Вернутся к фанфику

Настоящее.

22 февраля 2026, 01:05

Настоящее.

Конец марта.

20:39

Woodz - Drowning.

Отель «Swan Stay Seoul» сиял тысячами огней, отражающихся в хрустальных люстрах и полированном мраморе полов. Воздух внутри был тяжёлым от смеси дорогих духов, мужского одеколона и тех особенных феромонов, что всегда сопутствуют сборищам альф и омег высшего света. Джазовый оркестр играл что-то неуловимо знакомое, но слишком приглаженное, слишком идеальное - как и всё вокруг. Кан Есан стоял у дальней стены, сжимая в пальцах первый за вечер бокал шампанского. Он уже успел сделать обязательный круг почёта - улыбнуться нужным людям, обменяться парой фраз со старыми знакомыми отца, которые помнили его ещё ребёнком и теперь смотрели с той особенной смесью жалости и любопытства, какую приберегают для неудачников из хороших семей. Минги даже не подошёл к нему. Ни разу. Конечно, у него находились дела: японские партнёры, налаживание связей, вездесущий взгляд Кан Рюсана, который следил за каждым шагом потенциального преемника. Есан криво усмехнулся, глядя, как его муж - высокий блондин с длинными волосами - широко улыбается очередному седому японцу в идеальном костюме. Забавно. Отец так печётся о репутации семьи, но позволяет своей женатой омеге заявляться на мероприятия в одиночестве. Ах да, я же не наследник. Просто начальник отдела, которому повезло родиться с нужной фамилией. Горечь плеснула где-то под рёбрами, но Есан привычным усилием надел кукольную маску - спокойное, красивое, безэмоциональное лицо. Именно таким его хотели видеть родители. Именно таким его принимали. Он изменился за эти годы. Сильно. Тело, которое он строил ночами в пустом школьном классе, теперь скрывал идеально сидящий костюм - но мышцы чувствовались даже под тканью. Ни один омега из их круга не мог похвастаться такой физической формой, и Есан знал, что за спиной шепчутся: «Странный», «Сломанный», «Мужчины таких не любят». Ему было всё равно. На нём был идеально скроенный чёрный костюм - строгий, официальный, скрывающий всё, что могло бы выдать в нём омегу. Брюки сидели безупречно, пиджак был застёгнут на все пуговицы, но даже сквозь ткань угадывалась сила, которую он годами вбивал в своё тело. Белая рубашка с атласной лентой, повязанной вокруг шеи - единственная уступка его природе. Лента скрывала шрам от удалённой метки, но в то же время привлекала внимание, заставляя смотреть на то место, где когда-то горела связь с истинным. И серебряная серьга - большая, ниспадающая, единственное украшение, которое он позволял себе. Она покачивалась при каждом движении, ловя свет и напоминая, что под этой холодной маской всё ещё есть что-то живое. Терраса встретила его холодом и тишиной. Мартовский ветер трепал полы пиджака, приносил запах ночного города - выхлопные газы, уличную еду, сырость приближающейся весны. Есан подошёл к перилам, вглядываясь в темноту. Там, вдалеке, возвышалась башня компании «Kang Pharmacy» - самое высокое здание в округе, символ власти его семьи. Ирония заключалась в том, что именно отсюда, с террасы отеля, принадлежащего Канам, открывался лучший вид на эту башню. Её специально построили, чтобы те, кто внутри, могли любоваться своим величием. А он стоял снаружи. Как всегда. Есан сделал глоток шампанского, потом ещё один. Пальцы быстро забегали по экрану телефона, отправляя сообщения Уену: «Он даже не подошёл. Ни разу». Ответ пришёл почти сразу - полный сочувствия, какой-то тёплый эмодзи. Есан хмыкнул и убрал телефон в карман. Уен счастлив. У него есть Юнхо, есть дом, есть тепло. А у меня - только этот холодный ветер и башня, на которую я смотрю уже семнадцать лет. Второй бокал опустел наполовину, когда воздух изменился. Сначала Есан не понял, что произошло. Просто вдруг стало трудно дышать - не от холода, а от чего-то другого. Что-то вторглось в его личное пространство, заполнило лёгкие, заставило сердце пропустить удар. Запах. Кожа. Мускус. Апельсины. Тот самый, что снился ему ночами - тот, что он пытался воспроизвести, чистя по утрам апельсины в своей пустой квартире. Тот, которого не хватало всегда. Есан замер, вцепившись в перила так, что костяшки побелели. Его нюх за эти годы почти атрофировался - после удаления метки он с трудом различал запахи даже в закрытом помещении. Но этот ... этот он узнал бы за километр. Не оборачивайся. Не надо. Этого не может быть. Мысль билась где-то на периферии, но тело уже не слушалось. Оно помнило. Каждая клетка помнила. - Терраса оккупирована или тут можно подышать? Голос. Чуть хриплый, с интонациями, которые невозможно забыть. Голос, который когда-то шептал ему на ухо: «Я люблю тебя». Есан залпом допил шампанское, облизал губы и медленно повернулся. Мир сузился до одной точки. Перед ним стоял Чхве Сан. Изменённый до неузнаваемости - и в то же время тот самый. Высокий, широкоплечий, с фигурой, которая могла принадлежать только альфе, и очень опасному альфе. На нём был чёрный костюм - пиджак расстёгнут, и под ним не было ничего. Ни рубашки, ни футболки. Только голая кожа, смутно поблёскивающая в полумраке террасы. Широкая грудь, рельефные мышцы, ключицы, которые хотелось коснуться. Дерзко. Вызывающе. Дико. Тёмные волосы уложены в небрежный, но продуманный беспорядок. На запястье - массивные часы из матового титана. Но главное - лицо. Острые скулы, чёткая линия челюсти, глаза - тёмные, глубокие, смотрящие так, будто видели Есана насквозь. И губы, тронутые той самой улыбкой, от которой когда-то у Есана подкашивались колени. Ямочки. У него всё ещё есть эти ямочки. Мысль пришла откуда-то из детства, из того времени, когда Сан был ниже его ростом, щуплым и вечно мёрзнущим. Теперь он возвышался над Есаном, и от его взгляда хотелось или броситься в объятия, или встать на колени. Есан создал третий вариант. - К сожалению, я не смогу рядом с вами подышать. - Голос прозвучал ровно, даже холодно, хотя внутри всё дрожало. - Потому оставлю вас здесь одного. Не быть же жадным к этому месту. У меня как раз закончилась выпивка. Он сделал шаг в сторону, к двери. - Есан-а. - Имя, произнесённое этим голосом, остановило его лучше любого приказа. - Не убегай. - Сан шагнул ближе, но не перекрывая путь. В одной руке он держал бокал с виски, в другой - поднос с минеральной водой. - Пять минут. Просто постой здесь. Я не кусаюсь. Улыбка стала шире, его глаза засверкали, и на одно мгновение перед Есаном снова оказался тот мальчишка с крыши. - Вода, - Сан кивнул на поднос. - Ты много выпил. Я заметил. Есан смотрел на него и чувствовал, как ненависть, которую он лелеял, даёт трещину. - Тебе можно убегать, а мне нет? - выдохнул он, и его естественно низкий голос приобрёл резкие, почти стальные нотки. Сан слышал всё. И то, что сказано, и то, что осталось за зубами. Видел, как расширились зрачки Есана, когда тот уловил изменение в его запахе - кожа и мускус стали тяжелее, гуще, в них проступила та самая альфья нота, от которой у омег подкашиваются колени. Есан замер - и тут же возненавидел себя за эту слабость. Сан видел и это тоже. Угол его губ дёрнулся - не усмешка, не улыбка, что-то среднее. Он сделал полшага назад, увеличивая дистанцию, которую сам же сократил минуту назад. Жест уважения. Или стратегии. Или и того, и другого. - Принести шампанское, - повторил он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Голос низкий, с хрипотцой. - Значит, торг уместен? Взгляд темно-карих глаз скользнул по лицу Есана, задерживаясь на прикушенной губе, на побелевших пальцах, сжимающих перила, на коротких волосах, которые так и хотелось растрепать. Сан не двигался с места. Только смотрел. Изучал. Сравнивал каждый миллиметр. - Хорошо. Он развернулся - плавно, без резких движений, чтобы не спровоцировать новую попытку бегства - и тут же замер. Стеклянная дверь на террасу открылась, выпуская наружу двоих. Свет из зала на мгновение ослепил, очерчивая силуэты, но Сан узнал их раньше, чем черты стали различимы. Минги и Хонджун. Первый - в идеально сидящем костюме, с широкой улыбкой на лице, которая не касалась глаз. Длинные светлые волосы рассыпались по плечам. От него пахло солёным бризом, йодистым привкусом моря, но сквозь эти ноты пробивался лёгкий древесный оттенок - будто ветер с соснового берега. Рядом с ним - Ким Хонджун в чём-то настолько эпатажном, что даже в полумраке террасы переливы ткани приковывали взгляд. Его наряд переливался серебром и чёрным, разрывая шаблоны официального мероприятия. Дизайнер что-то говорил, жестикулировал, Минги слушал вполуха, оглядывая пространство. Взгляд Минги нашёл Есана у перил. Потом - Сана, замершего в паре метров от него. Улыбка на лице Минги стала шире. Холоднее. Сан почувствовал, как воздух между ними троими наэлектризовался. Запах Минги - морской бриз, соль и острый, пряный розовый перец - вплетался в атмосферу террасы, смешиваясь с кожей, мускусом и апельсиновой горечью Сана. Гремучая смесь. - Есан-щи, - голос Минги прозвучал ровно, почти ласково, но в нём проскальзывали стальные нотки. - А я тебя ищу. Хонджун-щи хотел обсудить с тобой презентацию на следующей неделе. Он подошёл ближе, останавливаясь ровно настолько, чтобы оказаться между Есаном и Саном. Не касаясь, не угрожая - просто занимая пространство. Собственнический жест, адресованный не столько Есану, сколько альфе напротив. Хонджун, в отличие от Минги, смотрел на Сана с откровенным любопытством. Его взгляд цеплялся за детали - часы, угадывающиеся в нагрудном кармане, голую грудь под распахнутым пиджаком, бокал с виски в руке. И запах. Он явно его чувствовал. - О, у нас гости, - протянул Хонджун, и в его голосе проскользнули игривые нотки. - Не представишь, Минги? Минги не ответил. Смотрел на Сана. А тот смотрел в ответ. На его лице - та самая тёплая, открытая улыбка, от которой глаза становились щелочками, а в щеку так и хотелось поцеловать. Но в глазах - абсолютный, кристально чистый лёд. Он был спокоен. Слишком спокоен для человека, который только что столкнулся с мужем своего истинного на территории семьи Кан. Японцы сделали свою работу хорошо. Проходной билет сработал. - Чхве Сан, - представился он первым, делая лёгкий наклон головы. - Логистика. Мы не пересекались, кажется. Взгляд скользнул мимо Минги, на долю секунды задержавшись на Есане. Только на долю секунды - ровно столько, чтобы тот заметил. Чтобы понял: « Я здесь. Я пришёл. » - Я как раз собирался за шампанским, - он поднял руку с недопитым виски, демонстрируя, что свои напитки у него уже есть. - Терраса большая. Места хватит всем. Он не двигался с места. Ждал. Где-то за спиной, в зале, японские партнёры, подсаженные его людьми, продолжали вести переговоры, создавая идеальное прикрытие. Никто не спросит, как здесь оказался Чхве