Вернутся к фанфику

Между началом и настоящим.

21 февраля 2026, 19:46

Настоящее.

Тридцать лет.

плм - враждебность.

Он стоял на террасе, глядя на башню компании Кан, и пил шампанское. Сообщения Уену летели одно за другим: «Он даже не подошёл. Ни разу». Ответы Уена были полны сочувствия, но Есану было всё равно. Он давно ни от кого ничего не ждал. Потом воздух изменился. Запах. Кожа, мускус, апельсины. Такой знакомый, что сердце пропустило удар - хотя он думал, что сердце давно разучилось биться быстрее. Такой невозможный после стольких лет. Есан замер. Не оборачиваясь, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В голове билась одна мысль: этого не может быть. Это не он. Прошло слишком много времени. Но голос, раздавшийся за спиной, разбил все сомнения. - Терраса оккупирована или тут можно подышать? Есан залпом допил шампанское, облизал губы и повернулся. Всё внутри перевернулось. Это был он. Изменившийся, взрослый, опасный — но он. Чхве Сан. Тот, кто обещал вернуться. Тот, кто исчез на семнадцать лет. Тот, чей голос иногда снился по ночам — и чей запах вдруг заполнил всю террасу, разбивая вдребезги бетонные стены, которые Есан строил годами. Пустота внутри дрогнула. Впервые за семнадцать лет.

***

Через день после проявления.

Четырнадцать лет.

Есан не помнил, как его везли в клинику. Был только холод. Не тот, от которого дрожат и кутаются в одеяло, - другой. Глубокий, внутренний, пробирающий до костей, хотя в машине работала печка. Есан сидел на заднем сиденье между двумя телохранителями отца, и каждый вдох отдавался болью в шее - там, где ещё не зажившая метка пульсировала в такт сердцу. Я рядом, - шептал голос в голове. Есан цеплялся за этот голос, как утопающий за обломок доски. Он не знал, куда его везут, но чувствовал: что-то заканчивается. Что-то важное. Были обрывки: крики отца, холодные руки медсестёр, запах стерильности, перебивающий всё. А потом - темнота. Глубокая, беспамятная, из которой его вырвали через несколько дней с дикой болью в шее и чувством, что из груди вырезали что-то живое. - Операция прошла с осложнениями, - говорил врач, не глядя на него. - Метка от истинного - это не татуировка. Организм сопротивлялся. Но мы справились. Сознание вернулось не сразу. Сначала была темнота. Абсолютная, глухая, без единого проблеска. Есан подумал, что умер, - и удивился, что ему всё равно. В смерти нет ничего страшного, когда там, в темноте, его может ждать тот самый голос. Потом пришла боль. Она не была резкой - она была всепроникающей. Тягучей, как смола, заполняющей каждую клетку, каждый нерв, каждый миллиметр тела. Она текла по венам вместо крови, пульсировала в такт сердцу, выжигала лёгкие при каждом вдохе. Но хуже боли было другое. Тишина. Тот голос, что шептал «я рядом» все эти дни - исчез. Оборвался. Там, где раньше была тонкая, но неразрывная нить, связывающая его с Саном, теперь зияла пустота. Холодная, чёрная, абсолютная. Есан рванулся, закричал - или ему показалось? Из горла вырвался только хрип, сдавленный трубками и болью. Он пытался нащупать хоть что-то внутри себя, хоть след, хоть отголосок - но там было пусто. Ты один, - шепнул внутренний голос. Голос отца. - Всегда был один. Всегда будешь. Он не пришёл. Он даже не пытался. Эта мысль въелась в сознание, отравляя всё перед застилающей темнотой, забирающей сознание. Палата. Белый потолок, белые стены, белые простыни. За окном - серое небо. Мир выцвел, будто кто-то убавил насыщенность. Есан моргнул, пытаясь сфокусироваться. Боль в шее пульсировала тупым, ровным ритмом. Он поднял руку - пальцы наткнулись на бинты. Толстые, давящие. Под ними ничего не было. Пустота. - Очнулись? - Голос медсестры прозвучал глухо, будто через вату. - Операция прошла успешно. Метка удалена полностью. Успешно. Успешно? Успешно! Слово врезалось в мозг, отдаваясь эхом. Успешно - значит, пустота теперь навсегда. Успешно - значит, он больше никогда не услышит этот голос. Успешно - значит, можно жить дальше. Только зачем? Есан закрыл глаза. Слёзы не шли - их выжгло вместе с чувствами. Внутри было сухо, пусто, стерильно, как в этой проклятой операционной. Через три дня его выписали. Забрали в школу для омег - закрытое заведение за городом, с высокими заборами и строгими правилами. Никаких телефонов, никакой связи с прошлым. Только будущее - светлое, омежье, бесправное. В первую ночь в новой комнате Есан лежал на жёсткой койке и смотрел в потолок. Пытался вспомнить, как пахнет апельсинами. Как звучит смех Сана. Как тепло становится, когда он рядом. Ничего. Только белый потолок. Только серая пустота. Только тишина, которую ничем не заполнить. Есан ненавидел это место каждой клеткой, но выучился главному: прятать эмоции глубже, чем когда-либо. Уен приезжал тайком два раза. Сквозь забор, рискуя быть пойманным охраной, он передавал записки и шоколадки. Есан впервые в жизни плакал при нём - коротко, зло, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. - Он не пишет, - прошептал Есан. - Ни строчки. Ни разу. Ты же здесь, а где он? - Он не может? Со мной он тоже не связывался. - осторожно предположил Уен с ноткой лжи. Конечно, Уён все знал. - Может, если бы захотел. - Я буду писать, - пообещал Уен. - Каждую неделю. И приезжать, когда смогу. - Не надо рисковать. Тебя тоже поймают. - Плевать. Есан посмотрел на него. Впервые за весь разговор - посмотрел прямо. И Уен увидел, что под этой серой гладью всё ещё есть что-то живое. Спрятанное глубоко, почти погасшее, но - есть. - Спасибо, - сказал Есан. Это было единственное тёплое слово, которое он произнёс в том году.

