от с(т)ебя |

– Ты мой, – я прошептал ему в губы и поцеловал чуть смелее. Собственнически. Мне хотелось кричать. Хотелось ругаться. Материться и бить посуду. Как. Же. Мне. Хотелось. Что-то. Сломать. Но я терпел. Потому что Минхо нуждался в моей доброте. Ему – мальчику с тяжёлым детством – пришлось тяжелее, чем мне. Он не знал любви, не знал доброты, не знал пощады. Но совершенно точно знал как выглядят боль, голод и холод. И за меня – светленького мальчика с картинки – он зацепился как только зашёл в поместье. За этот образ бесконечной доброты и тёплого солнца. Я не смел ему возражать. Не смел выпускать наружу бушующую ярость, не смел противиться воли отца или идти наперекор – он бы расстроился, если не разочаровался. Обычно ярость удавалось сместить в слёзы и обыграть привычный для нас сценарий, но тогда. Когда отец поставил ему метку. Моему Минхо. Свою метку. Я не мог плакать. Я хотел убивать. И материться. Много, со вкусом, отчаянно. Предавая идеалы красоты, непорочности и невинности. Но я терпел. Ради Минхо. Ради того, чтобы хотя бы он не шатался и мог быть моей опорой. Я хотел терпеть и тогда – окружить его лаской, заботой. Но я просто не выдержал. Впился губами в его рот, загрёб волосы рукой и целовал, пока он не захрипел, ощутимо напрягшись – я помню, как почувствовал то, как ему больно от того, как поднимаются рёбра. – Прости, – я оторвался и сел на кровати, сжав его ладонь. Люблю касаться. Так я всегда чувствую себя настоящим. – Твой, – он повернул ко мне голову и улыбнулся, сжав мою руку. Я улыбнулся в ответ. Он ходил с перевязанной грудью целую вечность. И каждую секунду этой вечности я кусал губы, прогоняя злость. Даже плакать перестал. Только кидал ножи, портя кухонную утварь. Тётушка Марфа устала меня ругать, но учитель Фо неизменно ездил в город за чем-то новым, привозя нам оттуда пряники. Или леденцы. Однажды принёс письмо. Я удивился тогда и подумал, что оно для взрослых, но оказалось: – Минхо, подойди, – голос учителя был мягким. Он никогда не говорил с нами так. Обычно жёстко, чтобы мы не привязывались и помнили своё место. Минхо тогда чистил картошку. А я качал пресс за нас обоих: упражнения, несмотря на рану, никто не отменял. Да и спорт утихомировал моё желание кого-нибудь (включая себя) убить, поэтому я особо не возражал и запрещал Минхо резко двигаться, пока врач не скажет, что можно. Я даже горделиво чувствовал себя защитником, смотря на то, как он спокойно сидит. Бинты я старался не замечать: воображал, что у него что-то с ногой. Любое напоминание о метке заставляло сердце подскакивать прямо в уши: меня неконтролируемо трясло от ярости. И домочадцы, естественно, хотели этого избежать. – Выйдем, поговорим, – учитель Фо, тем временем, приобнял Минхо за плечо и кивнул мне, – Феликс, после пресса – отжимания. Плевать я хотел на эти отжимания. Куда ты уводишь Минхо?! Я закусил губу, дождался пока они выйдут и встал. Это был маленький дом, здесь было негде прятаться. Но хитрый учитель повёл Минхо, моего Минхо, на улицу. Там подслушивать было сложнее – слишком большое пространство, которое я ненавидел, а Минхо любил всем сердцем. Но я не отчаялся – пытался прочитать по губам через окно. Ничего не понял, но взревновал безумно – они обнимались! Я с трудом заставил себя остаться на месте. Минхо не нравилось, когда я не слушался старших. И потому, когда он зашёл в дом, я подождал ещё немного, совершенно игнорируя учителя Фо, пытающегося вернуть меня к занятиям, и пошёл к себе – я был уверен, что он в нашей комнате, ибо слышал его шаги. Тихие, кошачьи шаги. – Эй! – я попытался открыть дверь. – Минхо, открой! Он промолчал. Я так разозлился. Или испугался. Или расстроился. Тогда мне казалось, что рассвирепел: слёзы хлынули градом, и я затарабанил в дверь кулаками. – Не смей закрываться от меня! – я даже не знал, что двери у нас в принципе так умеют. – Ему надо побыть одному, – голос учителя Фо был просящим, – пожалуйста, Ваше Величество. – Да что случилось-то?! – я обернулся, гневно ударив кулаком дверь, и опёрся на неё всем весом. – Его отец умер, – учитель Фо вздохнул. – А сёстры отправились в девичий дом. – Сёстры? – я не знал, что у него кто-то есть, и глупо моргнул. – Не говорите об этом своему отцу, пожалуйста, – Фо прислонился к стене и опустил голову, – я не должен был ему рассказывать, но… – Я не скажу, – я закивал. Этот учитель у нас задержался, и я к нему привык: он, в отличие от предыдущих, прислушивался к моему «не хочу». – Позвольте ему погоревать, – он протянул мне руку и повёл вниз. И мы вместе с тётушкой Марфой – а вот они менялись довольно стабильно – приготовили для Минхо пирог. Учитель Фо попытался рассказать мне про поминки, обычаи и прочее, но я мог думать лишь о Минхо… и о том, что я не буду запираться от него в комнате, когда мой отец умрёт. Мысль о том, что отца, моего Отца, когда-либо не станет, взбудоражила меня. Я понимал, почему Минхо заперся. Ангелы не радуются уходу родителей. А я просто не мог не улыбаться: ведь