Сан. У него есть приглашение. Есть контракты. Есть цель. И эта цель стояла в двух метрах от него, сжимая перила до побелевших костяшек. Минги перевёл взгляд с Сана на Есана, потом обратно. В его запахе розовый перец стал резче, острее - неуверенность, смешанная с раздражением. - Шампанское? - переспросил он, и в голосе проскользнула насмешка. - Для моего мужа? - Для вашего супруга, - спокойно подтвердил Сан. - Если он не против. Есан молчал. Только сжимал перила так, что, казалось, металл мог прогнуться под пальцами. Атласная лента на его шее трепетала на ветру, открывая край шрама. Хонджун переводил взгляд с одного на другого, и в его глазах загоралось понимание. Он шагнул ближе к Минги, почти касаясь его плеча. - Минги, - его голос прозвучал тихо, но отчётливо, - японцы, кажется, заждались. А у нас ещё есть время обсудить детали. Сон дёрнул плечом, но не отстранился. Его взгляд всё ещё был прикован к Сану. - Чхве Сан, - произнёс он медленно, будто пробуя имя на вкус. - Наслышан. Ваша компания растёт впечатляющими темпами. - Стараемся, - Сан улыбнулся ещё шире. Тишина повисла между ними, тягучая, как патока. Есан чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Запах Сана заполнял лёгкие, мешал думать, мешал дышать. А рядом стоял Минги, пахнущий солью и розовым перцем, и Хонджун с его ледяными лимонами. - Мой дорогой муж начал искать меня только для чужой презентации, совершенно не касающегося нас человека? - голос Есана прозвучал низко, с лёгкой насмешкой. Он отлепился от перил и медленно подошёл ближе. В каждом движении сквозило напряжение, но лицо оставалось кукольно-спокойным. Есан взял Минги под руку, чувствуя, как тот напрягся под пальцами. Перевёл взгляд с одного альфы на другого, изучая, сканируя. И уловил. Тягучий, сладковатый шлейф лимонов, въевшийся в одежду Минги. Запах Хонджуна - свежий, терпкий, холодный. Он был везде: на пиджаке, на коже, на длинных светлых волосах. Хонджун стоял с безучастной маской, только бровь приподнял - то ли с интересом, то ли с вызовом. А вот Минги ... Минги дрогнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, смешанный с ревностью. Самой настоящей ревностью. Есан почувствовал, как губы сами складываются в горькую усмешку. Четыре месяца я пытался достучаться до тебя. Четыре месяца бегал, искал хоть каплю внимания. А стоило появиться другому альфе - и ты готов рвать и метать. Он посмотрел Минги в глаза. Без ненависти, без злости. Только немой вопрос: « я просто разменная монета для тебя? Способ пробиться к власти? ». Ответ читался в этом дрогнувшем взгляде слишком отчётливо. Есан разжал пальцы, отпуская руку мужа. Не хотел нагнетать. Не здесь. Не сейчас. - Вы явно куда-то торопились, - его голос звучал ровно, почти дружелюбно. - Хочу говорить о работе на трезвую голову. Не буду мешать. Вы всё равно прекрасно знаете, где меня найти. Мы все засиживаемся допоздна. Он сделал паузу. А потом, не сдержавшись, поднялся на носочки и приблизился к уху Минги. Горячий шёпот вибрировал на низких частотах, предназначенный только ему: - Ты мог просто мне всё сказать. Я бы понял. Но ты заставил меня бегать за тобой, думая, что у меня есть шансы. И сам создал себе проблемы, когда мы могли быть на одной стороне. - Быстро прихлопнул мужа по плечу и, стараясь ни на кого не смотреть, отошёл к ближайшей скамье. Опустился на неё, чувствуя, как дрожат ноги. - Жду шампанское, - бросил он в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. Минги замер, явно разрываясь между желанием остаться и необходимостью уйти. Хонджун тронул его за локоть. - Пойдём, - тихо сказал он. - Правда, пора. Минги выдохнул, бросил на Есана последний взгляд и направился к выходу. Хонджун задержался на секунду, оглянувшись на Сана с каким-то странным выражением - не то с любопытством, не то с предупреждением. - Будьте осторожны, Чхве Сан-щи, - тихо сказал он. - Вечер странный. И вышел вслед за Минги. Терраса снова опустела. Только ветер, только далёкие огни города, только Есан на скамье с прямой спиной и дрожащими пальцами. И Сан, всё ещё стоящий у двери с бокалом виски в руке, глядящий на него так, будто это он был тем самым неблаговерным мужем. Он шагнул к Есану. - Шампанское, - голос низкий, чуть хриплый. - Я принесу. В зале было душно, пахло духами и чужими амбициями. Сан лавировал между гостями, не обращая внимания на попытки заговорить с ним. Взгляд сканировал пространство в поисках официанта с подносом. Нашёл. Взял бокал шампанского - не с общего подноса, а тот, что стоял отдельно, для почётных гостей. Высокое тонкое стекло, идеальная ниточка пузырьков. - Чхве Сан. Голос за спиной заставил замереть. Сан обернулся. Хонджун стоял у мраморной колонны, прислонившись к ней плечом. В руке - бокал с чем-то золотистым. На лице - лёгкая, почти скучающая улыбка. - Ким Хонджун, вы хотели что-то еще сказать? - Сан кивнул. - Начальник отдела дизайна, если не ошибаюсь. Вас не успели мне представить. - Не ошибаетесь. - Хонджун сделал глоток, не сводя с Сана глаз. - А вы - тот самый Чхве Сан, который вдруг появился на мероприятии семьи Кан с японскими партнёрами. Интересный ход. - Не понимаю, о чём вы. - Понимаете. - Хонджун улыбнулся шире. - Я тоже много чего понимаю. Например, запахи. Он шагнул ближе. От него пахло лимонами - резко, холодно, предупреждающе, оседая морозом на языке. - На Есане ваш