с тобой |

Я почти не запомнил момент, когда отца свергли. Минхо, когда я истерично ударил его по груди с криком «верни мне воспоминания!» сказал, что не знает, как пережил тот день. Рассказал, что нас – его, меня, Хёнджина и Чана, вывели на балкончик над площадью Академии. Что я был бледным, и единственное, о чём Минхо мог думать – это о том, чтобы я не заболел, потому что погода резко испортилась: пошёл снег. Рассказал, что не мог дышать, пока Чанбин насиловал меня на глазах у толпы. Что потом Сынмин – его верная тень – отнёс меня в королевский зал, где меня поимела вся-королевская-гвардия-вся-королевская-рать. Сказал, что они прекратили, потому что его трясло – он плакал так, что Чанбину стала некомфортна его боль. Я в чём-то его понимаю, боль Минхо – это и моя слабая точка. Но я не помню ни своей реакции, ни его слёз. Я даже оглядываясь на это, не могу понять, как они меня тогда не убили. Я же был худым, слабым и мелким: как я выдержал то, о чём говорил мне Минхо, спасая меня от слёз в своих объятиях? Зато я помню, что было дальше. Я очнулся в одной из комнат без окон. Там был мешок, набитый сеном – именно на нём я лежал, да миска. Тело болело так, будто его грызут. Особенно сильно живот – его то сжимало, то скручивало, то било искорками. Я сжался в комочек и надавил ладонями – казалось, что так будет легче. И заскулил. Мне казалось, что боль была всегда. И будет тоже всегда. Она просто никогда не закончится. Я не мог думать. Ни об отце, ни о Минхо, ни о себе. Единственное, что я мог делать – это скулить. Протяжно, надрывно, болезненно. Мне казалось, нет, я был в полной уверенности, что я и боль неразделимы. А потом пришёл кто-то из слуг Чанбина, влил мне что-то в рот, и меня, наконец, отрубило. Очнулся я уже не полностью состоящим из боли, но о том, чтобы двинуться, не могло быть и речи – даже моргать было сложно. Звуки кружились в каком-то круговороте, и я ничерта не понимал. Минхо говорит, что его пустили ко мне, и он лежал сзади, обнимая меня за талию и тихо напевая себе под нос что-то спокойным голосом. Я слабо помню это: скорее общее чувство, что можно расслабиться. Что то, за что я обижался на него – это такая пустая блажь. Я был благодарен за то, что теперь могу не испытывать её. Что мне больше не страшно прижиматься к нему. Пусть касается, пусть будет рядом, пусть никуда не уходит. Пожалуйста. Пожалуйста. Ни сил, ни желания злиться не было. Ни на себя, ни на него, ни на Чанбина, ни на отца. Мне бы просто выжить. Или умереть в гармонии с собой. Я не думал тогда вот так. Не помню. Только то, что злиться мне не хотелось и, помимо боли, я испытывал ту ангельскую благодарность, которую Минхо во мне нашёл. Я думал, что вжимал его руку в свою грудь и никуда не пускал, но он говорит, что я едва мог дышать, не то чтобы напрягать какие-то мышцы. Не знаю, как он это выдержал. Смотреть на то, как я умираю… Хёнджин говорит, что Минхо тогда поседел. Не полностью – так, прядками. Неравномерно. А мне нравится. Это придаёт моему Минхо изюминку. Серебряные волосы так красиво искрятся, когда я перебираю их пальцами. Да и Минхо ни разу не был замечен за «о боги, я теперь не чистокровный брюнет!». Он вообще с тех пор не отходит на меня ни на шаг. Если раньше я мог обидеться, приказать и не появляться в его пространстве – и он отпускал меня, то после того как меня лишили девственности, Минхо решил, что лучше умрёт (от моей руки в том числе), чем отпустит. Не сказать, что меня это не устраивает. Не сказать, что я не стал спокойнее, осознав тот факт, что Минхо приклеился. – Почему ты раньше этого не сделал? – я спросил его об этом за пару дней до того, как начал записывать эти мемуары. – Потому что ты, – он щёлкнул меня по носу, – свободолюбивая