не будет больше того, кто причиняет ему боль. Когда-нибудь. Его просто не станет. Эта идея танцевала в моей груди лихим ветром, и я практически не капризничал тем вечером: надо смесить тесто? Пожалуйста! Вытереть стол? Да, тётушка Марфа! – Если вы думаете о революции, мой лорд, – учитель Фо погладил меня по волосам, и я так удивился, что даже приоткрыл рот. – То вспомните о том, что привело вашу династию к жестокости. – Войны? – я понятия не имел. – Те, кто хотят украсть ваше, – он поцеловал меня в макушку и тихо погладил по плечам. – Вы же чувствуете то же самое, мой принц. – А, – тогда я подумал, что понял. Минхо – мой, королевство – отца, но королевство же больше. И боли больше. А значит, я должен привыкнуть. Или смириться. В общем, учиться быть принцем. – Я не хочу его смерти, – я посмотрел в окно. Одинокий дуб махнул мне веткой, и я улыбнулся ему, – просто представил как хорошо будет, когда его не станет. – Думаете, жить самостоятельную жизнь проще? – учитель Фо вздохнул, погладив меня. – Думаю, жить в постоянном страхе тяжело, – я рассмеялся и взял помпушки – они уже испеклись и перестали напоминать лаву. Пирог ещё стоял. – Пойду помучаю его запахом еды, – я улыбнулся окружающим, и пошёл наверх. Знал, что Минхо услышит. И тихо постучался. – Открой, пожалуйста. Он отпер дверь, и я впервые увидел его заплаканным. Ему не шло. Я полез обниматься, совершенно забыв о выпечке – он поймал её падающую и, кажется, впервые прижался, позволив себя утешить. А то обычно я оказывался у него в объятиях примерно на вторую секунду попытки сказать «всё хорошо, я рядом». – Прости, – не знаю, за что он извинялся, пока слушал моё сердцебиение и прятался на коленях. Я знакомился с ролью утешителя и пытался его обнять так, чтобы он целиком уместился на мне. В конце концов накинул на его плечи одеяло. – Мне жаль, – я осторожно гладил его по спине, по волосам, по рукам. Мне нравилось чувствовать его вес. – Он не был добрым родителем, но мне всё равно… – Минхо выдохнул и закусил губу, – прости, я не должен, – он ткнулся лбом мне в грудь, и я почувствовал, как рубашка становится мокрой. – Всё хорошо, Минхо, – я обнимал его и повторял что-то, что утешило бы меня. – У тебя есть я, и я никуда не денусь. После этого наши отношения слегка сместились. Я перестал выдумывать трагедии, а он – быть железной стеной. Мы чаще лежали друг у друга в объятиях, читали книги или рассуждали о математике. Да и отец стал приезжать реже – какие-то дела. Спокойное было время. Толком не запомнившееся. – А какой сейчас день? – когда живёшь один, сложно отмечать дни. Обычно я ориентировался по отцу, но его не было так давно, что я уже забыл, каково это – чувствовать как живот сворачивается в узел. – А что? – я оторвался от учебников и прищурился, посмотрев в окно. Времена года тут почти не чувствовались: загадочный снег выпадал крайне редко. Особенно днём. А так. Зелёная трава сменялась жёлтой, хорошая погода – грозами, и для меня этот цикл проходил с какими-то непостоянными промежутками времени. – Хочу узнать, когда у тебя день рождение, – Минхо пожал плечами. – В городе было много праздников, а здесь… – он замялся, взглянув на меня. – Всё всегда одинаково, – я рассмеялся, склонив голову. – Отец на день рождение приезжает с Нэем, – я пожал плечами, – только так определяю, но мне не кажется, что они делают это каждый год. – Нэем? – Минхо заинтересовался. – Это его тень? – Наверное, – я отложил книгу в сторону. – Он весёлый и в детстве катал меня на плечах, – я улыбнулся, – помню, что он отвозил нас с отцом на лодочке кататься и постоянно шутил. – Понятно, – Минхо слегка нахмурился и поднялся. – А у меня день рождение… – он подошёл ко мне и опустил руки на талию, слегка пощекотав, – уже прошёл, наверное. В день взятия Иеронисма. – Ой, – я рассмеялся и обернулся, обвив руками его шею, – хочешь подарок? – Хочу, – он улыбнулся мне, сомкнув руки за талией. Я выдохнул: приятно прижиматься к его груди без опасности причинить ему боль. – Какой? – я приоткрыл рот и прильнул ещё ближе. – Твою улыбку, – он тихо рассмеялся, отпуская меня. А потом приехал Нэй. Он привёз мне подарки и сказал, что отец пока занят, но помнит обо мне. Я тогда схватил Нэя за руку и горячо признался: – Он умирает? Это я виноват! – я рассказал ему о том чувстве радости, что испытывал, мечтая о его уходе. Помню как привычно на меня обрушилась лавина слёз: мне казалось, я не плакал целую вечность. – Ну что ты, – Нэй покачал головой, обнимая его, – просто твой отец работает, вот, меня послал, – он погладил меня по волосам, – поздновато, правда, но всё же. – Я больше так не буду! – мне хотелось извиниться. Что со мной будет без его жизни? Останется ли Минхо? – Твой отец, – Нэй взял в ладони моё лицо, – не умирает, – он вытер мне слёзы и взглянул за мою спину, – о, Минхо, а ты подрос! – и взъерошил мне волосы. – Покажешь, чему научился? Нэю не понравилось то, чему научился Минхо. Он ничего не сказал, никак не упрекнул и уж тем более не ударил. Просто