запах. И на Минги ... мой. Забавно, да? Сан молчал. Смотрел в глаза дизайнеру. - Я не враг вам, Чхве Сан, - тихо сказал Хонджун. - Я просто хочу, чтобы вы знали: я за ним присматриваю. За Есаном. Не потому что это в моих интересах следить за якобы противником, а потому что ... - он замолчал, подбирая слова. - Потому что он заслуживает нормальной жизни. А этот брак - фарс и дешевая постановка. По своей природе уж предпочитаю более интересные шоу. - Я знаю. - Знаете? - Хонджун поднял бровь. - Тогда зачем тянули до свадьбы? Сан сжал бокал с шампанским так, что, кажется, стекло жалобно скрипнуло. - Я не тянул. Я ждал, когда смогу вернуться. Хонджун посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул - будто сам себе. - Верю. - Он отступил, освобождая проход. - Идите. Хватит оставлять его одного. Сан развернулся и пошёл к выходу на террасу. За спиной чувствовал взгляд Хонджуна - тяжёлый, оценивающий, но не враждебный. Стеклянная дверь открылась, выпуская его наружу. Есан сидел на скамье, там же, где Сан его оставил. Спина прямая, плечи развёрнуты, но пальцы на коленях мелко дрожали. Он смотрел куда-то в темноту, на башню компании Кан. - Шампанское, - голос Сана прозвучал тихо, почти нежно. Он протянул бокал. Есан повернул голову. Посмотрел на него - долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл взгляд на бокал. Медленно поднял руку. Их пальцы встретились. Ток ударил такой силы, что Есан едва не выронил шампанское. Сан мгновенно перехватил его второй рукой, и в этом движении их лица оказались в опасной близости. Есан видел каждую ресницу Сана, каждую пору на коже, каждую тёмную крапинку в его глазах. И запах. Боже, этот запах - кожа, мускус, апельсины - заполнил всё вокруг, разрывая бетонные стены, которые Есан строил с начала своей жизни. - Ты ... мгх. - выдохнул он, упираясь ладонью в голую грудь Сана, пытаясь отодвинуться. Под пальцами была горячая кожа, и это прикосновение обжигало сильнее любого огня. - Я должен был догадаться. А потом пришла вторая волна. Она ударила откуда-то изнутри, будто выводя организм из спячки. Впервые за семнадцать лет Есан почувствовал свой собственный запах. Виноград бродил, превращаясь в вино, мелисса горчила, и всё это кружило голову сильнее любого шампанского. - Это всё из-за тебя, - прошептал он, отшатываясь и падая на скамью. Бокал чудом уцелел в руке. - Почему ты здесь, когда я наконец-то могу решать за себя?! У тебя было столько времени, но уже поздно! Голос сорвался на крик, переходящий в истерику. Есан задыхался, пытаясь поймать воздух, но каждый вдох приносил только Сана. Алкоголь, феромоны, годы боли - всё смешалось в убийственный коктейль. Он закрыл глаза и дрожал, теряясь в этом водовороте. Живя так долго в холодном сером мире, его затягивает в водоворот красок. Мало кто смог бы выдержать подобный переворот в другую крайность. - Есан-а. Голос прозвучал рядом - спокойный, ровный, как якорь в штормящем море. - Послушай меня. Ты сейчас не можешь уйти. Если выйдешь в таком состоянии в зал, тебя учует каждый альфа в радиусе километра. Ты это понимаешь? - Сан сидел рядом - достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, но не касаясь. Руки он держал на виду, не делая резких движений. Пиджак распахнулся ещё шире, открывая грудь, и Есан с ужасом понял, что не может отвести взгляд. - Я не трону тебя. Клянусь. Просто дыши. Со мной. Смотри на меня. Сан положил ладонь себе на грудь, туда, где под кожей билось сердце. - Смотри. Я дышу. Ты можешь дышать так же. Вдох. Выдох. Есан смотрел на его грудь, на медленно поднимающуюся и опускающуюся ладонь, и вдруг понял, что паника отступает. Запах из детства - тот самый, что приносил покой, - окутывал его, баюкал. Тёплая ладонь ложится поверх его руки. Сан замирает. Физически, полностью - даже дыхание, кажется, останавливается на мгновение, даже сердце пропускает удар, прежде чем возобновить свой бешеный бег где-то в горле. Пальцы Есана сжимают его ладонь, ту самую, что он положил себе на грудь, и это касание - осознанное, ищущее, не случайное - выбивает из колеи сильнее, чем любой удар, чем любая боль, чем долгие года разлуки. Под его пальцами - горячая кожа Сана, под которой бьётся сердце. Под пальцами Сана - холодная ладонь Есана, которая медленно согревается от этого контакта. Как же сильно он поменялся. Но Есан тоже. Сан смотрит на него и видит то, что скрыто от посторонних глаз: за этой жёсткой линией губ, за этими пустыми глазами, за этой бронёй, которую Есан годами выращивал на себе, как вторую кожу, - там всё ещё есть он. Тот самый мальчишка с крыши, который улыбался ему в звёздном свете. - Меня все учуют? - спросил он тихо. Голос тихий, хриплый после истерики, но в нём уже проступают знакомые нотки - тот самый Есан, который умел держать лицо даже когда мир рушился. Тот самый Есан, который в шестнадцать лет смотрел на свою постриженную голову в зеркале и улыбался новой, холодной улыбкой. - Да. - Впервые за тридцать лет. Сан смотрит, как меняется выражение его лица. Паника отступает, уступая место чему-то другому - расчёту, решимости, тому самому холодному огню, который всегда горел в глазах Кана Есана, когда тот собирался идти напролом. Этот огонь Сан видел лишь однажды - в ночь на крыше, когда Есан согласился на метку. Сейчас он видит его снова. - Подожди. Слово вырывается раньше, чем