***

Шестнадцать лет. Есана не оставили все чувства после операции. Все же был живым. Он научился ненавидеть. Не ярко, не бурно - холодно, методично, как учили в школе для омег. Ненависть к отцу, к системе, к себе за то, что позволил себе поверить. И к Сану - острее всего. За то, что обещал и исчез. За то, что не написал ни слова. За то, что оставил его одного с этой болью. Омега не был глупым, чтобы не догадаться до того, что отец не оставил все просто так, он точно нашел Сана и использовал угрозы. Но Сан дал своё слово и ему было достаточно оставить лишь одну записку: «жди меня». И Кан бы ждал до седины волос. Ножницы лежали на подоконнике. Есан смотрел на них уже полчаса, сидя на краю кровати в школьной спальне. За окном - серый, равнодушный рассвет. В коридоре - тишина: все ещё спали, суббота, можно не вставать до обеда. Он не спал всю ночь. Рука сама тянулась к шее - снова и снова, хотя он запретил себе это делать. Под пальцами - гладкий шрам. Уже не болит, уже зажил. Только внутри, под кожей, всё ещё ныло. Не физически - там, куда не добраться скальпелем. Ножницы блеснули в утреннем свете. Есан встал. Подошёл к зеркалу - старому, в облупившейся раме, которое стояло в углу комнаты. Все омеги в школе пользовались им, чтобы поправлять причёски, красить губы, строить глазки тем, кого им выбрали в женихи. Есан никогда к нему не подходил. Не хотел видеть то, что там отражалось. Сегодня подошёл. В зеркале стоял он - чужой, почти незнакомый. Бледный после зимы, с тёмными кругами под глазами, которые не проходили, сколько бы он ни спал. Губы сжаты в тонкую линию. Шея замотана шарфом - всегда, даже в помещении, даже когда тепло. Под шарфом - шрам. И волосы. Длинные. Мягкие. Каштановые с золотым отливом на солнце - мамины гены, говорила когда-то бабушка, единственная, кто жалел его в детстве. Он отращивал их три года. С тех пор, как Сан ему сказал в темноте на том матрасе. «Отращивай, тебе идёт», - сказал Сан тогда, запуская пальцы в ещё не очень длинные пряди. - «Я люблю в них пальцы запутывать. Ты такой ... красивый, когда они падают на лицо, только без челки, я хочу видеть и твои глаза». Есан смотрел на себя в зеркало и видел того мальчишку. Того, кто поверил. Кто позволил себе надеяться. Кто стоял на крыше и чувствовал, как по телу разливается тепло от первого в жизни поцелуя. Идиотом был не Сан, а он сам. Мысль пришла холодная, чужая. Он не сразу понял, что это его собственный голос. Наивный, доверчивый идиот. Он взял ножницы. Первый щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Прядь волос упала на пол - тёмная, длинная, почти до плеч. Есан посмотрел на неё, лежащую на сером линолеуме, и внутри кольнуло. Всего на секунду. Потом он отрезал следующую. Щёлк. Ещё одна прядь. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Ритмично, ровно, без остановки. Волосы падали на пол, собирались у ног, и с каждым щелчком Есан чувствовал, как что-то меняется внутри. Будто вместе с прядями он отрезает и то, что осталось от того, прошлого. «Я люблю в них пальцами путаться». Щёлк. «Тебе так идёт эта длина». Щёлк. «Не стриги, пожалуйста, я так люблю ...» Щёлк. Последняя прядь упала, и в комнате стало тихо. Только сердце билось - ровно, спокойно, будто ничего не случилось. Есан поднял глаза в зеркало. Оттуда смотрел чужой человек. Короткие волосы торчали в разные стороны - неровно, кое-где длиннее, кое-где почти под ноль. Он не умел стричь, никогда не учился. Но это было неважно. Важно другое. В глазах этого человека не было надежды. Есан протянул руку, коснулся затылка - колко, непривычно, чужо. Провёл пальцами по короткой длине волос и вдруг, сам не ожидая, улыбнулся. Улыбка вышла странной. Не той, которой он улыбался Сану - тёплой, смущённой, счастливой. И не той, которую надевал для отца - вежливой, пустой, безопасной. Это была новая улыбка. Жёсткая. Холодная. С привкусом стали. - Ну здравствуй, - сказал он своему отражению. - А я думал, ты умер. Отражение молчало. Смотрело на него пустыми глазами. Есан опустил взгляд на пол. Целая гора волос - светлых, мягких, ещё хранящих тепло. Он наклонился, взял одну прядь - самую длинную, почти до пояса - и поднёс к лицу. Ни запаха. Никакого винограда и мелиссы. Только мыло, которым он мыл голову. Только холодный, стерильный воздух школьной спальни. Он разжал пальцы. Прядь упала обратно, к остальным. - Никогда больше, - прошептал он. - Ни для кого. Есан подошёл к окну, открыл створку. Утренний воздух ворвался в комнату - свежий, холодный, пахнущий весной и свободой. Он посмотрел на гору волос на полу, потом на открытое окно. Мог бы вымести. Мог бы собрать и выбросить в мусорку, как положено. Вместо этого он отвернулся и лёг на кровать. Волосы остались лежать на полу. Как напоминание. Как пепел того, кого больше нет. Он не плакал. Слёз не было уже давно - выжгло вместе с меткой. Но когда он закрыл глаза, в груди что-то сжалось. Коротко, остро, почти болезненно. Я всё