птичка. Так называл меня Нэй. Его пустили ко мне, когда я уже мог самостоятельно держать миску с ложкой. Чтобы он объяснил мне ситуацию. – Как ты? – он осторожно погладил меня по волосам, не касаясь головы. Я слегка приподнялся на локтях. – Больно, – и прохрипел, сжимая пальцами ткань, на которой лежал. – Минхо… – Он в порядке, – Нэй сказал «тш-ш» и обнял меня, баюкая. Я расплакался у него в объятиях. Совсем как в детстве. Хотя ребёнком себя уже точно не чувствовал. Но стало легче. – А Хёнджин? – мы, всё-таки подружились. – И он тоже в порядке, – Нэй тихо вздохнул, устраивая меня у себя в объятиях. – Мне так жаль, что это случилось. – А? – мне не было интересно, что там случилось. Единственное, что меня волновало – это боль Минхо. И, немножко, по отдельности боль. И Минхо. Он злится на меня? – Никто на тебя не злится, – Нэй поцеловал меня в макушку и тихо вздохнул, прижав к себе поближе. – Чтобы ни говорил тебе Чанбин, ты не виноват в смерти Нэлли. – А? – я ничего не понимал и упорно хотел, чтобы мне рассказали про Минхо. – А М… – Можно я расскажу с самого начала, Ликс? – он погладил меня по волосам и, увидев, что я не отшатываюсь, выдохнул, прижав меня к себе посмелее. – М-м…– он счёл мою попытку вернуть разговор о моих друзьях за «да». Я его не виню. Ему хотелось выговориться. Я понимаю, каково это: хотеть поделиться. Рассказать. Быть услышанным. В том возрасте не понимал, но тогда я был слишком слабым, чтобы возражать человеку, который делится со мной теплом. Оказалось, отец, Чанбин, он, Сынмин и Нэлли учились в одном классе. Лихой был год: принцесса и два принца соседних государств. На них возлагали надежды. Все верили в то, что они смогут заставить этот мир зацвести. Даже они сами в это верили. Нэй рассказывал про их учёбу с такой тихой и нежной любовью, что я на секундочку подумал тогда, что отец, оказывается, не монстр. И, может, любил мою мать. – Нэлли… – он не знал, как сказать мне, – она была, – он вздохнул и поцеловал меня в лоб, – ты не виноват в её смерти, мой хороший, – он обнял меня так, как обнимают детей. Я никогда не винил себя в смерти этой загадочной Нэлли. Я даже не ассоциировал её со своей матерью. Куда больше – тётушку Марфу. А Нэлли – боги, да я даже имени её не знал, пока Нэй его не назвал, была просто любовницей отца в моих глазах. И я не понимал, зачем Нэй так старательно повторяет мне, что я не виноват. – Она умерла при родах? – я спросил аккуратно. Пробуя свой голос на вкус. – Да, – Нэй кивнул, и я заметил, что он плачет – слёзы капнули мне на макушку. – Мне жаль, – я слышал, что такое часто встречается. – Армия Чанбина в тот день напала на наш приграничный город, – Нэй покачал головой, – он решил захватить столицу ко дню её похорон, обвинив в её смерти фамилию Ли. – Оу, – много же лет им понадобилось, чтобы дойти досюда. – Твой отец учился у лучших, – Нэй тихо рассмеялся, утыкаясь подбородком в мою макушку, – также, как и Чанбин. – И что теперь будет? – Минхо всё ещё интересовал меня куда больше ошибок молодости отца. – Согласно традициям, ты станешь второй тенью Чанбина, – Нэй выдохнул, крепко обняв меня. – А Минхо? – это я пропустил мимо ушей. – Он стал герцогом, – Нэй обнял меня так крепко, что я на миг перестал дышать. – Уже? – я захрипел. – Его бы убили, если бы он не согласился! – Нэй говорил не уверенно. В его глазах смерть явно была бы лучшим выбором, но я благодарил всех богов за то, что Минхо, наконец, услышал мою просьбу быть рядом. И не стал себя убивать ради принципов, которые я не разделял. – Хорошо, – я выдохнул и ткнулся лбом в грудь Нэя. – Это хорошо. – Попроси Чанбина отправить тебя учиться, – Нэй осторожно погладил меня по спине. – Скажи, что ненавидишь отца и что готов служить