цокнул, и я понял – Минхо не дотягивает. – Он старается, – я обхватил Нэя за руку, посмотрев на него исподлобья. – Я так не могу, – подтягивания были моей слабой стороной. Если честно, единственной моей сильной стороной было метание ножичков – тут я вдоволь натренировался. – Феликс, ты не болел уже полтора года, – он погладил меня по волосам и улыбнулся, – Минхо полностью выполнил свою задачу, но… – Так долго?! – я вскрикнул. Мне казалось, прошло месяцев пять с того момента как я задыхался в кашле, не имея возможности встать с кровати. – Думаю, когда солнышко повернёт планету к себе лицом, поедем в столицу, – он погладил меня по волосам, прищурившись. – И Минхо хорошо продвинулся, но чтобы состязаться с теми, кто на спортивной площадке с младенчества, этого недостаточно. – Простите, – Минхо, закончив полосу препятствий, упал на колени, сложив руки за спиной. – Первое время я вас защищу, – Нэй погладил меня по волосам, улыбнувшись, – а ты чему научился? Я показал ему: кинул ножик из-под запястья в верёвку, на которой висела бочка, ударившая моего Минхо – он двинулся слишком быстро, и шипы заехали по рёбрам. Наверняка синяки останутся. – Бросок отличный, но над выражением лица надо ещё поработать, – Нэй улыбнулся, погладив меня по волосам, и начал нас тренировать. Он, в отличие от Фо, не заставлял нас повторять одно и то же действие раз за разом. Наоборот, он придумывал всё новые и новые испытания, проверяя наше мышление. Мне нравилось. Это было настолько интересно и захватывающе, что про подарки я вспомнил только после его уезда – когда он удостоверился, что я понял как обращаться с зеркалом, а Минхо осознал, что у него проблемы со скоростью реакции. – Ух ты! – в первой коробке обнаружился нож. Я о таких только читал: тонкое лезвие, режущее бумагу одним взглядом, рукоять прямо под мою маленькую ладошку и баланс. Идеальный баланс, я мог кинуть его даже толком не касаясь! – Рад, что вам нравится, – ему тоже хотелось подарков. Я по глазам увидел. – Держи, – я, не задумываясь, отдал ему следующий. Ладонь у Минхо была большая – держать маленький ножичек как минимум будет неудобно, если не травмоопасно. – Ваше Величество, – он покачал головой, но взял коробку. Внутри оказалась рубашка – тонкий белый шёлк. Отец часто привозил красивые вещи, но я быстро их портил. То ли из вредности, то ли из невозможности усидеть на месте. – Дарю, – я пожал плечами. Вряд ли шили на меня – обычно тётушка Марфа подгоняла по фигуре. – Спасибо, – Минхо поблагодарил и с каким-то благоговением коснулся тончайшей ткани. Я фыркнул и потянулся за следующим. Ещё там были книги. Целых двадцать штук. Целая полка в библиотечном шкафу! И даже – я был уверен, что это для моей тени – кожаная тетрадь с пустыми страницами. Она ещё так хитро закрывалась на замочек. Я отдал её Минхо – пусть развлекается, мне фиксировать мысли не нужно. Я и так всё знаю. Я думал, Нэй приедет за мной, когда солнышко вернёт зелёную траву, но вместо него приехал отец. Он посмотрел на то, как Минхо проходит полосу препятствий – ни одной ошибки! Послушал то, как я веду беседы о литературе и почитал мои попытки разобраться с теоремами – я уже давно перешёл от цифр к буквам, но математика осталась моей любимой наукой. – Как прошло хладозимье? – он спрашивал у Фо. – Всё было хорошо, – он поклонился ему, не зная, о чём спрашивает отец, а я гордо улыбнулся: – Я не болел! Минхо слегка нахмурился. На его лице прямо читалось «я не знал, что тебя надо защищать от болезней, тогда бы занялся твоим здоровьем». – Хорошо, – отец кивнул, развернулся и уехал. Я так разозлился, что исцарапал его ножом вековечный зелёный дуб – мне так усердно верилось в то, что он заберёт меня к себе. Что ещё чуть-чуть и начнётся новая жизнь. Не знаю, что я хотел от этой жизни. Помню, как крепко обнимал меня Минхо, и как сильно я боялся поранить его – нож неконтролируемо прыгал в моих руках, отскакивая от дерева. – Что тебе не нравится? – он звучал как ручеёк, прорывающийся сквозь ряску. – Я всё исправлю, Феликс. Как будто я, совсем ещё мальчишка, мог объяснить ему, что мне просто скучно. Я хотел ветра, хотел приключений, хотел движения и хотел борьбы. А в том поместье единственный, с кем я мог воевать – это я сам. Минхо был на моей стороне, учитель Фо быстро сдался, а тётушка Марфа вообще женщина. Мне думалось, что она видит меня котом. За которым надо ухаживать: кормить, поить, убирать. Но не более. И даже если я пытался царапаться, она просто уходила, чем, конечно, разрешала наше противостояние. И тогда я просто расплакался в его объятиях. Занялся теоремами. Те хотя бы были весёлыми. А Минхо поместьем – он начал стройку, параллельно упражняясь в боях на мечах – учитель Фо, оказывается, что-то умел, и к холодам у нас появилась баня. И почему-то стало теплее, хотя я не то, чтобы чувствовал холод. Помнится, отец приезжал и качал головой: – Сила духа расслабится, и болезни вернутся к нему, – он отчитывал Минхо, пока я разбирался со странной задачкой: надо