Сан успевает его остановить. Оно срывается с губ, обжигая горло, повисая в холодном воздухе террасы. Он сжимает пальцы в ответ - осторожно, бережно, давая Есану возможность вырваться, если тот захочет, если передумает, если эта хрупкая нить доверия, только-только начавшая восстанавливаться, снова оборвётся. Есан резко встаёт. Сан поднимается следом, не отпуская его руки. - Куда ты? Вопрос глупый, и Сан это понимает. Глупый до невозможности, до смешного, до боли. Но видеть, как Есан, только что дрожащий в его руках, с глазами, полными такой отчаянной, такой древней боли, собирается выйти в зал, полный альф, с запахом, который теперь бьёт на километр, - это выше его сил. Это выше всего - отпускать в неизвестность снова. - Ты не можешь просто ... - он делает шаг, оказываясь рядом, но не перекрывая путь. Голос понижается до шёпота, почти умоляющего, и Сан ненавидит себя за эту мольбу, но не может её остановить. - Есан-а, там десятки альф. Там твой отец. Там люди, которые с радостью используют любой намёк на слабость. Если ты сейчас выйдешь ... Он не договаривает. Не нужно. Есан и сам всё знает - лучше, чем кто-либо. Он тридцать лет прожил в этом аду. Он знает каждый камень, каждую трещину, каждую ловушку. Сан стоит в полушаге, всё ещё держа его за руку - или Есан держит его, уже непонятно. Границы стираются, смешиваются, как их запахи. Запах кожи и мускуса вокруг них переплетается с виноградом и мелиссой, создавая тот самый коктейль, от которого у любого проходящего мимо подогнулись бы колени. Этот запах - приговор. Этот запах - знак. Этот запах кричит на весь мир: «мы принадлежим друг другу. » Взгляд темно-карих глаз впивается в лицо Есана, ища хоть какую-то реакцию, хоть проблеск, хоть намёк на то, что его слова услышаны. - Только не один. Пожалуйста. - Тебя и так много сейчас на мне. Есан вздрагивает, будто от холода, хотя дело совсем не в мартовском ветре. Он приподнимает руку, подносит запястье к лицу, принюхивается к собственной коже. Жест такой интимный, такой отчаянный, что у Сана перехватывает дыхание. Их запахи уже начали смешиваться. Человек с хорошим нюхом сразу поймёт, что между ними ничего не было - во всяком случае, ничего физического. Но любой невежа, любой рецессивный альфа, любой, кто захочет увидеть грязь там, где её нет, сочтёт это доказательством. Доказательством близости. Доказательством измены. Доказательством того, что Есан - всё та же разменная монета, только теперь с чужой пробой. - Почему ты думаешь, что можешь что-то мне говорить? - Голос Есана звенит, как натянутая струна. - Я уже пошёл на большие уступки, не выгнав тебя отсюда. Ты же прекрасно знаешь, какие слухи пойдут, стоит мне заявиться с твоим запахом. Зря ты вернулся в Сеул. Это особенная жестокость. Она приходит внезапно, как удар под дых, и Сан физически чувствует, как каждое слово оставляет синяки где-то внутри - там, куда никто не видит. Но внешне - ни единой морщинки на лице. Только желваки на скулах чуть заметно напрягаются. Только пальцы, которые он разжал, позволяя Есану уйти, сжимаются в кулаки, спрятанные в карманах. Я заслужил это. Каждое слово. Каждую букву. Я заслужил. Есан прикусывает губу - тот самый жест, который Сан помнил все эти годы. Тот самый жест, который означал, что внутри идёт борьба. Медленно, очень медленно, будто каждый шаг даётся с нечеловеческим усилием, он двигается в сторону входа. - Хотя бы дай мне проводить тебя до выхода. Или найди Хонджуна - он дизайнер, у него должны быть нейтрализаторы. Он ... он не враг. Есан прикусывает губу - тот самый жест, который Сан помнил все эти годы. Тот самый жест, который означал, что внутри идёт борьба. Медленно, очень медленно, будто каждый шаг даётся с нечеловеческим усилием, он двигается в сторону входа. А потом вдруг смеётся. Коротко. Горько. Почти истерично. - Просить помощи у любовника мужа? Ха-ха. Я хочу проверить, насколько мой муж бесполезный и защитит ли он меня, если не занят более важными делами. Что угодно важнее меня … но мне интересно покажет ли он это на глазах у всех. - Он оборачивается на пороге. В его глазах - вызов и боль, перемешанные в такой пропорции, что невозможно отделить одно от другого. - Ты можешь вмешаться только, если они тронут меня. Но держись подальше. Дверь открылась, впуская Есана в зал. И мир для Сана сжался до одной точки - до фигуры в белой рубашке и атласной ленте, исчезающей в море света, музыки и чужих взглядов. Он вошёл в зал, и мир замер. Запах - сочный, пьянящий, невозможный - вплыл вместе с ним, заполняя пространство быстрее, чем джазовая мелодия. Люди оборачивались. Альфы замирали с бокалами в руках, их ноздри раздувались, инстинкты включались раньше мозга. Беты тёрли виски, не понимая, что происходит. Омеги в углах зала прижимали ладони к шеям, реагируя на чужую течку - а это именно так пахло сейчас: предтечное состояние, пробуждение после долгой спячки. Есан шёл сквозь толпу, чувствуя на себе десятки взглядов. Те самые люди, которые шептались у него за спиной: «бракованный», «бесполезный», «мусор», - теперь смотрели на него с чем-то похожим на непринятие. Ваш мусор среди вас. Сан стоит неподвижно. Считает. Один. Два. Три. Запах Есана - яркий, пьянящий, невозможный после стольких лет тишины - вплывает в зал вместе с ним. Сан чувствует, как меняется атмосфера даже здесь, на террасе, через стекло. Как