равно люблю тебя, - подумал он вдруг, сам не зная зачем. - И ненавижу за это. Ответа не было. Не могло быть. Только ветер шевелил короткие волосы на затылке, только утро красило небо в алый, только ножницы валялись на подоконнике, забрызганные светом. Всё будет по-другому. Он сам позаботится об этом. В школе для благородных омег был свой распорядок: подъём в семь, молитва, завтрак, урок этикета, урок музыки, урок искусства угождать, обед, тихий час, урок домоводства, урок словесности - ровно столько, чтобы поддержать разговор с будущим мужем, но не слишком много, чтобы не забивать голову лишним. Ужин, свободное время, отбой в десять. Идеальная система. Она растила идеальных омег - мягких, послушных, бессловесных. Тех, кто будет сидеть дома, растить детей и не задавать вопросов. Есан ненавидел её каждой клеткой. Он начал в первую же ночь, как принял решение. Отбой в десять. В одиннадцать все уже спали - школа стояла тихая, тёмная, безмолвная. Есан лежал с открытыми глазами, считая минуты. В полночь сел на кровати, прислушался. Тишина. Он спустил ноги на пол. Босиком - чтобы не скрипеть половицами - прокрался к двери. Приоткрыл. Коридор пуст, только ночники горят тусклым оранжевым светом. Тренажёрного зала в школе не было. Конечно, не было - зачем омегам мышцы? Они должны быть мягкими и податливыми, как глина в руках скульптора. Только уроки танцев - плавных, грациозных, чтобы тело оставалось гибким, но не сильным. Но был пустой класс на третьем этаже. Старый, заброшенный, куда уже несколько лет не заходили - там хранили сломанную мебель и коробки с пыльными книгами. Есан дошел до него сразу же. В обычных спальнях нельзя тренироваться, стены слишком хлипкие. Он мог буквально слышать, как соседи поворачиваются на боку. Ему нужно особое место. Комната пахла плесенью и забвением. Окна выходили в никуда - во внутренний двор, заросший кустарником. Луна светила тускло, но этого хватало. Хватало, чтобы видеть. Он встал посередине, закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. - С чего начать? - прошептал он в пустоту. Ответа не было. Только тишина и собственное тело. Он начал с отжиманий. Первая попытка была жалкой. Руки дрожали, локти разъезжались, он рухнул лицом в пыльный пол уже на третьем повторении. Лежал, тяжело дыша, чувствуя, как щеки заливает краской стыда. - Вставай, - сказал он себе вслух. Голос прозвучал чуждо в пустой комнате. - Вставай. Встал. Попробовал снова. Пять. Десять. На пятнадцатом руки отказали окончательно, и он снова упал. Но в этот раз, падая, он улыбнулся. - Я смог больше, чем в прошлый раз. Каждую ночь, ровно в полночь, Есан просыпался. Не от будильника - внутренний часовой срабатывал безотказно. Он ждал ещё полчаса - на всякий случай - и тихо выбирался в коридор. Первые недели были адом. Мышцы болели так, что утром он едва мог поднять ложку за завтраком. Преподавательница этикета делала замечания: «Кан Есан-щи, вы опять сутулитесь? Держите спину прямо». Есан кивал, расправлял плечи и чувствовал, как каждый мускул вопит от напряжения. Он не останавливался. Отжимания. Сначала от стены, потом от пола, на коленях. Он считал дни, когда сможет сделать одно полноценное отжимание. Это случилось через месяц - дрожа, с дикой болью в руках, но он сделал. Одно. Потом упал лицом в пыльный пол и лежал, тяжело дыша, чувствуя, как по лицу текут слёзы. Не от боли - от счастья. - Я могу. Я сильнее, чем они думают. Он не знал техники, не знал правил, просто заставлял тело двигаться, пока оно не начинало молить о пощаде. И тело менялось. Медленно, почти незаметно, но менялось. Через месяц он мог отжаться тридцать раз. Через два - пятьдесят. Он научился чувствовать каждую мышцу, каждое сухожилие. Научился слушать своё тело - не как сосуд для чужих желаний, а как инструмент, который можно отточить. К концу третьего месяца он впервые посмотрел в зеркало и увидел не только пустые глаза. Плечи расправились. Руки перестали быть тонкими прутиками. Сначала исчезла мягкость, с которой он родился. Руки перестали быть гладкими - под кожей проступили первые намёки на мышцы. Потом плечи - расправились, стали шире, жёстче. Линия спины изменилась, и преподавательница осанки перестала делать замечания - теперь Есан сидел ровно, но не потому что боялся наказания, а потому что иначе просто не мог. - Ты стал другим, - сказала как-то соседка следующей комнаты, глядя, как Есан одевается. Она зашла за какой-то брошью. - Я не то имела в виду ... ты просто ... жёстче, что ли. - Хорошо или плохо? Соседка пожала плечами и отвернулась. Она не знала лично для него, но для омеги это непозволительно. Эффект его нахождения здесь стал совершенно другим от того, который должен был быть достигнут. Но Есан знал. Хорошо. Для него - хорошо. Как он наконец смотрит на девушку-омегу, замечая на шее шарф молочного цвета, заставивший нахлынуть воспоминания о закате. - Какой красивый шарф, я тоже носил похожий. Наверное, очень мягкий?