ему. – Хорошо, – тут я пожалел, что не очень внимательно слушал Нэя. Лучше бы узнать, на что давить, чтобы меня пустили к Минхо. К моему мальчику. – Всё будет хорошо, Ликси, – Нэй ласково погладил меня по волосам. – Пока ты жив – всё можно исправить. Я навсегда запомнил эту фразу. И ласковую, мягкую улыбку тени отца. Если бы не этот разговор, я бы точно не справился. – Спасибо, – надеюсь, я действительно сказал это ему, а не надумал в воспоминаниях. Сынмин пришёл за мной через пару кормёжек. Не знаю, сколько это в часах. Вода, разбавленная перетёртыми овощами, появлялась передо мной после того, как я просыпался, и убиралась пока я засыпал. Пить её из миски было унизительно и безвкусно. Я помню, что радовался отсутствию вкуса – так я хотя бы могу глотать эту жижу. Он хмыкнул, смотря на меня и велел подняться. Я попробовал встать. Ноги не держали. Я просто-напросто падал. Сынмин закатил глаза и велел стражам тащить меня. Он повёл меня через тронный зал – мимо юношей чуть старше меня. Они смотрели на то, как я волочусь по каменному полу, и шептались. – Это бывший принц. – Господин Минхо. – Какой он жалкий. – И худой. – Что с ним сделают. – Поделом ему. – Говорят, он Хёнджина чуть не прирезал! – Кровь Ли! Это не было больно, но умом я понимал, что всё это унижение должно меня как-то задеть. Но сил на то, чтобы хотя бы попробовать коснуться пензы, в которую превратилась моя ярость, у меня не было. Даже держать глаза открытыми не было. Хотя что-то внутри меня и шептало: «Открой глаза. Ради Минхо. Открой. Не выгляди трупом, Феликс». Я не мог. Боялся взглядов, осуждения и позволил себе тащиться обессиленным мешком с костьми. Чанбин, как увидел, воскликнул: – О господи! Ты его там убил? – в его голосе не было страха за меня, скорее ужас перед поступком Сынмина. – Достаточно времени прошло, – Сынмин хмыкнул и приказал стражам бросить меня – я упал около трона и ударился спиной о грани ступенек. Боль заставила меня открыть глаза и сжаться. – М-да, ну, – Чанбин встал и подошёл ко мне. Он потрогал мой бок носком сапога, переворачивая на спину и хмыкнул, – будем считать, инициацию ты прошёл. Мне захотелось смеяться. Ну да, прошёл. – Так, Феликс, – Чанбин явно не знал, что со мной делать. Я слышал это в его голосе. В отличие от Сынмина: – Думаю, – он наклонился ко мне и обвязал шею чёрной широкой лентой. Я ощутил её тепло и попробовал вдохнуть – ошейник неприятно сдавил горло, – Людвигу понравится смотреть на то, как его сына ебут. – Раз Нэя я тебе не дал, решил на маленьком отыграться? – Чанбин тоже наклонился ко мне и провёл пальцем по моим щекам – в тот момент я возненавидел эти гребаные веснушки. – Причём тут я? – Сынмин поднял руки вверх. – Это политический акт! Он так и не сказал нам, куда спрятал Гэйзэля! – Кхм, – Чанбин задумался, – в таком состоянии он помрёт, давай ещё подождём. – Мы не можем ждать! – Сынмин вскрикнул. – И убить сына Нэлли тоже! – Чанбин тоже закричал, а я засмеялся. Какая интересная у них дилемма. Чанбин удивлённо посмотрел на меня: – Чего ты ржёшь? – С ума, наверное, сошёл, – Сынмин фыркнул и отвернулся, – слабак. – Отец ничего вам не скажет, – я сказал это, всё ещё смеясь, – он меня ненавидит, – я заставил посмотреть себя Чанбину в лицо, – как и я его. – Отведи его в мою комнату, – Чанбин долго изучал моё лицо, – посмотрим, что он умеет. Сынмину не понравился этот приказ. Но ослушаться нового короля он не осмелился. Приковал меня к изголовью кровати на два звена – я едва ли мог двинуться от изголовья кровати. Да и сил всё ещё не было. Чанбину было неинтересно трахать серую кляксу, и он пытался меня взбодрить. Узнавал, на что я реагирую, потихоньку кормил и перестёгивал цепь на двадцать цепей – так я мог дойти до