затихают разговоры. Как головы поворачиваются в сторону двери. Как альфы в зале начинают нервно оглядываться, их ноздри раздуваются, инстинкты включаются раньше мозга. Четыре. Пять. Шесть. Внутри Сана поднимается тёмная, тяжёлая волна. Та самая, что заставляет альф сжимать кулаки и скалиться. Та, что шепчет: « моё. защищать. убивать ». Он давит её. Заталкивает глубоко, в самый низ живота, приказывает себе ждать. Смотреть. Не двигаться. Семь. Восемь. Девять. Он видит сквозь стекло, как Есан идёт сквозь толпу. Прямо. Гордо. Спина - струна, плечи расправлены, подбородок поднят. Королевская осанка, которой позавидовал бы любой аристократ. Люди расступаются перед ним - не потому, что узнают, не потому, что боятся, а потому что запах бьёт наотмашь, заставляя альф инстинктивно отшатываться или, наоборот, делать шаг вперёд. Сан видит, как некоторые из них - молодые, неопытные, глупые - подаются вперёд, притянутые этим пьянящим ароматом. Видит, как их партнёры хватают их за руки, одёргивают, шипят что-то предостерегающее. Есан не смотрит на них. Он смотрит прямо перед собой, туда, где у дальнего столика стоит Минги. Десять. Минги стоит у дальнего столика с японскими партнёрами. Рядом с ним - Хонджун, который что-то говорит, жестикулирует, явно пытаясь удержать внимание делегации. Минги поворачивает голову. Видит Есана. Видит, как люди оборачиваются. Чувствует запах. Его лицо меняется. Сан, даже сквозь стекло, даже на расстоянии, видит эту метаморфозу. Сначала - удивление. Потом - узнавание. Потом - страх. Короткий, почти неуловимый, но совершенно реальный страх альфы, который вдруг понимает, что его удобный, тихий, беззапаховый брак только что превратился в нечто совершенно иное. Хонджун рядом с ним замирает. Его ноздри тоже раздуваются - он чувствует. Он не может не чувствовать. Но в отличие от Минги, на его лице не страх, а любопытство. Холодное, профессиональное, почти хищное. Сан сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Кровь выступает на коже, но он не чувствует боли. Только одно: если они тронут его ... Он не вмешается. Не посмеет. Обещал. Но если хоть один альфа приблизится к Есану ближе, чем позволено - если хоть одна рука коснётся того, что принадлежит ему, - клятва, данная на крыше, будет исполнена любой ценой. Он ждёт. Смотрит. Считает удары собственного сердца, которые эхом отдаются в висках. Запах апельсинов вокруг него сгущается, становится почти осязаемым - горьким, терпким, режущим. Кожа и мускус уходят на второй план, уступая место цитрусовой кислоте, которая стелет по полу террасы, просачивается сквозь щели стеклянной двери, добирается до зала. Предупреждение. Для всех. Есан остановился в центре зала, встретившись взглядом с Минги. Тот стоял у бара, рядом с Хонджуном, и явно не ожидал такого поворота. - Милый ... - голос Есана прозвучал низко, чуть хрипло, и он специально добавил в него капельку нежности. - Я перепил. Мне плохо. Хочу домой. В зале повисает тишина. Даже джаз, кажется, стихает. Минги смотрит на него. В его глазах - паника. Настоящая, животная паника альфы, которого разрывает между долгом и желанием. Его ноздри раздуваются - он чувствует запах. Чувствует виноград, брожение, те самые ноты, от которых у любого альфы подгибаются колени. Но вместе с этим - кожу и мускус. Апельсиновую горечь. Запах другого альфы, въевшийся в кожу его женатого омеги так глубоко, будто они провели вместе не минуты, а часы. - Я ... - голос Минги срывается. Он прокашливается, пытается взять себя в руки. - Есан-а, может, присядешь? Я принесу воды... Жалкая попытка. Все в зале понимают, что это отговорка. Все видят, как взгляд Минги скользит куда-то за спину Есана - туда, где у бара стоит Хонджун с идеально ровной спиной и непроницаемым лицом. Хонджун не двигается с места. Только пальцы, сжимающие бокал, чуть белеют на костяшках. Он смотрит на Минги в упор - и в этом взгляде нет мольбы, нет требования, только ожидание. Решай. Минги смотрит на Хонджуна. Потом на Есана. Потом снова на Хонджуна. Время тянется бесконечно. И вдруг Минги улыбается. Широко, открыто, той самой улыбкой, которой он очаровывал японских партнёров весь вечер. Разворачивается к Есану, берёт его за обе руки, сжимает - почти нежно. - Милый, ну что ты, - голос громкий, рассчитанный на аудиторию. - Конечно, поедем домой. Как я мог оставить тебя в таком состоянии? Он подносит руки Есана к губам - короткий, демонстративный поцелуй в костяшки. Жест, от которого у Сана за стеклом темнеет в глазах. - Я просто думал, ты не хочешь пропускать самое интересное, - Минги продолжает играть, не отпуская рук. - Но если тебе плохо - мы уезжаем. Сейчас. Он обводит взглядом зал - быстрым, цепким, фиксируя реакцию. Кто-то из японских партнёров одобрительно кивает - «хороший муж, заботливый». Кто-то из старых знакомых семьи Кан переглядывается - «странно, а говорят, у них фиктивный брак». Хонджун за спиной Минги медленно, очень медленно ставит бокал на столик. Лицо - маска. Только желваки играют. Минги не оборачивается. Не смотрит на него. - Сон Минги-щи. Голос Кан Рюсана разрезал тишину, как нож. Отец Есана - высокий, сухой, с лицом, высеченным из гранита, - остановился в двух метрах от них. От него пахло хвоей - густой, тяжёлой, доминантной. - Нас ждут переговоры, мы не закончили. Минги замер. Рюсан перевёл взгляд на сына. В его глазах