***

Уен привёз гантели через три месяца вместе с учебниками по точным наукам, которых здесь не хватало ровно также. - Ты с ума сошёл, - прошептал он, передавая тяжёлый свёрток через дыру в заборе. - Если узнают ... - Не узнают. - А если ... - Не. Узнают. Уен посмотрел на него. За три месяца Есан изменился - неуловимо, но заметно для того, кто знал его с детства. Плечи стали шире, линия челюсти жёстче, взгляд... взгляд стал другим. Там, где раньше была пустота, теперь горел холодный, ровный огонь. - Ты чего задумал? - тихо спросил Уен. - Стать сильнее. - Зачем? Есан посмотрел на него. Долго, пристально, будто взвешивая, стоит ли говорить. - Чтобы начать решать за себя. Уен не нашёлся, что ответить. Просто кивнул и ушёл, оставив гантели в руках друга. Есан едва донёс их до своего тайного места, прячась по теням, замирая при каждом шорохе. В ту ночь он не спал - изучал вес, привыкал к тяжести, пробовал разные упражнения. К утру руки тряслись, но внутри разгоралось что-то новое. Гордость. Первая за много месяцев. Кожа покрылась мелкими шрамами - царапины от пола, синяки от гантелей, мозоли на ладонях. Он рассматривал их по ночам при тусклом свете ночника и улыбался. Каждая отметина была доказательством. Каждая - победой. Через полгода перед ним стоял не тот испуганный мальчишка, который резал волосы. Не тот омега, которого учили быть мягким и удобным. Перед ним стоял кто-то новый. Плечи расправлены. Осанка без страха и покорности. Грудь - не впалая, а с первыми намёками на мышцы. Живот - подтянутый, без капли лишнего. Он провёл ладонью по груди, чувствуя под кожей твёрдость. Опустил руку ниже - на пресс, который начал проступать после сотен скручиваний. Бедра уже еле помещались в форму, ткань натягивалась до максимума. И лишь прекрасную картину меняющегося тела портило сладкое кукольное лицо. - Кто ты? - спросил он своё отражение. Отражение улыбнулось - жёстко, холодно, совсем не так, как когда-то. - Тот, кого они создали, - ответило оно. Есан кивнул. Он стал тенью. Стал сталью. По ночам, лёжа в кровати и чувствуя, как гудят натруженные мышцы, он позволял себе думать. Не о прошлом - о будущем. О том дне, когда выйдет отсюда. О том, как посмотрит в глаза отцу. О том, как докажет всем, что они ошибались. Иногда, очень редко, в этих мыслях проскальзывал кто-то ещё. Тот, с ямочками на щеках. Тот, кто обещал вернуться. Есан отгонял эти мысли сразу, жёстко, как отжимания от пола. Резал их, как волосы. Нет. Не думать. Но тело помнило. Мышцы помнили, как напрягались в его объятиях. Кожа помнила тепло его ладоней. Шрам на шее помнил, как горела метка. И каждую ночь, засыпая, Есан ловил себя на том, что тянется к этому шраму. Гладит его подушечками пальцев. Шепчет в темноту: - Ты обещал. Тишина не отвечала. Но утром он вставал и делал пятьдесят отжиманий. Потому что больше ничего не оставалось. Кроме отсчитывания дней до Сунына (единственный государственный экзамен). Будучи взаперти здесь, воспользуется каждым моментом стать лучше. А это была настоящая неволя, он не видел свою семью после операции. Лишь Уен нашел его невероятным способом. В восемнадцать он сдал экстерном экзамены и поступил в университет на экономический. Отец даже не поздравил - просто прислал распоряжение: « После учёбы пойдёшь работать в компанию. С низов. Будешь доказывать, что ты не просто бесполезный омега. » Есан согласился. Потому что это был шанс. Доказать - да. Но не отцу. Себе. Учёба, работа, тренировки - график, в котором не оставалось времени думать. Это было идеально. В сутках двадцать четыре часа, и если заполнить их все делами, пустота внутри не успевает напоминать о себе. Пустота внутри стала привычной. Как старый диван, на котором уже не замечаешь сломанной пружины. И он не замечал, как каждым утром в своей маленькой каморке общежития, он чистил апельсины, смотря в окно, куда-то предположительно в сторону, где жил раньше. В эти моменты он только отключить мысли и лишь стараться восполнить тот запах. Но никакие спелые и самые дорогие апельсины не могли соревноваться. Ведь не хватало запаха кожи.