было найти ошибку в подсчётах. В огромной книге на двести страниц! Для начала бы разобраться как она работает. – Дух Феликса крепче металла, – Минхо склонил голову, а я прыснул: у меня-то?! Я реву, стоит тебе посвятить вечер не мне, а вырезанию по дереву – Минхо прямо-таки увлёкся. Дарил мне котиков, лошадок и тайно радовался этому хобби. Говорил, что придавать вещам форму и смысл – это добрая форма борьбы со злом, которую в моих умных книгах называют «энтропией». Я обижался и воспринимал на свой счёт: это я тут значит хаос, с которым ты не справляешься!? – Вы не взяли меня с собой! – я вступил в беседу, подняв на него отца. – И мы делаем дом таким, каким угодно нам! – тут я запутался в словах и нахмурился. – Во дворец тебе пока рано, – отец даже не посмотрел на меня. Достал трость и ударил Минхо по коленям, заставив его опуститься. А затем проткнул наконечником штаны – я видел капельку крови. Он куда-то нажал, но Минхо не шелохнулся. Спокойное, кроткое выражение лица. Он смотрел на сапоги моего отца, сжимая руки за спиной. Я знал, что ему больно, хотя отец давно не бил меня. Видел, как напряглись его плечи – совсем чуть-чуть. И не мог ничего сказать. Я был в чёртовом ступоре: опять. я. не. могу. его. защитить. – Отец, пожалуйста, – я смог выдавить это из себя, только когда заметил, что Минхо начал бледнеть. – Тебе бы поучиться у своей тени контролю лица, – он вынул из него трость и дунул на кончик, – а то я даже подумал, что механизм сломался. Он был доволен. Даже погладил Минхо по волосам. А тот свалился с температурой как только Его Величество уехал. Организм не выдержал столько искорок. Я так распереживался. Заставил Фо бежать за врачом, сидел напротив моего Минхо с ведром воды и мокрыми тряпками, протирал его, шептал, что он сильный, даже положил кошечку – его любимую деревянную кошечку, которую он упорно обзывал котом – ему на грудь, закрывая отцовский шрам. И гладил, шепча о том, что не оставлю его, что всегда буду рядом – мне так сильно верилось, что если он услышит то, что вывело бы меня, то он поправится, что я просто не мог заставить себя подумать. Конечно же, к утру у него прошло. А я отчаянно боялся заболеть и подтвердить слова отца: не высовывался из дома, много пил, ел чуть больше него и занимался спортом чаще, чем книгами. На это уходило много энергии, и Минхо не нравилось: – Не изводи себя, пожалуйста, – он поцеловал меня в висок, обнимая. Как будто я себя до этого не изводил. Хах. Но громкий я определённо нравился ему больше, чем уставшее нечто, с завистью смотревшее на кружащиеся листочки. Однажды он не выдержал и просто выдернул меня из дома. Одетого во всё, что было дома, но выдернул. Мне понравилась та прогулка. Минхо бухтел о непогоде, а я висел на его руке и смеялся с его претензий. Мы редко выходили погулять просто так. Чаще – бег, полоса препятствий, что-то такое. Но вот так. Просто. Я держал его за руку и думал о том, что наконец-то успокоился. Физические упражнения успокоили то, что делало меня громким, и это даже хорошо, что мы остались тут – я могу беспрепятственно гулять, переплетать пальцы и касаться его ладони своей. Смеяться, смотреть на него украдкой и, прячась от поместья за башней, потянуться к его лицу. Обхватить ладонями шею, прильнуть к груди и ласково коснуться губами его. С той нежностью, которую он, конечно же, заслужил. С той заботой, теплом и мягкостью, которую он хотел. В этом поцелуе была благодарность. Вся, на которую я тогда был способен. А Минхо так смешно замер, не смея прижать меня к себе, что я, скользнув языком по его нижней губе, смеясь, отстранился и повторил: – Ты мой. – Твой, – он поцеловал меня сам. Осторожно, и очень нежно. Я чувствовал в его поцелуе нотки подчинения, и наслаждался этим – в такие моменты я всегда знал: Минхо не уйдёт. Он рядом. И он абсолютно, целиком и полностью мой. Но дальше мы не заходили: даже не знали о том, что есть это самое «дальше». Я точно не знал, хотя в книгах, подаренных отцом и были романы про любовь. Они интересовали меня сильно меньше книг, где рассказывалось о том, как посчитать площадь под графиком и как всю эту буквенную математику применить. А Минхо, вроде, читал. Но не смел никуда заходить, хотя сейчас я и понимаю, что намёки он делал: гладил по колену, прижимал к себе, помещая между ног. Сам опускался на колени или устраивался головой у меня на бёдрах – ближе к животу, чем к коленям. Но никогда, ни словом, ни взглядом, не намекал на то, что можно там, потрогать друг дружку за член или засунуть язык мне в рот. Губы на моих губах, щеках, запястье – вот наш тогдашний максимум. Даже за ручки толком не держались – учитель Фо хмурился и цокал, когда видел, а Марфа – та была молодой, даже не рожавшей, – смеялась и заигрывала со мной. Её флирт я напрочь не воспринимал. Она даже не казалась мне красивой. Женщина и женщина. Тёмные длинные волосы, стройный стан, красивый смех. Предыдущая Марфа нравилась мне больше – она пекла пирожки и плевать хотела на то, сколько еды