мелькнуло отвращение - Есан знал этот взгляд слишком хорошо. - А ты, - процедил он сквозь зубы. - В моём отеле. С этим запахом. Ты хоть понимаешь, что устроил? Есан замирает. Каждая его клетка пропитана страхом и многолетними травмами. Этот мужчина унижал его за комплексы, а сейчас, когда он снова приобрёл запах, всё равно провинился. Ему невозможно угодить. Младший Кан делает неряшливое движение, чтобы поклониться в приветствии. Пусть тело отказывается слушаться. Он ощущает, как запах отца - ель и мелисса, смешанные с недовольством - начинает душить. - Приветствую, отец, - голос дрогнул, но он заставил себя говорить. - Что я сделал не так? Наконец-то я перестал быть бесполезным, и вы отныне можете понадеяться на внука. Но я понял свой недочёт, что отвлекаю от дел. Он скоро вернётся. Внутри разливается усмешка. Рука Минги напряглась от слов. Неужели он забыл про супружеский долг? Единственное, что требовалось от них - наследники. Хоть оба знали, что этого не будет. Но Есан в свою очередь не пренебрегал и пытался, проблемы исходили от альфы. Раньше Сон мог отмахиваться, что ждёт течку. А теперь у него новая отмазка - работа. Омеге приходится прижаться поближе и передать информацию, чтобы в их постановке не было разногласий. Ибо ему все нужно продолжать притворяться пьяным, пусть это и было правдой. Но позволяет к себе обнять куда крепче на глазах двух ревнивых альф, вне этой сцены. - Просто доведи меня до лифта, - прошептал Есан ему на ухо, прижимаясь к плечу. - А дальше я справлюсь. Мы же хорошо играем парочку, да? Стекло двери холодит лоб Сана, хотя он не помнит, как прислонился к нему. Он видит, как они уходят. Как Минги почти тащит Есана через толпу, как люди расступаются перед ними, как Хонджун провожает их взглядом, полным непроницаемой тьмы. Потом Сан срывается с места. Служебная лестница пахнет бетоном, чистящими средствами и сыростью - контраст с духотой банкетного зала разит наотмашь. Сан летит вниз, перепрыгивая через две ступеньки, и даже не сбивает дыхание. Тридцать лет, годы тренировок, постоянный контроль - тело работает как часы, даже когда внутри всё кипит. Запах апельсиновой горечи стелется за ним шлейфом, въедается в бетон стен. Парковка отеля - подземная, на минус втором этаже, куда ведут лифты для почётных гостей. Сан вылетает из двери служебного выхода за тридцать секунд до того, как створки лифта разъезжаются. Он ныряет за бетонную колонну, прячась в тени. Сердце колотится где-то в горле, но тело уже берёт под контроль - дыхание ровное, пульс замедляется, глаза фиксируют каждую деталь. Лифт открывается. Первым выходит Минги - высокий, блондин, длинные волосы рассыпались по плечам, в движении чувствуется нервозность. Его запах долетает до Сана даже сквозь расстояние - в его запахе чувствуется нестабильность, нервозность - и под ними всё тот же солёный лесной воздух, что делает его чужим и одновременно смутно знакомым. Минги ведёт Есана под руку - жёстко, почти собственнически, но в то же время осторожно, будто боится сломать. Провожает к выходу с парковки, к лифтам, ведущим наверх, в холл отеля. Есан идёт рядом - походка чуть неуверенная, короткие волосы взлохмачены ветром, серебряная серьга покачивается. Виноград и мелисса вокруг него - пьянящая волна, и сквозь неё отчётливо проступает апельсин. Мой запах, - мысль приходит тёмная, удовлетворённая. Минги останавливается у лифтовой зоны. Нажимает кнопку вызова. Створки открываются почти сразу. Минги отпускает локоть Есана. Поворачивается к нему, проводит рукой по лицу - жест усталости, смешанной с чем-то ещё. - Слушай ... - голос тихий, почти виноватый. - Я не знаю, что там у тебя с этим Чхве, и знать не хочу. Но если отец узнает, что ты в таком состоянии шлялся по отелю с запахом другого альфы ... Он замолкает, смотрит на Есана. В его запахе розовый перец колеблется - нестабильность, нервозность. - Просто садись в такси и езжай домой. Я разберусь и приеду позже. - Минги проводит рукой по волосам, откидывая длинную чёлку с лица. - И ... прости, что втянул тебя в это. Всё это. Он кивает на лифт, предлагая Есану заходить. - И что? - голос Есана звучит ровно, но в нём проскальзывают стальные нотки. - Ты даже не хочешь сказать ничего про мой запах? Минги замирает. - Ты тоже пахнешь другим альфой. Чем я хуже тебя? - продолжает Есан, глядя ему прямо в глаза. - Совсем не думаешь, находясь на работе. Я понимаю, что тебе не нужен, но ты подставляешь нас двоих. Пользуйтесь блокаторами, иначе из всех нас первой жертвой станет Хонджун. Он улыбается - пьяной, горькой улыбкой. Минги бледнеет, потом вспыхивает. - Есан, я ... - Не извиняйся. - Есан машет рукой. - Тебе теперь терпеть моего папашу. А он точно не оставит тебя без намёков пользоваться моим состоянием. Можешь ехать с Хонджуном к нам домой, только на разных машинах, чтобы не оставлять подозрений. Я буду в другом месте. Он разворачивается и идёт к выходу с парковки. Минги остаётся стоять у лифтов, глядя ему вслед. Створки лифта открываются и закрываются, забирая альфу. Парковка пустеет. И вдруг Есан останавливается. Медленно, будто принимая важное решение, подносит руки к шее. Пальцы нащупывают узел атласной ленты - белой, впитавшей его запах за весь вечер. Одним движением он развязывает её, снимает. Лента падает на бетонный пол. Есан даже не оборачивается. Достаёт наушники, вставляет