Прикрой мои слабые стороны, Защити, защити, защити. Насквозь все мои раны колотые, Агрессивный и враждебный мир.

***

Следующий день после проявления.

Четырнадцать лет.

Сан проснулся от стука в дверь. Резкого, требовательного, не предвещающего ничего хорошего. Он сел на кровати, ещё не понимая, что происходит, но тело уже реагировало - мышцы напряглись, сердце забилось быстрее. В коридоре слышались голоса. Мать говорила тихо, испуганно. Кто-то отвечал ей - спокойно, холодно, с металлическими нотками. Сан выскочил в коридор и замер. Трое мужчин в чёрных костюмах стояли в прихожей их маленькой квартиры. Один из них, с пустыми глазами и идеально зализанными назад волосами, держал в руках конверт. Увидев Сана, он улыбнулся - тонко, без тени тепла. - Чхве Сан? Нам нужно поговорить. Мать сжалась у стены, прижимая к себе младших сестёр. Отец, только что вернувшийся с магазина, стоял бледный, сжимая и разжимая кулаки. - Выйдите, - сказал он. - Это мой дом. - Мы ненадолго, - ответил человек в костюме. - Всего на минуту. Он подошёл к Сану вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё - холодным, чужим, опасным. - Ты знаешь Кан Есана? Сан сглотнул. Во рту пересохло. - Знаю. - Ты поставил ему метку вчера вечером. Это был не вопрос. Утверждение. - Да. Человек в костюме кивнул, будто именно этого ответа и ждал. Достал из конверта несколько фотографий, разложил их на журнальном столике веером. Сан смотрел и не верил своим глазам. Вот его мать выходит из магазина. Вот сёстры играют во дворе. Вот отец грузит ящики на работе. Вот Уен, смеющийся, с рюкзаком за плечами, идёт по улице. - Красивые у тебя сёстры, - задумчиво сказал человек. - Маленькие ещё. Омеги, кажется? Будущие матери. Жалко, если с ними что-то случится. - Не смейте ... - Мы не смеем, - перебил человек. - Мы просто объясняем. Ты подошёл к тому, что тебе не принадлежит. Кан Есан - собственность своей семьи. Его будущее уже расписано на годы вперёд. И в этом будущем нет места каким-то щенкам из провинции. Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. - Если ты ещё раз приблизишься к нему, попытаешься написать, позвонить, передать весточку - мы убьём их. Всех. Твою мать, отца, сестёр, этого рыжего друга. Каждого, кто тебе дорог. Ты понял? Сан молчал. Смотрел на фотографии, на лица родных, которые ещё ничего не знали. В груди разрасталась пустота - холодная, чёрная, бескрайняя. - Понял, - выдавил он. - Умница. - Человек убрал фотографии в конверт. - И ещё. Твоя семья должна уехать из Сеула. Сегодня же. Возвращайтесь в свою провинцию и сидите там тихо, как мыши. Если мы узнаем, что ты пытаешься строить из себя героя - ты знаешь, что будет. Он развернулся и вышел. Двое других последовали за ним. Дверь закрылась. Тишина повисла в квартире тяжёлым одеялом. А потом мать заплакала - тихо, сдавленно, закрывая лицо руками. Сёстры, ничего не понимая, прижались к ней. Отец стоял, глядя в одну точку, и молчал. Сан тоже молчал. В своей комнате, в которую он зашёл через час, он достал телефон. Посмотрел на экран. На последнее сообщение от Есана, отправленное ночью: «Я люблю тебя. Спокойной ночи». Пальцы дрожали. Он открыл окно. Размахнулся. Телефон ударился об стену и разлетелся на куски. - Прости, - прошептал Сан в пустоту. - Прости меня. Он не знал, просит прощения у Есана или у себя. Наверное, у обоих.