нам дали – «Оба ребёнка должны быть накормлены» – тот условный месяц мы с Минхо не чувствовали голода, и оба её любили. Когда она ушла, я даже отправил Нэю письмо, в котором попросил его проследить, чтобы у неё всё было хорошо – добрая женщина. Нэй долго припоминал мне это, но, когда я-таки наорал на него, мол «корона должна помнить добро!», всё-таки признался, что после того как получил моё письмо лично поехал к ней, дал её детям денег и помог открыть приют, о котором она всегда мечтала. А эта! А эта только причёски делать и умела: Минхо пришлось научиться кашеварить, потому что у этой всё подгорало. Или сжигалось. Она даже муку с водой не могла отварить – тесто получалось либо переваренным, либо недоваренным! Однажды я просто не выдержал: – Да когда ж ты наконец-таки уйдёшь! – пятый день без нормальной еды, потому что эта клуша проворонила всю картошку: половину склевали вороны, вторую – грибы. – М-м, – она выгнулась в спине и сделала книксен, – Ваше Величество желает уединиться? – Что? – я завёлся. Минхо как-то странно побледнел. – Или, быть может… – она распустила чепчик и откинула волосы, приподняв юбку. Я не понял зачем она эта сделала и беспомощно взглянул на Минхо. Он побледнел ещё сильнее и напрягся – я отчётливо увидел вену, очертившуюся на его шее. – Да что ты несёшь! – я вскочил. – Не желаю тебя тут видеть! Пошла вон! – обычно я не такой грубиян, но моя бледная тень буквально заставила меня запаниковать: никогда его таким не видел. – Хорошо, – она лукаво улыбнулся и вышла, а я подбежал к Минхо. – Ты в порядке? – и полез к нему обниматься. – Да, – ни разу не слышал такого холода в его голосе. И ни разу не чувствовал его «нет». Он впервые не стал обниматься. Просто встал, отвернулся и вышел. Я обиделся. Раздражённо хлопнул ладонью по столу и, громко хлопнув дверью, пошёл к себе в комнату. А там была Марфа. Без платья. В одних чулках. Её грудь – круглые шарики вытянутой формой, показалась мне нечтом странным. Я рефлекторно потрогал свою и закрыл дверь, сглотнув. И, осознав, бросился к Минхо. – Ты дурак! – я накинулся на него с объятиями и слезами. – Да я ни в жизнь! Где она, а где ты! – Ваше Величество, – Минхо попытался отстраниться, но где он – могучее дерево, а где я – ураган в слезах. – Да я бы никогда! – я плакал ему в шею, крепко вжимаясь ему в грудь. – Как ты мог такое обо мне подумать! – Какое? – он стоял истуканом, хотя я слышал, как бьётся его сердце. Наверняка ему было тяжело не обнимать меня. – Что я с ней! – это было возмутительно. – Я не предам тебя так! – Вы меня так не предаёте, – он всё-таки опустил ребро ладони мне на спину. – Это нормальный физиологический акт, каждому… – Заткнись! – я укусил его за шею, крепко вжимая. До этого я не кусался, а тут прочувствовал: злость разом снесло. Мне понравилось его кусать. А ещё он послушался замолчал. Как и я. – Мальчики, – оказывается, Марфа спустилась за мной, – мы можем и втроём, – я не хотел даже слушать её. И зарычал, повернувшись. – Его Величество не хочет, – Минхо вздохнул, покачав головой, и повернулся так, чтобы я Марфу не видел. И крепко обнял. – Мужеложцы, – Марфа фыркнула и ушла, а я, ощутив новый порыв злости, захотел её догнать. И что-нибудь сделать. Минхо не дал, прошептав: – Кусай, – и ткнул меня в шею. Я укусил, выпуская злость и не заметил, как перестал плакать. – Я не хочу, – я смог отлепиться от него и шмыгнуть носом только когда свеча, стоящая в комнате, догорела, и нас окутала темнота. – Почему? – я почувствовал пальцы Минхо на своей щеке и ткнулся лбом ему в плечо. – Это же про близость, – я положил руки ему на талию, – а мы с ней точно чужие люди. – А мы? – очень тихий вопрос. Я уже потянулся за поцелуем, но дверь в комнату открылась и учитель Фо всё испортил: – На выход. А потом была долгая и нудная лекция о том, что такое секс и зачем он нужен. И почему секс с мальчиками – это бессмысленно. Правда, я так и не понял, как этим заниматься с мальчиками, у них же нет вагины. Поэтому абсолютно не понимал, зачем этот разговор. И последнее: – …поэтому опробуйте на Марфе, – меня удивило. – Зачем? Королю нужны мои бастарды? – я хлопнул глазами, и Минхо хихикнул. А учитель Фо, вздохнув, рассказал про презервативы. Я сморщился, представив как бычьи кишки налезают на часть меня и наотрез отказался. – Что за мерзость! Минхо рассмеялся и попробовал коснуться моего плеча, но учитель Фо, ударил его линейкой по пальцам. Я чуть было не кинул в него нож: остановил себя в последнюю секунду и вместо глазницы он полетел чуть правее. Нож задел ухо и попал в учебную доску, а я прошипел: – Не смейте его касаться! Минхо поднял обе руки вверх, а учитель Фо, коснувшись поцарапанной кожи, молча вышел из комнаты. И больше не возвращался. А потом – мне казалось, что прошла секунда, но кто знает ту, далёкую реальность – приехал отец. Он ничего не сказал. Только усмехнулся, глядя на меня. Кивнул и встал из-за стола. Я задержал дыхание и поднялся следом. Он подождал меня, перевёл взгляд на Минхо и