в уши, и идёт к выходу на улицу. Его шаги затихают, стеклянная дверь открывается, впуская поток холодного мартовского воздуха - и закрывается, отсекая его от парковки. Сан стоит неподвижно. Запах Есана всё ещё здесь - въелся в бетон, в воздух, в ленту, которая лежит на полу в пяти метрах от Сана. Он знает, что я здесь. Мысль приходит холодная, отчётливая. Есан не мог не чувствовать его запах. Не мог не знать, что Сан где-то рядом. И лента - этот жест - был для него. Сан выходит из-за колонны. Идёт медленно, не сводя глаз с белой полоски атласа на сером бетоне. Останавливается над ней. Смотрит вниз. Запах с ленты бьёт в лицо - концентрат винограда и мелиссы, смешанный с апельсиновой горечью. Их запах. Смешанный. Единый. Сан наклоняется. Подбирает ленту. Атлас скользит между пальцами - холодный, гладкий, пропитанный тем, от чего у Сана подкашиваются колени. Он сжимает её в кулаке, подносит к лицу, вдыхает. Глаза закрываются сами собой. Семнадцать лет. Когда он открывает глаза, в них нет больше той ледяной маски, которую он носил весь вечер. Только что-то тёмное, глубокое, почти отчаянное. Сан убирает ленту во внутренний карман пиджака - туда, где лежат отцовские часы. Рядом с сердцем. Разворачивается и идёт к выходу на улицу. Входит в ночной Сеул. Мартовский воздух холодит лицо, но Сан не чувствует этого. Взгляд сканирует улицу - пустую, освещённую фонарями, с редкими прохожими. Вдалеке, метрах в ста, он видит фигуру. Идёт не спеша, в наушниках, руки в карманах, короткие волосы развеваются на ветру. Сан не двигается с места. Стоит у двери, сжимая в кармане ленту, и смотрит, как Есан удаляется в ночь. Достаёт телефон. Набирает сообщение:« Отменить слежку. Сам прослежу.» Отправляет. Убирает телефон. И идёт следом. На расстоянии. Не приближаясь. Не нарушая обещания. Но не отпуская. Ночной Сеул дышит холодом и неоном. Сан держит дистанцию ровно настолько, чтобы не потерять фигуру впереди, но не приближаться настолько, чтобы его присутствие стало очевидным. Это танец, который он оттачивал годами - быть рядом, оставаясь невидимым. Сейчас, в пустынных мартовских улицах, это почти смешно. Есан идёт в наушниках, не оглядываясь, и Сан мог бы шагать в десяти метрах за ним - и тот бы не заметил. Но он не рискует. Держит полсотни метров. Следит за светлыми волосами, за развевающейся на ветру белой рубашкой, за тем, как Есан иногда покачивается - алкоголь всё ещё в крови, холодный воздух только бодрит, но не отрезвляет. Запах апельсинов за спиной Сана почти исчез - растворён в городской вони выхлопных газов и уличной еды. Только в кармане, где лежит белая атласная лента, всё ещё пульсирует тепло. Сан касается её пальцами через ткань пиджака. Якорь. Есан заходит в круглосуточный магазин. Сан останавливается у автобусной остановки напротив, прячась в тени навеса. Видит сквозь стекло, как Есан идёт между стеллажами - уверенно, будто знает этот магазин. Берёт с полки бутылку шампанского. Потом чипсы. Ещё что-то - шоколад? Сан не видит, но воображение дорисовывает. « Зачем ещё шампанское? Ты и так пьян. » Мысль колючая, беспокойная. Сан сжимает челюсть, заставляя себя не двигаться с места. Есан расплачивается на кассе - Сан видит, как он достаёт карту, как кассирша, молоденькая девушка, смотрит на него с любопытством. Красивый мужчина поздно ночью в мятом костюме с бутылкой шампанского - история не новая, но взгляд цепляется. Есан выходит из магазина. Идёт дальше. Сан следует за ним. Отель, куда Есан заходит, Сан замечает сразу - вывеска старая, неоновая, с перегоревшими буквами. «Мотель Сансу» - дешёвый, обшарпанный, из тех, где сдают комнаты на часы и не спрашивают документы, если заплатить наличными. Сан замирает на противоположной стороне улицы. Смотрит, как Есан толкает дверь. Как исчезает внутри. Секунда. Две. Три. В окне первого этажа загорается свет. Потом гаснет - значит, комната не на первом. Сан поднимает взгляд выше. На третьем этаже загорается окно. Тусклое, жёлтое, с дешёвыми занавесками, которые даже не сходятся. Силуэт проходит мимо окна. Останавливается. Потом исчезает в глубине комнаты. Сан стоит неподвижно. Руки в карманах сжаты в кулаки. В правом - телефон, в левом - белая лента, которую он так и не выпустил. « Он в порядке. Он в отеле. Он купил шампанское, он будет пить один, в этой дыре, где стены в плесени, а замки меняли, наверное, ещё в девяностых. » - Сан делает шаг вперёд. Замирает. - « Я обещал. Только если тронут. » Ещё шаг. Уже на проезжую часть. Машина сигналит - Сан даже не оборачивается. Он переходит дорогу. Останавливается у входа в мотель. Стеклянная дверь грязная, ручка липкая от тысяч чужих ладоней. Внутри, за стойкой, дремлет пожилой мужчина. Телевизор в углу показывает что-то чёрно-белое. Сан стоит снаружи. Смотрит на дверь. На окно на третьем этаже. Запах апельсинов вокруг Сана - густой, тяжёлый, почти осязаемый. Тревога. Беспокойство. Желание войти, подняться, проверить, убедиться, что дышит, что с ним всё в порядке, что эта дыра не рухнет ему на голову. Сан достаёт телефон: « Номер комнаты 307. Проверить владельца мотеля, страховку, пожарную безопасность. К утру отчёт. » Отправляет. Убирает телефон. Он смотрит на окно. Ждёт. А затем улыбается от мысли, что за несколько лет впервые находится так близко. Ночь длинная.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!