Если ты погибнешь, то хуёво будет только мне. Нельзя расставаться по отдельности мы слабые. Если мы не вместе, эта темнота нас тупо съест. Я рядом с тобою, значит люди не опасные.

***

Зима.

Шестнадцать лет.

Сан работал, учился, таскал ящики на рынке, но каждую ночь, засыпая, видел одно и то же: крышу, звёзды, улыбку с ямочками на щеках. И запах винограда, который теперь снился чаще, чем хотелось бы. Он знал, что нельзя. Знал, что любое движение в сторону Есана будет стоить жизни его семье. Люди Кана не шутили - он видел их глаза. Но сердце не слушалось. К январю тоска стала невыносимой. Сан смотрел на фотографию Есана - единственную, что успел распечатать до того, как разбил телефон - и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. - Я только посмотрю, - шептал он себе. - Издалека. Никто не узнает. Он копил деньги на билет два месяца. Экономил на еде, ходил пешком вместо автобуса, брал дополнительные смены. В конце февраля у него было достаточно, чтобы съездить в Сеул и вернуться за один день. Матери сказал, что едет искать подработку в столице. Она посмотрела на него с тревогой, но не стала отговаривать. - Будь осторожен, - тихо сказала удаляющейся фигуре. Сан кивнул. Поезд в Сеул отправлялся в пять утра. Сан сидел у окна, сжимая в руках маленький свёрток. Внутри лежал шарф - тот самый, которым Есан укутал его в их первую встречу на крыше десять лет назад. Сан хранил его все эти годы, не стирая, чтобы не потерять запах. Теперь запах почти выветрился, осталась только тонкая ниточка памяти. Он не знал, зачем везёт его. Хотел вернуть? Оставить как знак? Просто подержать в руках, представляя, что Есан рядом? За окном проплывали серые поля, деревья в инее, редкие станции. Сан считал минуты до прибытия и боялся их одновременно. В Сеуле он вышел на вокзале в половине девятого утра. Город встретил его холодом, шумом и запахом выхлопных газов. Сан натянул капюшон и растворился в толпе. Он знал, где искать. Агенты Кана не зря следили за ним - он тоже научился следить. Через знакомых Уена, через общие каналы, через всё, что мог найти, он вычислил, где находится школа для омег. Закрытое заведение за городом, с высокими заборами и охраной по периметру. Добрался туда к полудню. Она стояла на окраине, окружённая голым парком. Высокий каменный забор, колючая проволока сверху, ворота с камерами. Сан спрятался в кустах напротив и стал ждать. Он не знал расписания. Не знал, выпускают ли учеников вообще. Просто сидел на замёрзшей земле, пряча лицо от ветра, и ждал. Три часа. К четырём дня ворота приоткрылись, и на улицу вышли несколько девушек в одинаковых пальто. Прогулочная группа - видимо, под присмотром надзирательницы. Сан всматривался в каждое лицо, боясь дышать. Запах альфа не должен их отвлечь. И вдруг увидел. Есан шёл последним. Короткие волосы торчали из-под шапки, плечи были расправлены, но в походке чувствовалась усталость. Он смотрел под ноги, не поднимая головы. Сердце Сана пропустило удар. Он постригся. Мысль пришла холодная, отрезвляющая. Сан смотрел на короткие пряди, на жёсткую линию спины, на лицо, которое стало чужим, и чувствовал, как внутри всё обрывается. Это я виноват. Группа прошла мимо, достаточно близко, чтобы Сан мог разглядеть тени под глазами Есана, сжатые губы, отсутствующий взгляд. Он хотел выскочить, закричать, коснуться - но заставил себя сидеть неподвижно. Нельзя. Нельзя. Если я выйду, его убьют. Мою семью убьют. Он смотрел, как Есан удаляется, и сжимал в руках шарф до побелевших костяшек. Когда группа скрылась за поворотом, Сан вылез из кустов. Подошёл к забору, нашёл щель между прутьями. Просунул руку, положил свёрток на землю с внутренней стороны, присыпал снегом. - Я здесь, - прошептал он. - Я всё ещё здесь. Прости меня. Потом развернулся и пошёл прочь. Он не знал, найдёт ли Есан шарф молочного цвета. Не знал, поймёт ли. Но другого способа сказать «я помню» у него не было. В Сеул он вернулся затемно. До поезда оставалось два часа. Сан бродил по вокзалу, пил дешёвый кофе из автомата, пытаясь согреться. Внутри было пусто и холодно. Он думал о том, как Есан выглядел. Какой пустой у него был взгляд. Как коротко острижены волосы - те самые, что Сан просил отращивать. Он ненавидит меня. И правильно. В поезде он сидел у окна, глядя в чёрное небо, и не замечал слёз, текущих по щекам. Домой добрался в два ночи. Посёлок спал. Только в нескольких окнах горел свет, и среди них - окно их дома. Сан удивился: мать обычно ложилась рано. Может, ждала его. Он подошёл к калитке и замер. Дверь в дом была открыта. Распахнута настежь, хотя на улице минус десять. Сердце ушло в пятки. Сан бросился внутрь. - Мама? Отец? Тишина. В коридоре горел свет. На полу - следы грязи, будто кто-то входил в обуви. Сан побежал в комнату родителей и застыл на пороге. Отец лежал на кровати. Неподвижно. Слишком неподвижно. Сан подошёл. Увидел открытые, остекленевшие глаза. Увидел синеву на шее - следы пальцев. Увидел кровь на подушке, запёкшуюся, тёмную. - Папа... Голос сорвался. Он упал на колени рядом с кроватью, трясущимися руками коснулся холодной щеки. Пальцы не слушались, дыхание перехватило. - Папа, нет ... пожалуйста, нет ... Из коридора донёсся всхлип. Сан обернулся. В дверях стояла мать. Бледная, с красными глазами, в халате наизнанку. Она смотрела на него и молчала. - Мама ... что случилось? Она не ответила. Только перевела взгляд на стол. Там лежала записка. Короткая, напечатанная на принтере, без подписи: « Мы предупреждали. Одно движение - и они умрут. Это только начало ». Сан смотрел на буквы и не мог прочитать их. Слова расплывались перед глазами. - Они пришли вечером, - голос матери звучал глухо, будто издалека. - Ты уехал, и они пришли. Сказали, что ты был в Сеуле. Что нарушил договор. Отец пытался защитить нас, заслонить собой ... а они ... Она закрыла лицо руками и зарыдала. Сан сидел на полу, глядя на отца, и не мог пошевелиться. В голове билась одна мысль: « Я убил его. Это я. Из-за меня. » - Прости, - прошептал он. - Прости, прости, прости ... Слезы напали на него незаметно вместе с тяжестью всего этого мира. Теперь он единственный альфа в этой семьей, оставшийся кормилец. У него нет возможности горевать и рыдать, он должен помогать остальным. Но так уж и быть, сегодня он последний день подросток, пока сквозь слезы смотрит на фамильные часы Чхве.