приказал: – Возьми только самое необходимое. Я схватился за запястье тени, а тот бросился наверх – собирать сумку. Кинул туда мой дневник, куда я записывал особо интересные теоремы и, иногда, мысли. Свою котокошечку и пару рубашек – ему нравилось, когда я надевал шёлк. Я смотрел на него и думал, что вот сейчас начнётся приключение. Эта мысль затмила всё остальное. Я только заметил, что инструменты для резьбы по дереву Минхо оставил, хотя так долго их выпрашивал. Я сглотнул и, выкинув из сумки что-то своё, положил их, ни слова ему не говоря. – Ваше Величество! – он нахмурился, попытавшись вытащить их, но я молча покачал головой, отводя его руку в сторону. Слова куда-то вылетели, но он понял и надел сумку. Я оглянулся. Сколько лет я провёл в этой комнате? Сколько из них было без Минхо? Рисунки, подушки, одежда. Мне до сих пор её не хватает – моей маленькой продуваемой клетки, наполненной золотом богатств одиночества. Помню как я погладил стену и мысленно попрощался, всем телом ощущая важность момента. А потом мы уехали. До дворца было долго: карета, ночь в каком-то путевом дворце, совсем не похожим на мой дом, большая вода и корабль, на котором Минхо замутила, и бесконечность карет, за которыми крылся однообразный, холодный пейзаж. Отец не приветствовал разговоры, и мне даже не с кем было выплеснуть всё то новое, что кинул в меня дивный мир. Поэтому я молча сжимал ладонь Минхо и, когда отец не видел, кусал его. Запястье, предплечье, чуть ниже локтя, чуть выше локтя, плечо, шея. Это было тише, чем плакать, и легче, чем устраивать истерики. Но дорога выдалась долгой-долгой, я никогда так сильно не молчал. И когда отец приказал выйти, я не смог сдержать восхищённый выдох. Замок был великолепен. Огромный, острый, величественный. Мы вышли посреди площади, и первое, что я увидел – это стеклянную колоннаду. Резные, на древний манер, колонны, подпирали целых пять этажей. За ними виднелась люстра, а по бокам огромные, сильно выше моей любимой смотровой, башни. Я уставился на флюгера – тонкие, изящные флажки на каждой башне указывали направление ветра – туда, откуда мы приехали. – Пойдём, – отец коснулся моих волос. – Вау, – я не мог сдержать моё благоговение. Минхо плёлся за мной следом, хмурясь. Он старался меня аккуратно подгонять: отцу было плевать на мою реакцию, он просто шёл, не заморачиваясь о том, успеваю я или нет. – Нэй, – всего одно слово, сказанное в пустом, тёмном коридоре, и впереди мелькнула знакомая улыбка. Я чуть было не бросился к нему навстречу. – Проведи их в комнату, я приду за ними утром. – Люд… – он попытался возразить, но отец щёлкнул тростью, и Нэй умолк. – Ни слова, – он покачал головой и развернулся, а мы с Минхо остались на попечении его тени. – Пойдёмте, – он вздохнул и с какой-то грустью посмотрел на нас. Я подумал, что он расстроился из-за чего-то и полез с объятиями, параллельно рассказывая ему о нашем приключении и о том, какой большой и красивый у них, оказывается, замок. Я о нём в книгах читал! Об архитектуре и о том, как она работает. Делился тем, что действительно, оказывается, работает. Меня проняло мощью рода, и я, не стесняясь, рассказывал об этом Нэю, краем глаза следя за тем, чтобы Минхо не потерялся. Его замок пугал. – Какие здесь правила? – Минхо присел на кровать, пока я рассматривал комнату. Огромная, каменная, с большущим шкафом – больше, чем моя предыдущая комната, – большим окном во внутренний двор и кроватью с балдахином. А ещё был столик с зеркальцем и отдельный, большущий письменный стол! – Я могу здесь улечься, Минхо! – я исполнил свою угрозу, разлёгшись животом на стол и рассмеялся. – Столько книжек поместится! – Завтра утром я тебе всё расскажу, – Нэй ласково и как-то тихо погладил Минхо по волосам, – пока отдыхайте и, ради вашей же безопасности, никуда не выходите. – А ужин будет? – мы довольно давно не ели. Я-то ладно, но Минхо – дня два точно. – Сегодня нет, – Нэй вздохнул и покачал головой, – всё завтра, котятки, – он поцеловал его в лоб и слегка сжал плечо. – Феликс, не выпади из окна, пожалуйста. – Пф! – я скрестил руки на груди и нахмурился. За кого он меня принимает?! – Я защищу его, – Минхо пообещал Нэю, поклонившись. – Конечно, – он кивнул и легко взъерошил ему волосы, – конечно, – и тоже ушёл. Мы остались вдвоём. Минхо прилёг – дорога ему далась довольно сложно, а я принялся изучать комнату. Оказалось, там была ещё одна дверь! И в ней – огромная каменная бочка. Почему-то вытянула. Я туда целиком помещался, даже если вытянуться! И сверху бочки был шланг и какие-то кнопочки. А рядом с бочкой – стул с дыркой. – Минхо, иди сюда! – мне было интересно. Я нажал на кнопку и полилась вода. Я взвизгнул. – Что такое? – он появился в проёме комнаты мгновенно, а я рассмеялся. – Льётся! – я попробовал окунуть палец об воду. – Холодная! – тут я решил нажать другую кнопку, а Минхо, хмурясь, подошёл ближе и присел на краешек бочки. – Давай я, – он отодвинул меня и, потыкав на кнопки, разобрался. – Вот так горячая, – он