туалета. Сынмин пинал меня в живот и перестёгивал цепь обратно, обзывая и лишая еды. Он сувал свой член мне в рот и в задницу – но я не реагировал. Даже не кусал. Вообще ничего не делал. Просто смотрел в потолок, стену, куда угодно – хоть на его лицо. И думал о том, что пока я жив – шанс есть. Надо держаться. Причинять мне боль, которую заметит Чанбин – рвать, резать, ломать – Сынмин себе не позволял, хотя я видел, что он хотел. Говорил своему господину о том, что я притворяюсь и надо меня проучить. Показать настоящую боль. То, что она меня взбодрит. Но Чанбин был умным. И мягким. Я до сих пор не понимаю: как эта мягкость победила жёсткость моего отца? Как у него получилось? – Хочешь посмотреть на турнир? – он оттянул мою щёку, снова погладив веснушки. Я отвернулся. – Там будут твои друзья. Грудь сдавило, и я закусил одеяло – слишком резко. Чувства встрепенулись старым огнём – я закричал. Знал, что Чанбин этого не любит. Обычно он вырубал меня до того, как меня начинало трясти. И периодически проверял триггеры. Этот раз был одним из них. – Тише-тише, – он ласково погладил меня по волосам, – ничего страшного там не будет, просто командная игра. Я всё ещё кричал. Не понимаю, почему они с Сынмином не верили в то, что я сошёл с ума – словами я с ними обоими не говорил. – Хёнджин, Чан и Минхо, – при его имени меня накрыло волной. Я чувствовал, что трясусь, и мечтал только об одном – чтобы он, наконец, меня вырубил. – Минхо попросил свидание с тобой, если они выиграют. Я перестал дышать. – Так хочешь посмотреть? Обычное перекидывание мячом, ничего страшного. И отключился. На турнир меня не повели – Сынмин был категорически против. Приказал драить полы, раз больше я, никчёмная тряпка, ни на что не гожусь. Я послушался. Не столько для того, чтобы он от меня отстал, сколько для того, чтобы хоть чем-то заняться. Сидеть в одном положении и думать о том, что надо жить, крепиться и заставлять себя есть, чертовски сильно надоело. И поэтому Минхо я встретил на коленях, драя толчок. Он зашёл в комнату в новом образе: серебристые пряди, хаотично разбросанные по волосам, зелёный плащ и меч на поясе. Я увидел его и, впервые за бесконечность, время, наконец, пошло. Воздух вернулся в лёгкие, а комната на мгновение, всего лишь на одно мгновение, наполнилась запахами. Летнего леса после грозы. Я заглянул ему в глаза и разжал тряпку – захотелось встать. Он вышел из уборной, а я, пошатываясь, всё-таки встал. Повернул голову: что за ужас на голове. Мешки под глазами, худые скулы, торчащие ключицы из-под просвечивающей сорочки. Рёбра, впалый живот. Я был похож на призрака. Я поднял руку, чтобы коснуться отражения, и услышал сынминовское: – Где этот негодник?! И, вздрогнув, пошёл к нему. К моему мальчику. Пока Сынмин не забрал его у меня. Я вышел, стараясь держаться. Прямая спина, чёткий взгляд. Минхо пережил слишком многое, чтобы видеть меня таким. Конечно же там был Чанбин. И конечно же он всё понял, хотя Минхо на меня почти не смотрел. Отвечал сдержанно, сухо и ровно. Я поздравил его с победой и попытался коснуться его руки, но Сынмин ударил меня плетью – шрам до сих пор болит. Чан еле остановил Минхо от самоубийства, буквально зажав его в объятиях. А Хёнджин молча перевязал мне руку. – Держись тут, – он неловко потрепал меня по волосам и завязал бантик. А я, повернувшись к Чанбину, попросил: – Можно мне стрижку? Сынмин заворчал, но Чанбин кивнул. – И покрасим тебя. – Ага, – Сынмин – моё воображение нарисовала его карикатурным злом – гаденько ухмыльнулся и предложил, – в нежный девчачий цвет. Это был пастельный розовый. За волосы всё ещё можно было хватать, оттягивать и направлять, но теперь они хотя бы не путались. Сынмин не позволял мне есть сидя, но