***

Kang Farmacy.

Двадцать четыре года.

- Есан-щи, вы сегодня снова ночевали в офисе? - Работа была. - Но уже три раза за неделю... - Работа, - повторил он, и подчинённый понял: спорить бесполезно. Есан поднимался по карьерной лестнице медленно, но верно. Ассистент, младший менеджер, руководитель отдела. Коллеги удивлялись: омега, да ещё и с такой фамилией - и работает как проклятый? Есан не объяснял. Просто делал. Самый молодой, самый эффективный, самый безжалостный к себе и другим. Коллеги шептались: «робот», «терминатор», «у него вместо сердца калькулятор». Есан не обижался. Они были правы. Он научился не чувствовать настолько хорошо, что иногда сам верил, что всё в порядке. Что пустота - это норма. Что так живут все. Отец всё так же не замечал его успехов. Только раз, мельком, бросил: « Хоть что-то полезное делаешь ». Этого было достаточно, чтобы Есан понял: он никогда не получит одобрения. Но уже и не ждал.

***

За полгода до начала событий.

Тридцать лет.

- Ты не хочешь спросить, кто твой жених? - Мне всё равно. Отец усмехнулся. Смотрел на него с привычным презрением. - Сон Минги. Хорошая семья. Альфа. Не будет тебя трогать, у него другие интересы. Идеальный вариант для такого ... как ты. Есан кивнул. Действительно идеально. Муж, который не будет лезть в его жизнь, не будет требовать близости, не будет ждать чувств, которых нет. Которых не может быть. - Когда свадьба? - Через месяц. Подготовим всё быстро. - Хорошо. Отец поднял бровь - видимо, ждал хоть какой-то реакции. Не дождался. Есан уже давно разучился давать реакции, которые от него ждали. В день свадьбы он улыбался в камеры, жал руки гостям, чувствуя на себе десятки взглядов. Бедный омега, бракованный, выдали за альфу, который его не хочет. Минги рядом улыбался не хуже, идеальный актёр. - Мы поладим, - сказал он в первую брачную ночь, уходя в гостевую спальню. - Ты не лезешь ко мне, я - к тебе. Идёт? - Идёт. Есан остался один в огромной пустой квартире. Сел на пол, прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Пустота внутри отозвалась привычной глухой болью. Не той, от которой кричат - той, с которой живут. Я рядом, - послышалось вдруг. Есан открыл глаза. Никого. - Тебя нет, - сказал он вслух. - Никогда не было. Голос не ответил. Оставаться наедине в таком огромном пространстве было невозможно, как в его памяти всплыл более теплый и радостный голос: « Ты заходи ещё. Без повода. Просто так. » Это был единственный человек, которому не нужно будет объяснять почему в медовый месяц он бежит из дома и выглядит, будто у него прошли похороны, а не свадьба. Уен открыл дверь и замер. Друг стоял на пороге в простых джинсах и свитере, с пакетом фруктов в руках. Короткие волосы, спокойное лицо, но под глазами - тени, которых раньше не было. - Привет, - сказал Есан. - Заходи. В прихожей пахло уютом - совместным запахом выпечки и клубники, сладкий недоступный уют. Из кухни доносился звон посуды - Юнхо готовил ужин. Точнее доделывал то, что не успел его омега. - Познакомься, это Юнхо, - Уен кивнул в сторону кухни. - Мой ... ну, ты понял. Есан кивнул. Прошёл в гостиную, сел на диван, огляделся. Везде были следы двоих: две кружки на столике, плед, в который явно кутались вдвоём, книги, расставленные вперемешку. Из кухни вышел Юнхо, вытирая руки полотенцем. Высокий, спокойный, с тёплым взглядом. От него пахло сливками и свежей выпечкой - тёплый, уютный, домашний запах. На журнальном столике лежал поводок Паркера - Есан узнал его по ярко-красному цвету, о котором Уен как-то рассказывал ворчливо: « Юнхо купил, чтобы я не терял, а я всё равно теряю ». - Привет, - сказал он просто. Из