заткнул пробкой отверстие внизу бочки и вздохнул, оборачиваясь. – В одном из романов, которые дал твой отец, это называлось ванна. – А! – я восхитился и тут же захотел залезть. – Ты со мной? – Я полежу, – он покачал головой и вздохнул, встав. – Или после тебя схожу. – Эй! – я обиделся и скрестил руки на груди. А Минхо подошёл к шкафу, который я даже не заметил. Открыл его и протянул мне склянки. – Развлекайся, – он поцеловал моё запястье и, улыбнувшись, закрыл за собой дверь. – Ну не хочешь как хочешь! – заставлять я его никогда не хотел, хотя без него и было страшновато. И вступать в тёплую воду, и открывать склянки. В поместье такого не было: речки и вёдер хватало. А тут! Целая бочка с тёплой водой: это было приятно. И довольно весело: я быстро понял, что если влить содержимое склянки в бочку, то образуется пена. И вот с ней! С ней можно было развлекаться: строить замки, смеяться, создавать пузырьки. Я звал Минхо, но он не пришёл, а когда я вылез из ванны: довольный, приятно пахнувший и очень счастливый, он уже спал, примостившись на уголке огромной кровати. Я улыбнулся и осторожно передвинул его под одеяло – большое, пуховое, приятнейшее одеяло. Обнял его со спины и, примостив голову на его плечо, уснул. А утром за нами пришёл отец. Я хорошо выспался, удивлялся пушистым волосам и улыбался. Хотелось знакомиться, приключаться и показывать отцу, что я чего-то стою. Казалось, сам замок улыбался мне: солнце, выглянувшее впервые за всё наше путешествие, освещало коридоры, превращая коридор в шашки. Я шёл только по белым, растягивая шаги, а Минхо, подхватив мою игру, шёл только чёрными. Отец не обратил внимание на наши шалости, но, открыв дверь, покачал головой: – Поспокойнее, Феликс, – и начал спускаться вниз. Ступени были большими. И очень неровными – где-то были мне аж по щиколотку. Я держался за перила, кружа вниз, а Минхо придерживал меня за плечо, держась в тени факелов. Я чувствовал его поддержку и думал о том, что мне всё по плечу. Я справлюсь. Что бы ни задумал отец – справлюсь. А потом лестница закончилась. После неё был коридор комнат. Тяжёлых, мрачных комнат, освещение в которых поддерживалось только факелами. И в конце – большая, арочная дверь, украшенная непонятными для меня вензелями. Я ничего не понимал и, сглотнув, спросил у отца: – Ваше Величество… – он обернулся и посмотрел на меня так, что я прикусил язык и запнулся – Минхо успел удержать меня от падения. – Всё в порядке, – он тихо шепнул мне, поддерживая, и зашёл в зал, подталкивая меня. Он был круглым. Я бы смог сделать три колеса по диаметру. Если бы не стол посередине. Каменный, в форме двенадцатиугольника. На каждой из его сторон были наручи, и я закусил губу: – Что происходит? Отец не ответил, а Минхо осторожно подвинул меня к стене, чтобы я не мешал отцу закрыть дверь. Воздух как будто остановился, когда скрипнул железный засов, и я сглотнул, беспомощно уставившись на Минхо. – Иди сюда, – отец подошёл к столу посреди комнаты и кивнул. Я двинулся к нему, чувствуя как сердце ускоряет свою работу, но Минхо остановил меня. Он покачал головой, мимолётно поцеловал меня в лоб и приобнял за плечи. Выпрямился и подошёл к отцу. Тот довольно улыбнулся. – Раздевайся и ложись на живот. Я не знал, что происходит. Не понимал. Смотрел на отца, на факелы, на стол и пытался вспомнить, чем мы провинились. И что за наказание сейчас произойдёт. Отец не разговаривал со мной всю дорогу, не проверял мои знания, никак не взаимодействовал со мной. Тогда что… – Феликс, – отец прервал мои паникующие мысли ударом трости по столу – звук отразился каменным эхо. Я вздрогнул и перевёл взгляд: Минхо уже лежал. Абсолютно голый, вниз животом. Он смотрел на меня и улыбался, сжимая ладонь в кулаки, а я не смел дышать: мне было страшно. Я не мог ответить отцу. Воздуха не хватало. Я открыл рот и понял, что не могу дышать. Голый Минхо, распластанный на алтаре, выглядел так, будто покинет меня. – Тише, – кажется, он прошептал. Я не мог тише. Не мог громче. Я никак не мог: меня трясло, воздух отказывался наполнять в лёгкие, а тело билось о стену, у которой меня оставил он. Мой Минхо. Моя тень. – Дрянной мальчишка, – отец фыркнул и, застегнув конечности Минхо, подошёл ко мне. Сердце упало вниз живота, и я зажмурился. Страшно. Отсутствие Минхо перед глазами на миг успокоило меня. А в следующую секунду я почувствовал пальцы отца на своём подбородке. Он приподнял его и, надавив мне на щёку, заставил открыть рот. Влил туда что-то острое, горькое и огненное. Мне показалось, что меня сожгли, но. Но огонь, спустившись в низ живота, уничтожил сердце, и меня отпустило. Я открыл глаза. Отец удовлетворённо кивнул и развернулся. Я опустился на колени, готовый умолять его. Сложил руки и вдруг понял, что это бесполезно. Отец не прислушается. Ему плевать на то, что Минхо значит на меня. Он даже не рычаг давления. Он даже не предмет. Просто тень дорогого, важного предмета. И если этот предмет нельзя разбить… – Нет! – я вскрикнул, когда увидел, что