Чанбин, видя, что тарелки пустеют, довольно улыбался и однажды предложил: – Если будешь хорош в постели, позволю Минхо приходить к тебе, – и так подмигнул мне. Я не знал, что значит «хорош». Но чётко осознавал, что Сынмин причинит мне боль при первом удобном случае. Поэтому выдвинулся я, когда был с Чанбином наедине. Опустился на колени и сложил руки на груди, открыв рот. Он расшнуровал штаны и достал член, склонив голову. Я не знал, что делать и беспомощно посмотрел на него. Было мерзко. – Оближи, – не знаю, что его забавляло, но расположение духа у него явно было хорошее. Иначе как объяснить то, что за мой неумелый минет – я даже не взял головку члена в рот, а потом меня и вовсе стошнило, я получил целых полчаса с Минхо. При нём и без Сынмина. Как. Же. Я. Скучал. Минхо, конечно же, был аккуратнее. Он знал, что слабые места надо прикрывать, и потому делал вид, что ему всё равно на мои объятия. Что ему плевать, что со мной. Что он пришёл только по приказу. Но я не мог его отпустить. Просто стоял, все полчаса, прижавшись к его груди и задыхаясь его запахом, обнимал и старался унять нахлынувший поток мыслей. Зацепиться хотя бы за одну, выловить её и поделиться. Минхо не обнимал меня в ответ, но и отойти не смел. Что-то говорил. Возможно, что-то обидное. Я не знаю. Не прислушивался. Мне хватало только его тепла. Господи, я даже не знал как сильно мне было холодно без него! – Ну всё, а то скоро Сынмин придёт и будет отрезать пальцы у нового герцога у тебя на глазах, – Чанбин разнял нас. Я проплакал тогда всю ночь. Кажется, Сынмину это понравилось, потому что бить меня за то, что встреча с Минхо прошла без него, он не стал. – Буду награждать тебя за хорошее поведение, – Чанбин погладил меня по волосам и расстегнул штаны. Сынмин спал рядом и, я как мог тихо, принялся за работу. Ему, очевидно, было бы скучно, если бы я всё время лизал, поэтому днём, пока их обоих не было, я засовывал себе пальцы в рот и старался обуздать рвотный рефлекс. В конечном итоге у меня это получилось – заглотить на всю длину, и Чанбин повёл меня к отцу. Поставил на колени и прошептал: – Ночь. Я замер. Ночь – это долго. Прошлые встречи проходили по-разному: от десяти минут до часа. Иногда Минхо обнимал меня, но чаще я – его. И всегда на глазах у Чанбина. Я не говорил, а Минхо рассказывал, чему он учится. Думаю, он хотел окружить меня сказкой. Чтобы мне было легче. Чанбин никогда не комментировал его рассказы, но и не опровергал. И каждую такую встречу я понимал – мне мало. Надо больше. И вот оно, больше наступило. Точнее, наступит. Если я опущусь на колени и самостоятельно сделаю Чанбину горловой. Тогда он разрешит остаться наедине с Минхо на целую ночь. Хорошая сделка. Учитывая, что на отца мне было плевать, а Нэя в комнате не было. Я поднял глаза на отца и осмотрелся: его держали в роскошной комнате. Золотая кровать, бархатные шторы, мраморный стол. Зеркало. Интересно, он знает, что выглядит старым? Его седые волосы, обычно собранные в хвост, были распущены. Он сидел в кресле и смотрел на меня привычным орлиным взглядом. Раньше я бы испугался. Или расстроился. В них читалось «не смей позорить меня, сын». Но что он может сделать сейчас? Я опустился на колени так, чтобы отец видел половину моего лица и убрал руки за спину. Чанбин спустил штаны. Я выгнулся и облизал его член, посматривая на отца – тот побледнел, и я попробовал издать звук, который выбирается из груди Сынмина, когда он занимается с Чанбином сексом. Получилось наигранно и, чтобы заглушить его, я поспешно взял член в рот и оттянул головкой члена щёку. Отца замутило, а Чанбин положил ладонь мне на голову. Он слегка оттянул меня и направил член мне в глотку – и я послушно взял его до конца. Ночь с Минхо – единственное о чём я думал. Целая ночь. Я не мог представить её – боялся, что не получится, что я задену зубами или ещё что. И сфокусировался на единственно-верном «ночь». – Посмотри, Людвиг, – Чанбин двигал мою голову взад-вперёд. – Прямо как Нэлли, – он рассмеялся и, вынув член, кончил мне на лицо. Отец не ответил, и Чанбин заставил меня встать и поклониться папочке. Я так и сделал. – Я разочарован, – он сказал это просто, но меня ударило. Я поклонился и попытался не выдать это: – Благодарю, отец, – я надеялся, что поворачиваться можно. Судя по улыбке на его лице – всё прошло так, как надо. В коридоре он протянул мне платок и повёл к Минхо. Я и не заметил, как солнце зашло. – Утром заберу его, – Чанбин открыл дверь и толкнул меня в спину. Я чуть было не упал. В комнате, за столом, сидел Минхо. Он переписывал что-то в тетрадь. Он встал, поклонился и, как только закрылась дверь, бросился ко мне. – Боже, Феликс, – он прижимал меня к себе так, будто я – самое ценное, что у него есть. А я, отвыкший от него, настоящего, живого, от шока не мог ни слова сказать. Слишком сильной была лавина его тепла. – Я… – я вдруг понял, что ожидал от этой ночи секса. Что я хотел сделать Минхо минет и иногда, когда занимался этим с Чанбином, я представлял его. Стыд окутал огненным пламенем, и я попытался оттолкнуть, но Минхо не дал мне – поднял и понёс на диван. Сел и укутал меня в себя, укачивая. Он вжимал мою голову себе в грудь, перебирал пальцами волосы, явно жалея о потерянных кудрях – мне вдруг вспомнилось, как сильно он любил играться с прядками моих волос, баюкал и шептал, что защитить, что у него есть план, что мне надо потерпеть всего ничего, что всё наладится, у них получится. Я не хотел слушать. Жизнь на цепи приучила меня к мысли о том, что Чанбин – победитель. И если пойти против – то прямо на плаху. А жизнь – это то, за что надо держаться. Я просто хотел быть с Минхо: слушать его голос, прижиматься, чувствовать, как он защищает меня. У меня была целая ночь. Которую я норовил позорно проспать – глаза отчаянно слипались. Странно, в комнате Чанбина я спал мало: закрывал глаза только когда Сынмин начинал храпеть, а открывал до того, как он кидал в меня грязной тряпкой. А тут что-то щёлкнуло, и меня утянуло в сон. Я попытался укусить его, чтобы вернуть себя в сознание, но зубы просто клацнули мимо – я завалился спать. Очнулся я на полу в комнате Чанбина. Меня укрывала половая тряпка, а рядом, на полке, были конспекты с любимыми мною диффурами. Я тогда улыбнулся – было такое чувство, что уголки губ разорвались. Но я всё равно улыбнулся и даже сделал пару отжиманий, пока никто не пришёл. Надо приводить себя в форму. А то у Минхо там какой-то план. А у меня – листы с конспектами какой-то теоремы. Можно напрячь свой мозг. Сынмину, конечно, листы не понравились – он бросил их в камин, чем вызвал неудовольствие Чанбина. Он тогда вышел, а вернулся, когда Сынмин уже устал меня хлестать: сорочка была порвана в клочья, а на плечах и спине были мелкие царапины от плетей. Чанбин вздохнул и протянул мне книги. – Никому не будет полезно, если он сойдёт с ума от скуки и, – он нахмурился, взглянув на меня, жмущегося к углу кровати – в таком положении плётка долетала далеко не всегда, – боли. – Он должен знать своё место, – Сынмин нахмурился, но возражать не стал. А я пытался объяснить себе, что у меня теперь новая норма, и надо уметь в ней жить, а не существовать. Аккуратно пытался выпросить у Чанбина встречи, но он сказал, что со ртом мы закончили, и если я хочу ещё, то должен научиться подставляться. Или просить у Сынмина. Ни то, ни другое, я не хотел. Воспоминания о боли были ещё свежи. Поэтому я просто ждал. Минхо же обещал меня спасти. А я ему верю.