кухни вышел Юнхо, вытирая руки полотенцем. Высокий, спокойный, с тёплым взглядом. От него пахло сливками и свежей выпечкой — тем самым успокаивающим запахом, который Есан уже однажды чувствовал, когда Юнхо забирал пьяного Уена из его квартиры. - Ёсан, - Юнхо улыбнулся, и в его глазах мелькнуло узнавание. - Рад снова тебя видеть. Уен говорил, что ты зайдёшь, но я не думал, что так скоро. - Взаимно, - Есан кивнул. Из кухни выглянул Уен с ложкой в руке, нахмурился. - Погодите, вы знакомы? - А ты не помнишь? - Юнхо посмотрел на него с мягкой усмешкой. - Тот вечер, когда ты напился в баре, а Есан тебя спас? Я потом за тобой приезжал. Уен замер, наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Потом его лицо вытянулось. - О... тот вечер? Я думал, это был сон. - Он перевёл взгляд на Есана. - То есть ты реально вырубил тех альф? И Юнхо реально приехал? - Реальнее некуда, - сухо ответил Есан. - Боже, - Уен схватился за голову. - Я ничего не помню после третьей стопки. А ты, выходит, видел меня в самом разобранном состоянии? - это уже к Юнхо. - Видел и не один раз, - спокойно подтвердил Юнхо. - И готов поклясться, что ты тогда пообещал мне новую клавиатуру, если я отвезу тебя домой. - Я такого не мог обещать! - возмутился Уен. - У меня денег нет на новую клавиатуру! - Значит, придётся отрабатывать, - улыбнулся Юнхо и подмигнул Есану. - Идёмте ужинать. Суп стынет. За столом было приятно находиться. Юнхо и Уен переглядывались, иногда касались друг друга - случайно, привычно, по-свойски. Есан смотрел на них и внутри что-то сжималось. Не от зависти - от того, что сам он такого не имел и, кажется, уже не будет иметь. - Как работа? - спросил Уен, чтобы разрядить тишину. - Нормально. Много проектов. - Есан пожал плечами. - Отец наседает. - Он всегда наседает. - Да. Разговор не клеился. Есан чувствовал себя чужим в этом тёплом доме, где двое дышали в такт друг другу. Он допил чай, поблагодарил за ужин и собрался уходить. Его никто не прогонял, стоит ему показать хоть одну слезу, так его заключат в объятия. Тогда он будет не один. Но Есан не мог, он ждал, как бы сильно не отрицал. На улице он глубоко вздохнул. Воздух был холодным, колючим, но лучше, чем та духота, что сдавила грудь. У них всё хорошо. У них всё по-настоящему. Он сел в машину и долго сидел, глядя на светящиеся окна квартиры Уена. Потом завёл двигатель и уехал в свою пустоту. Уен замечал, как меняется друг. Есан становился жёстче, суше, в его глазах появлялась та самая пустота, которую невозможно заполнить. Он много работал, почти не отдыхал, и даже когда сидел на диване в комфортной обстановке, плечи оставались напряжёнными. Юнхо проводив гостя, подошел к омеге, мягко обнимая со спины. Он еле улыбнулся вслед, воздух стал напряженным, вдохнуть тяжело, так и хотелось отвлечься. Но вопросы так и тяготили обстановку, их стоило прояснить. - У него кто-то был? Раньше? Уен вздохнул. - Был. В детстве. Альфа. Истинный. - И что случилось? - Родители разлучили. Метку удалили. С тех пор он ... такой. Юнхо долго молчал, глядя в окно. - Ему бы кого-то, - сказал он наконец. - Не альфу даже, просто человека. Который согреет. - Он не подпускает. - Знаю. Они оба знали. Есан отгораживался от мира стеной, которую строил годами. И только когда смотрел на них, на их лёгкость, на их касания, в его глазах мелькало что-то - боль, тоска, сожаление. Всего на секунду. Потом маска возвращалась.

Агрессивный и враждебный мир снаружи и внутри. Если силы остаются, меня тоже сохрани. Всё, что вижу, непременно, оно хочет нас убить. Этих мыслей не имеешь только ты.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!