на столе не закончится. Ты сможешь сказать свой ответ, когда примешь решение, и я приму его. Хоть завтра, хоть через десять лет.
— Боюсь, если я скажу «да» в сорок лет, мы потеряем половину жизни, — со смешком говорит Тэхён. Чонгук разводит руками. Вторая половина жизни — уже лучше, чем её отсутствие. — Не говори обо мне родителям. Но и мужчин не придумывай. Пусть будет один. Безымянный. Не стоит начинать новую жизнь со старой лжи. И дай мне год. Если через год я не смогу сказать «да», уходи. Мы оба будем свободны. Возможно, найдём, кого любить и с кем строить семью. Завтрак два раза в неделю. Здесь. Ты приходишь на час, завтракаешь, уходишь и не появляешься в остальное время. Строишь свою жизнь. Устраивает?
— Конечно, — отвечает Чонгук, расплывшись в яркой и счастливой улыбке. — Конечно, Тэхён. А сегодня считается за первый раз? Или начнём завтра? Или… У тебя же работа. В выходные?
— Среда и суббота.
— Сегодня вторник.
— Да. Поэтому завтра тоже приходи. А сейчас — возвращайся домой. Пожалуйста.
— А мне могут портал из гвардии открыть?
— Чонгук, — Тэхён тихо смеётся. — Ты ведь герцог. Конечно, могут.
— Я спрашиваю про разрешение главы гвардии, а не возможность.
— Глава гвардии разрешает, если до здания гвардии дойдëшь сам. И моё разрешение им не нужно. Хватит твоей печати.
— А можно ещё кое-что сказать?
— Можно.
— Поздравляю с назначением, — выдыхает Чонгук. — Не представляю, сколько сил ты вложил, чтобы этого достичь. Это очень… Впечатляюще.
— Спасибо, Чонгук, — склонив голову, тихо благодарит Тэхён. — До встречи завтра. Ровно в девять. Если придёшь раньше, можешь уговорить Ханну пустить тебя на кухню, раз уж тебе так нравится готовить.
— Правда?
— Да. Но уговаривай сам. Я ни слова не скажу.
— Ко скольки она приходит в будни?
— В восемь.
— Хорошо, — Чонгук быстро кивает и, поднявшись со стула, отступает к двери. — Кстати. Я потратил ингредиенты. Надо заплатить.
— Тебе бы и переодеться не помешало, если хочешь моё мнение как главы гвардии.
— О… — Чонгук только вспоминает про одежду и оглядывает домашний костюм. — Пожалуй, твои гвардейцы не готовы к такому виду герцога. Переоденусь и оставлю деньги. А ты?.. Проводишь? До дверей. Потом.
— Чонгук, не заставляй меня говорить «нет».
— Но ты можешь. Я просто не хочу расставаться.
— Нет, Чонгук. Мне нужно вернуться к работе.
— Тогда до завтра в девять, — отзывается Чонгук и, поймав слабую улыбку Тэхёна, всё же заставляет себя выйти за дверь. Собственное поведение кажется невероятно глупым, однако — он абсолютно счастлив. И Тэхён не против. И только это и имеет значение.
Переодевается и приводит внешний вид в порядок он быстро, деньги оставляет возле двери и выходит, направляясь к зданию гвардии с лëгкостью на душе и наслаждаясь мгновениями покоя, когда ему не нужно беспокоиться о будущем, каким бы оно ни было. У него есть время до портала.
Жаль, что ему, как герцогу, открывают портал вне очереди, и Чонгук слишком быстро оказывается в столице герцогства, в здании герцогской гвардии, где все почтительно склоняются, как только он выходит из портала. Чонгук на мгновение прикрывает глаза, собираясь. Маска безразличной собранности, которую он привычно надевает, ощущается настолько тяжёлой, что он едва не задыхается, пока ждёт сопровождение, и вздыхает полной грудью, только когда оказывается в карете в одиночестве. Всё только начинается.
И до момента, как станет лучше, Чонгуку предстоит ещё доказать, что этого «лучше» он заслуживает.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!