отец опускает руку. – Не надо, нет! – Не хочешь облегчить его участь? – отец повернул на меня голову и приподнял уголок губ. – Хочешь, чтобы ему было больно? – Что? – я прикрыл рот ладонью. – Нет, не хочу! – и закричал. – Тогда не беси меня, – отец достал плётку – короткую детяхвостку и ударил Минхо по заднице, наказывая меня за возглас. Минхо даже губу не закусил – вместо него мучился я, чувствуя, как проклёвывается собственное сердце. Оно, новорожденное, мучилось и склоняло меня к земле. А отец, отхлестав Минхо так, что на коже не осталось ни единого бледного пятнышка, опустил плётку. – П-пожалуйста, – я понял, что рву рубашку. И плачу. Слёзы вырвались наружу сухим градом – я не мог кричать и не чувствовал ни капли освобождения. Страх заменила боль. – Благодари, что это не ты, – отец пожал плечами и опустил руку. Он что-то сделал и приблизился к Минхо. Я почти ничего не видел – слёзы застилали глаза. Только слышал дыхание своего мальчика. Ровное, успокаивающее. Он будто шептал мне «всё хорошо, Феликс, я рядом». Я чувствовал его прикосновение к себе, прижимался к родному запаху и обещал, что защищу его. Что ничего страшного не случится. Что он будет рядом всегда. Что всё будет хорошо. А потом он вскрикнул, и я открыл глаза, испугавшись. Пальцы вонзились в ладонь, сдирая кожу. Я закричал вместе с ним, и увидел как отец прислонился к нему. Минхо закусил губу и зажмурился, а я, не понимающий, вжался в стену. – Я же не сильно, ты-то чего кричишь, – отец проворчал, и отодвинулся, а я, наконец, сумел разглядеть, что происходит. Отец двигался в нём. В Минхо. В моём Минхо. – Нет! – я прикусил запястье и больно ударился спиной о стену, сжимаясь. – Не сжимайся так сильно, а то будет больнее, – отец похлопал его по плечу, двигаясь, а я закричал громче: – Нет! – он же наверняка хотел, чтобы первым был я. – Почему ты не сказал?! – я мог думать только о том, что близость, ту самую близость, о которой слагали легенды, писали стихи и нудела тётушка Марфа, оказывается, можно проводить между мужчинами! И Минхо ни-че-го мне не сказал. И сейчас отдаёт св(м)ой первый раз моему отцу. – Минхо! – я обвинял его. И я знал, что ему было больно от этого. Знал, что он плачет, что сжимается, что причиняет себе боль, что я так делаю хуже. Мне хотелось сделать хуже, и я ненавидел себя за это. До сих пор ненавижу. – Первый раз Нэя совпал с его огненной меткой, – отец выплюнул, тяжело дыша. – А вы оба не можете выдержать вполне себе нежное пятнадцатиминутное соитие со смазкой. Нэй. Нэй тоже это проходил? Даже он не сказал! Я закусил запястье, вытер кулаком слёзы и заставил себя открыть глаза. Минхо отвернулся. Его макушка блестела иссиня-чёрным в свете факелов, а спина покрылась испариной. Я заставил себя дышать. И не смотреть на отца – только на его волосы. Заставил думать, что первый раз не считается. Будет второй, третий, четвёртый. А первый – это так, ерунда. Не считается. – Ритуал подчинения, – голос отца был спокоен. – Ты не принадлежишь себе, Феликс, – он говорил медленно, а я отчаянно повторял себе «не считается», – ты принадлежишь короне. И твоя тень – тоже, – он наклонился, и я увидел как он оттягивает Минхо за волосы. Его ладонь показалась мне когтистой лапой чёрного ворона. – Твой первый раз священен, – голос отца чуть опустился, – он создаёт священные узы между тобой, и, – отец толкнулся и глухо простонал, – теми, кто был до тебя, – через пару выдохов он продолжил, – ты – непорочный свет, он – всё плохое, что с тобой должно случиться, – его лапа оттягивала волосы Минхо, заставляя того выгибаться, – и это соитие, – он прохрипел, – воздаст славу тем, кто был до тебя, мой сын. Он впервые назвал меня своим сыном. Я не знал, что и думать. Священен? Важен? Но что это значит для нас с Минхо? И почему… почему стало легче? После этого ласкового, почти что гордого «мой сын». Я вдруг чётко представил себя на троне. На красном, бархатном троне. По телу струится белый шёлк, справа от меня стоит Минхо и коршуном смотрит на тех, кто пришли у меня что-то просить. В левое окно светит яркое солнце, и я читаю указ. И чувствую. Чувствую. Чувствую. Чувствуюсебяправителем. Я задохнулся и ударил себя по груди, прерывая видение: какая разница, что будет потом, у меня же… – С днём рождения, – отец погладил Минхо по волосам, отстёгивая его, – крови нет, но, на всякий случай, сегодня вы ещё сидите дома. Он забрал у меня право быть его принцем. Забрал право называть его чудовищем. Я растерялся, не понимая, куда себя деть. Захотелось вернуть видение, но отец уже открыл дверь, впуская Нэя. Тот кивнул мне и поднял на руки Минхо. – Я был нежен, – в голосе отца звучало что-то… что-то, что не дало мне сделать его врагом. Традиции есть традиции. Без них Империя – ничто. – Пойдём, – Нэй кивнул мне, и я пошёл. Смотрел на то как он, не я, заботиться о моём мальчике. И не знал, куда себя деть. О чём думать. Что чувствовать. Даже слёз не было: только странное, новое чувство осознания того, что детство закончилось.